Помогите Тесс

Вон она стоит.
Невозмутимая, уверенная в своей  силе.
Истинная красотка, непобедимая блондинка. Я-то знаю,  какого она о себе мнения. 
Я помню, да.  С детского сада, когда  мы были  подружками, я ее чувствую, как себя. Насквозь вижу всю.
Такую лакированную и  лосняющуюся.
 
Тесс стояла  недалеко от входа,  в группке людей. Как обычно, толпа фанатов вокруг, все  на ее фоне мутные какие-то, словно выкрашены серым. Незаметные, размазанные, как фон. Всего лишь фон для блестящей нее,  вообще не важно, какого роста и  как одеты, какие у них там имена и регалии. 
Она  выделялась среди них,  первой и единственной бросалась в глаза и свет ее, как обычно, затмевал всех.
Так всегда было,  с детства и всю юность, когда мы  еще были подружками.
 
Тесс словно почувствовала, что на нее смотрят. Повернулась, словно случайно скользнула  взглядом: 
-Хайди! —    радостно   вспыхнула, - Ха-айди-и,  боже мой, как хорошо, что это ты! Иди же сюда, иди!
Развернулась навстречу мне, раздвинула окружающих, в два прыжка подскочила, обняла.   Защебетала, не обращая внимания на выражение моего лица.
-Я так рада, что ты здесь! Я совсем одна, представляешь! Так здорово, что  ты составишь мне компанию! — прижалась щекой, чмокнула пару раз. Взъерошила  мои локоны, лямку стащила с плеча, перекосив платье.
 
- Какая встреча! —  подыграла я ей,  чертыхаясь про себя, поправила бретельку, одернула платье,    пытаясь как бы невзначай проехать букетом по ее    светлому платью, —   Какой сюрприз! Я тоже, представляешь,   иду и думаю: что я там буду делать одна, как дура, слоняться неприкаянно…
Тесс улыбается мне, я улыбаюсь ей. Мое  негодование понемногу начинает таять. Она не обратила внимания, а я  вижу  пятна которые оставили стебли  моего букета на ее одежде. Влажные, рваные, потихоньку расплывающиеся на ткани, ей почти незаметные, что еще радостнее. И поверх этой влаги то ли пигмент от  лепестков, то ли  пудра от пыльцы,  что-то бледно-цветастое —  по любому высохнет грязью на  идеально струящемся шелке. Думаю, и потом не отстирается. Ну… не все ж  быть великолепной. Некоторые изъяны только придают шарма — пролетает у  меня в мыслях злорадно.
 
Так ей и надо.
Так ей и надо!
 
Мы до школы были не разлей вода.   Подружки - почти  близняшки.   Роднее сестер. Милее родственников. Беляночка и Розочка.
Мы и сейчас остались Беляночкой и Розочкой.  Она эталон красоты, самая что ни на есть   блондинка,  знаменитая на  полгорода. Блогер,  модель,  дочь богатеев. 
Я — была бы ей под стать… кто еще ей был бы под стать? Звезда местного  телевидения, певица, актриса. У меня уже пара книг и  свое пиар- агенство.   Ни одного дня не  проходит, чтобы в местном  интернете не сияли мои фото (ее тоже, впрочем)  —   на открытии, на закрытом показе. Нескончаемая череда  событий местного масштаба: встреча знаменитого гостя, интервью, фестиваль,  марафон,   праздник за праздником, интервью за интервью.
Искрящаяся, всем на зависть, яркая,  красивая жизнь.
 
Мы бы и сейчас были  не разлей вода.
Если бы не Пупс.
 
Сказка проста, как  деревянная разделочная доска. Треснувшая посередине.
Сначала он  повстречался со мной, говоря, как любит меня.
Потом оказалось, что он встречался еще и с ней, говоря, как любит ее.
 
В один нисколько не прекрасный день мы  случайно обнаружили, что он встречается с нами обеими.
Нет, дружеского разговора не получилось. Блондинка с брюнеткой не собирались дипломатично разрулить проблему, сцепились на радость  Пупсу, да. 
Вовремя остановились, словесная битва  бушевала  при нем,  хватило ума.  Но потом, встретившись уже без него —  мы сцепились по настоящему. До  ран  и синяков.
Тесс  после той схватки отлежала в  больничке, помню.
 
Из всего, что мы вынесли из драки полезного, была только одна мысль: он беззастенчиво и нагло врал обеим, что любит каждую из нас. И каждую -  до умопомрачения. А потом так же дерзко улыбаясь, почти смеясь в лицо  нам обеим, заявил, что не может выбрать, слаб.   
 
Мы с  Тесс так и не нашли единого знаменателя. Каждая была уверена абсолютно непоколебимо: вот так до умопомрачения он любит именно ее, а другую просто утешает, чтобы не расстраивалась.
Даже нанесенные физические раны не убедили ни в чем, каждая осталась при собственном мнении.
 
Ну вот...  в общем, дружба тогда и закончилась.
А пару недель назад Пупс разорвал со мной.  Буднично так, просто. Вновь и вновь повторяя, что до умопомрачения болен мной, но не может бросить ее — она же не переживет, бедняжка, а я — сильная. И остался с ней.
 
Вот она стоит. Красивая, тонкая, звенящая.  Вся такая уверенная в себе.  Брови идеальной дугой, прическа с идеальным блондом, волосинка к волосинке, вся  копна длиной в полметра.
Ключицы,  руки, как у балерины. Полупрозрачный наряд,  тонкие лямки, воздушная ткань.  Нежная, чуть тронутая загаром кожа.  Платье-комбинашка, как положено комбинашке - на голове тело. А что, когда есть чем похвастаться — почему бы и не похвастаться. Не  единым Пупсом…
 
Толпа ахнула,  расступилась, словно море перед Моисеем. В  коридорчике между людьми, в образовавшемся проходе  показался Пупс.
Я дернулась внутри. Смогла бы — обернулась  бы птицей и улетела, но  не птица  же — застыла на месте статуей. Только   в животе все сжалось в клубок, затянулось в морской узел.  Дерг, еще раз дерг — чтобы наверняка. Дыхание остановилось, сердце замерло, мозг оторопел и отключился.   Я сглотнула от неожиданности,  стою, жду, рука окаменела,  не закончив движения. Но понимаю, ничего нельзя выдать внешностью. Стою, жду, вдруг само отпустит.  Обездвижила лицо. Замерла.

Я умею держать лицо. Умею, да. Я научилась.
Судя по фоткам и стоп-кадрам в интернете, я делаю это в совершенстве.
Глаза, губы, черты лица,  взгляд, осанка, посадка головы — все идеально выверено, отрепетировано, повернуто фотогеничной стороной к зрителю. Вечный,  слегка надменный, спокойный  и  умный взгляд. Уверенной,  знающей себе цену брюнетки.
Кто бы только знал, что под этой маской.
 
Пупс  был непредусмотренной опцией. Я не планировала его здесь застать. Дура, знаю же, что он тоже бывает на всех знаковых мероприятиях!

Никогда не спрашивала себя, что это за наваждение. Даже не разбиралась в причинах.  Просто принимала его, как  человека-катастрофу. Человека-  бурю, ворвавшуюся в мою жизнь. 
Я не знаю, почему я готова из-за него на все.  До сих пор.
Я не знаю, почему было так больно его терять. Невозможно без него. Немыслимо. До сих пор.
Я вообще понятия не имею, какие эндорфины тут сработали, какие медиаторы и гормоны, какие детские травмы, но черт побери… если бы он хотя бы взглядом поманил… я бы пошла, честное слово…
Он пружинистой походкой  направлялся к  сцене,  случайно бросил  взгляд на толпу и где-то посередине своего пути  отклонился. Свернул  — к той серо-невнятной кучке с  солнцеликой Тесс посередине .  Почти подпрыгнул к ней,  приобнял, шепнул что -то в висок. Поцеловал   туда же, потом в щеку, потом в губы,  ручку ее поднял, поднес  картинным жестом к  своим губам.  Приобнял. Попозировал с ней в обнимку пару секунд перед фотоаппаратами, взявшимися ниоткуда.   И,    обменявшись с ней  взглядами, какими могут обменяться только самые романтичные любовники в самый романтичный период их  любви,  в два шага  допрыгнул до сцены.
 
 
Народ  разлился по рядам, расселся.
Я, в общем тоже —  поток увлек меня куда-то там на мои места, согласно билетам. 7 ряд, 14 место,   я даже не считала. Я, не спускала глаз с Тесс.
В груди была раззявленная рана, словно появление Пупса   пульнуло в меня ядром, разворотив  пол грудной клетки.
Но винила я не его. Винила я ее. Во всем. Во всем.
Эту ее видимую нежность. Обманчивую хрупкость , блондинистость и   абсолютную, непоколебимую уверенность в себе.
 
Все смотрели на  сцену. Я — на нее.
Не в силах оторвать глаз.
 
Ненависть зрела  в моей груди. Под тонкой  нежной тканью  вечернего, такого гламурного, в кружевах и разрезах,  наряда,  над этими тонкими полосками кожи,  изображающими из себя туфли и над этими высоченными шпильками,  где-то под блестящими камушками,  посаженными   в перстень,   в колье и серьги, стоимостью в  хорошую квартиру.
 
Гнев горел внутри. Кипел, шипел тихо, рос и булькал.   Сдержанно. Неумолимо наращивая свою силу и свою мощь. Там, глубоко, под оковами, под покровами. Невидимый пока и не слышимый.
 
На сцене о чем-то ворковали, изредка поглядывая наверх, я уже и не прислушивалась, о чем. 
Презентация  проводилась в шикарном месте. На крыше  модного  небоскреба.  Открытое пространство, бесконечное небо над головой, скоро будет в звездах, луна уже  вылупилась   прямо над нами.  Где-то вблизи -  купола храмов, кажется, рукой протяни.  Вокруг крыши, крыши, красивые, бесконечные, друг в друга перетекающие склоны.   Пики. Шпили.  Мансарды. Огоньки  в окнах. Сплошной романтик.
 
На сцене куражились. Смеялись, шутили.   Речь журчала,    струилась  бесконечно. Реклама  прославляла  проплаченное.
В  медленно темнеющем воздухе никто не заподозрил подвохов погоды. Никто не заметил ненастья, все приняли надвигающуюся темноту за банальные сумерки.
Вдруг в тишине...   в условной тишине, конечно, сквозь мерное дыхание зрителей и  предполагаемые речи  главных героев микрофоны  засбоили.
Подбежали техники, подкрутили что-то. Публика даже не напряглась — бывает, железяки, что с них возьмешь. Вроде бы нормализовали все. Ан  нет, минут десять прошло - опять засбоили.
Скрип. Звон,  высокий, противный. Словно предупреждает, словно  дергает за какие-то мерзкие,  дерзкие струны.  Особо впечатлительные заморщились нервно,  заткнули уши.
Тесс только  бровью повела — я видела.
Капнуло сверху. Никто и не заметил. Подумали — показалось.
 
Техники вновь повскакивали со своих мест, рванули  исправлять.
Пока ковырялись с микрофонами,    коротнуло справа.
Искры рассыпались  фонтаном вверх. Так красиво, словно запланировано. Публика стала оглядываться вокруг —  вдруг и прямь запланировано?
 
Искры  от очередного фонтана взвились вверх, рассыпались  наглым веером, опустились с тихим шипением,  кому на плечи — взвизгнули, кому на  одежду — пшикнули, некоторые  - на  пластиковую мебель. Зашипели угрожающе,  мерцая, гася себя при приземлении, извиваясь,  умирая. Одна из ножек  стула подо мной пошла кучерявиться кружевными краями,  растущими плавленными дырочками по всей своей толще.
Сидящая дама впереди  ойкнула, подскочила,   на другом краю ряда ее   визг подхватила другая.   Фейерверки, будто почувствовав поддержку еще раз прыснули искорками, уже в других местах. Где-то высоко вдали глухо хрохотнуло. Микрофоны опять взвизгнули.
Народ нервно повскакивал с мест.
 
Тесс сидела, я видела.  Спина прямая.  Подбородок поднят. Лицо невозмутимо.
Как так и надо. Подумаешь, небольшое короткое замыкание.

Ведущий подскочил к микрофону, успокаивая народ. Техники замельтешили, появились люди   в жилетах «стафф».
Микрофон  шипел гневно и извивался змеей, вырываясь из рук  говорящего, заглушая  его    попытки  успокоить народ. Фыркал и  пшикал сквозь вежливые выученные фразы человека,   получалось громче, чем у   ведущего.

Все эти вспышки казались невинными, почти детскими,  странными,  словно появившимися из ниоткуда. Почти безобидными. Но не прекращающимися.    Народ в волнении начал  отчаливать в сторону выхода.   Нелепо сталкиваясь друг с другом,  пытаясь  оттолкнуть  конкурентов и первым прорваться… куда?   С крыши — только лифт. К лифту?
Сверху громыхнуло.
Мы и не заметили за всеми этими мелочами,  как над всеми этими шпилями и башенками набежали тучи, как    налились грозовой  теменью. Может, от них и коротило?
 
Тесс сидела спокойно. Любовь - великое дело.  Я видела, как она с Пупсом переглядывалась. Им эти мелкие замыкания, словно   Д`арсонваль,  как любовные игры с применением   шокера.Только щекочут воображение. Только возбуждают.
 
Убила бы.
Я, честно говоря,  ни минуты не сомневаясь, возобновила бы роман с Пупсом. Ну и черт с ним, что он  лысый и  с брюшком.  И с уставшим взглядом, и   вообще в два раза  старше. И  плевать, что из самых гламурных его одежд —  вечные  джинсы и футболка Bottega,   я бы прилипла б — не отдерешь…

А вот Тесс я бы не задумываясь…

Я  сузила глаза.
Сердце остановилось у меня. Мысли остановились.
Сверху наливалось чем-то грозным, грязным. Тягучая, хмурая туча затянула купол неба над нами  в  единое полотно.  Что -то неумолимое повисло в воздухе. Напряженное, тяжелое.  Что-то, что  вот-вот прорвется неминуемо.
По  площадке,  открытой всем ветрам, сновали люди. Сбивали мебель,  рушили ровные ряды выставленных стульчиков. Уклонялись от  искр, ранящих, жгучих,   мечущихся в пространстве. Словно играли в бешеные  салки с природой.   Зигзагами бегали по  площадке,   пробиваясь к лифту и исчезая в нем -  по одному, по двое,  целыми компаниями. Иногда даже с хохотом. А что — забавно ж, когда еще так. Вторая половина,  поадреналинистее,  ждала команды. Наблюдала друг за другом, за ведущими, за спикерами. Те переглядывались растерянно, не решаясь  принять на себя  роль главнокомандующего по капитуляции.
 
Громыхнуло.
Ветер сорвал    тент,  который второпях пытался натянуть стафф.
 
В невнятном гуле послышался  хруст, следом за ним — грохот и почти одновременно — визг.
Этого никто не уследил,  и мало кто увидел: оставшаяся половина людей  под грохот просто рванула к лифту, не оглядываясь.
Не видя уже,  что  искры попали  в стул Тесс, подплавили его до критической   ноты. Ножки надломились,  она   в последнее мгновенье поняла это. Совсем в последнее, когда было уже поздно.
Попыталась удержаться,  вскрикнула,  вскочила, но он сломался под ней и она по инерции уже летела назад, вниз,  головой задевая предыдущие ряды, руками  - ближайшие.
 Сверху громыхнуло.  Ощутимо закапало.
 
 
Кто-то, стоящий рядом,  потянул руки,   помочь красотке, но не успел. Снизу  — еще раз  зашипело и ударило током.  Красивой, ярко желтой, с переливами дугой.
Как  Радуга у Куинджи — цинично вспомнилось мне.  Все, как по команде, отпрянули. А может, отбросило.
Тесс,  которая  успела рухнуть на пол  навзничь, всей тушкой, руками разбивая, разбрасывая близлежащие стулья,  не успела   даже долететь до  пола, как мне показалось.   Мощным разрядом (снизу от проводов? сверху от молнии? ) ее подбросило, изогнуло в воздухе,  словно   пронзило  копьем  хрупкое тонкое тельце,  на секунду задержало   в воздухе, распластавшуюся,    с запрокинутой без чувств головой. Зависшую, как в кино.
В это время часть веранды  вспыхнула. Там, сзади,   распугивая оставшийся народ,  бросившийся наутек,  к спасительному лифту.
Нельзя же во время грозы? И во время пожара тоже нельзя, эти таблички  миллион раз с детства читаны.
Да, но когда  у тебя пожар  и  горящая электрика в дождь на крыше -  уже все можно, главное - убежать.
 
Я  наблюдала за Тесс.
И за собой тоже наблюдала.
Я бы  ни на секунду не остановила этот  спектакль.
Какое наслаждение, браво режиссеру! Только что она — нежная, светлая, такая уверенная в себе и в своей силе. И в любви своей, и  в своей непоколебимой красе.
Красе… — не сдерживаясь, ухмельнулась я, почти любуясь  ее изогнутым телом, запрокинутой головой,  мгновенно побледневшим лицом, синими кругами   вокруг глаз.
Какие руки... Красиво, как у вальяжной,  гибкой  нимфы раскинутые в пространстве, кисти   восточной танцовщицы с длинными гибкими пальцами, замершие  в  неоконченном движении. Ссадины на  тонкой коже,  кровь, струйками стекающая   по тонким канавкам ран. Капающая вниз, медленно. Медленно-медленно,  каждой каплей утоляя мой гнев, утешая мою  злость, насыщая мою ненависть. 
Дождь,  полил. Частыми,  нервными, неровными струями  сверху  смывая розовое,    покрывая поцелуями.  Быстрыми, частыми, страдальческими поцелуями эти израненные тонкие предплечья и кисти.
 
Я наблюдала,  не находя в себе ни капли сочувствия. Только злорадство.
Белые волосы в миг намокли и стали паклей в три тонкие волосины.
Платье   в момент пропитанное водой, исчезло,  обнажив тело вообще  без белья.
Я хмыкнула злорадно.  Вот и пусть позорится.
 
Пупса куда-то тоже смыло. Я и не заметила, в какой момент. Я вообще ничего не замечала в этой своей злобе. В праведном гневе своем. В праведном же?

Я только вдыхала и выдыхала. С каждым громом, с каждым взрывом аппаратуры   словно  взрывалась частичка моего гнева. Вот тебе!   За все, что ты сделала!  За все, что ты испытывала! За то, что украла его! За то, что причинила мне боль, отняв у меня,  не пожалев! Ни секунды не пожалев!   За то, что была горда и   упивалась своей победой! За то, что   считала меня сильнее — вот тебе! Вот тебе! За то, что убила  во мне веру во все!  Убила любовь и нежность!  И радость убила, и  чувства. Все чувства! Все, до единого.  Вот тебе!
 
Ветер носился по веранде.  Хватал  легкие пластиковые стулья,   как разбуянившийся подросток, поднимал их  на  невидимых руках вверх, швырял в воздух   куда попало.  Микрофоны, стойки — давно уже   упали, катаясь от   стенки к стенке. На полу валялись громоздкие кадки  с искусственными деревьями, рухнула  опора от тента, сам тент беспомощно  бился, как  огромная птица с оторванным крылом.

Какая-то часть опоры под порывом ветра накренилась,   сорвалась с места, отъехала  на тяжеленном своем основании к краю  площадки, и рухнуло на край крыши,    разбив  прозрачное ограждение. Стекло  ограждения  треснуло, крякнуло,  раскрошившись,  полетело кусками  вниз, туда, в открытую пропасть,   длинная   колонна опоры, как сломанная мачта корабля  упала , частью оставаясь  на терассе,  а  частью  оказавшись снаружи. Этакая пиратская рея, выставленная наружу. 

Рухнула она  рядом с Тесс, едва не задев ее, бездыханную, лежащую среди  опрокинутых стульев, брошенную всеми.  Опора   цепанула   рядом лежащий ряд мебели,  мебель -   зацепилась то ли за ее плечо, то ли за откинутую руку, конструкция дернулась и протащило ее около метра -  к краю.
К тому краю,  где разбито стекло, где нет ограждения, где — свободный выход  на  воздух. Одно неловкое движение, один ее поворот, один неловкий  шаг...
 
Куда делись люди, кстати?
Сбоку  пожар погас — дождь  все залил нещадно. Кто-то додумался все обесточить. 
А ураган продолжался.
Народ  разбежался, спасаясь. Я  в тумане, в угаре видела, как последние, оглядываясь на нас, ломились через упавшие стулья к выходу.
Звали меня.
Звали?
Хм…
Мне нужно было удостовериться в своей победе.
 
Желтый рывок по черному небу вправо. Влево.
Молния, расколовшая тьму надвое.
Красота-а….
Черное. Гнусное, вполне подходящее к моему настроению.
« Боже мой, — передразнил кто-то внутри меня Тесс, — как я рада тебя видеть, Ха-айди-и!»...
Я тоже уже вся мокрая, конечно. Но брюнетки мокнут сексапильнее блондинок.  Я бросила взгляд перед собой.
Там, почти у края моя соперница.  Лежит.
Лежит беспомощная, поверженная. И, если ей никто не протянет руки, она умрет.
Наверное.
А если ей протянут руку не в том направлении — она точно умрет.
Я оглянулась —  на  площадке никого.
ТрУсы.  Оставить погибающую девушку! Лицемеры.

А камеры явно выключены. Если я помогу  умирающей девушке умереть — никто меня ни в чем не заподозрит. И не обвинит ни в чем.

«Ха-айди-и»-  и шипящий смех внутри, как шуршание  искр, веером летящих от короткого замыкания.   
 
Она умрет —  не смогла  я  сдержать дрогнувших вверх уголков губ. Не печально дрогнувших - и Пупс будет мой.

Я  первый раз за все время пошевелилась. Дождь лил на меня сверху, сбоку, ветер  толкал то в грудь, то в спину,  мне было все равно. В душе тоже дождь. В боксе тоже удары. Я привыкла.
Открыла сумочку, вынула тапки. Они всегда при мне -  маленькие, легкие, резиновые. Как их там называли раньше? мыльницы?  Очень удобно, когда ноги от каблуков устали.
 
Сняла каблучищи,  переобулась.
Встала.
Мокрые брюнетки гораздо сексапильнее  блондинок. И платье на брюнетке  приличнее. Я не выгляжу голой под намоченным кружевом. Двойной слой — наше все.
 
 
Ветер метался,  раскачивал опору. Она, огромная толстая   железяка,  с виду бревно бревном, наполовину  перекинулась над краем  веранды и  пошатывалась,   постепенно съезжала  туда. В пропасть.
И фиг то с ней,   в общем, но  она цепанула платье Тесс. Никому не интересную, невидимую часть, от  которой, казалось, уже никакого толку, а тут — смотрите-ка…    шутки судьбы…
Я подошла поближе,  бесстрашно шлепая по лужам,  стараясь обогнуть опасные места и острые обломки.
 
Уже полметра до края.
Эта хрень раскачивается,  тащит за собой  Тесс.  Та… та  вроде стонет. Понимает ли, что с ней?
 
Я наклонилась над посеревшим, ставшим за какие-то пятнадцать минут  плоским   и кукольным лицом.
 
Гром грянул   и она вдруг одновременно с ним -  Черт! Нельзя же так! -  открыла глаза, уставившись в меня безумным взглядом.
-Хайди! -  Пролепетали  губы,   пытаясь уклониться от дождя, заливавшего лицо.

Я смотрела на  нее. Прямо в нее. В эти светлые, наглые… бывшие наглыми, а сейчас какие-то уже не здешние, голубые нереально голубым радужки на посеревшем  лице. Взгляд был цветом — яркий, а  сам взгляд.. черт , для этого даже слово не придумано — сияние этого взгляда потускневшее, помутневшее от боли и от непонимания. Что происходит-то?
 
Еще один порыв.  Пространство скрипнуло.  Эта железная  палка опять дернулась,  став еще ближе   к краю. Как весы принялась   раскачиваться своей перекладиной,  затягивая за собой тонкую комбинацию,   и  тело  в ней,   Тесс. словно собачонку в сумке —  закутанную в ткань — к краю..
 
Я  только моргала удовлетворенно.
Боже мой..
Бооооже мой…
Какие мы хрупкие… боже мой…
Полчаса назад — пышущая здоровьем,  сейчас - потерявшее себя  тело.
Полчаса назад —  брызжущие счастьем толпы, сейчас -  пустынная, подпаленная, залитая водой, разрушенная веранда. И эта  железяка, которая, как   планка весов качается туда-сюда… туда-сюда…. туда- сюда…

Я только моргала.  Ни ветер меня не трогал, ни дождь. Да, я намокла до трусов, но все же —  ни одной царапины. Ни одной …
«Удовлетворена ?»  — кто-кто хмыкнул внутри меня. Кто-то, не я явно. Слишком цинично.
Эта циничность меня и разбудила. Словно смыла наконец  гнев. Всю эту злость, ревность,  желание отомстить. Все это   уродство от бессилия, от слабости, от невозможности иметь  желаемое. Как  в детстве.. как будто  игрушку, пустую игрушку.  Никчемная, глупая,  дурацкая, никому не нужная игра и столько страданий… Слой за слоем смывал дождь,  словно лил не на меня, а на душу, на думы.  Слой за слоем.
Столько  грязных мыслей.  Столько грязных чувств… и столько…. Я,   передернув плечами, потерла руки, словно пытаясь  соскрести с себя то, налипшее. Ну, подумаешь, не получилось…  ну… не получилось… ну...  обидно.
Сверху грохотнуло. словно  подтверждая.
Ну обидно, да, ничего не поделаешь. Вытираем сопли,  идем дальше.
 
Припустило в два раза сильнее.   Балка раскачивалась,  все сильнее под своим весом . Уже  нависала над пропастью, все больше и больше, потихоньку соскальзывая  туда, за край. И тащя  за собой ее. Туда же. К краю.
Какой там этаж ? Двадцатый?
Я бросилась к Тесс.   
Попыталась ее  освободить — ни черта не вышло.  Что-то там зацепилось за что-то,   почти весь подол увлекло под балку.   Поднять ее было мне не под силу,  вытащить мокрую ткань тоже.  Рваться она не рвалась. Тесс вынуть из платья не реально.
 
Я дернула один раз. Другой.
Попыталась освободить ее руки, насколько возможно, волосы.
 Их, оказывается, тоже зажало, немного спасает длина... но не сильно. И  ни ножа, ни  ножниц под рукой, все мокрое все соскальзывает… Черт...
 
Я обернулась на лифт, на лестницу… на Тесс — успею ли слетать хотя бы вниз?
Оставила ее, метнулась  к лифту, по дороге поискала что могла: ни  ножей,  ни вилок, ничего острого. Ничего, что хоть как-то могло бы ее освободить.  Потыркала кнопку лифта,  она    не реагировала вообще. Попыталась открыть двери,  поорала в шахту.
 
Мне ответил только гром, грохоча с неба.
 
Тесс заорала, вторя грому.
Я  рванула к ней. 
Балка  уже большей частью своего веса перевесила туда, за край.   Платье безудержно тянуло Тесс за собой,  она, ослабевшая, не могла его удержать. Мокрые руки соскальзывали с мокрых поверхностей,  ограда была разрушена, вдавалась  острым частоколом, ранящим   пальцы.
Обе мы уже были в крови,   борясь уже   не друг с другом, а со стихией, обе  пытались удержаться на краю. И она сама, и я ее.  У меня еще промелькивало  «как бы я  хотела б ее...» , но  уже игрушечно, не по настоящему, не допуская самого этого  безумного  толчка,  пытаясь ее притормозить,  задержать на краю, спасти, а не уничтожить.

В пылу  борьбы железная  балка казалась мне врагом куда более  ненавистным, чем  блондинка.
Просто потому что блондинка слабее,  ее жальче... слабых нужно защищать, а с сильными — что может случиться?
 
Грохотнуло снова. Еще раз пришпорил  ливень.  Сзади вздрогнул лифт и  пошел — то ли наверх, то ли вниз.
 
Я заорала, подзывая помощь. Вроде бы даже услышала ответ.
Тут  порыв ветра наконец,    перекинул  балку  через край и  она, ухнув,    полетела  вниз,  увлекая за собой Тесс.
Та,  скользя  по  мокрым поверхностям,  перекинутая  физической силой  на ту сторону, зацепилась осколками  ограды,   и хоть и поранилась, но   зато притормозила. Инерция перекинула ее туда, Тесс схватилась за край   парапета, навалившись на него грудью, опершись плечами, из последних сил  держась   руками за парапет, обнимая его края, соскальзывая кистями то и дело.    Дождь барабанил, словно вредитель, отрывая   каждый ее пальчик от опоры, один за одним,  кисти срывались, она перехватывала   хват, еще раз, еще.
 
Я бросилась —    схватила ее с этой стороны.
Но дождь — он же мне не помощник.
У меня не хватало сил подтянуть ее, только поддержать. Чуть-чуть недолго. Вытянуть ее  к себе,  на веранду, я не могла.  И держать долго - это было очевидно — тоже. 
 
Дождь заливал наши лица. Ее, смешиваясь с красными ручьями,  мое — смешиваясь со слезами. Мы обе уже  изрядно покромсали себя об эти разбившиеся  невидимые   ограждения…  острые  зубья дракона, твердые,  беспощадные, как этот вечер, черт бы его побрал! 
Тесс  уже даже не рыдала, даже не хныкала.   Из последних сил держалась, теряя их, с каждой секундой, с каждой каплей, падающей сверху.
Я что -то там лепетала,  сглатывая тревожно слюну, отплевывая  дождь, промаргивая, чтобы не заливало глаза, пытаясь  откинуть мокрые пряди волос, постоянно  скользящие то тут, то там и мешающие  держать, хватать,   видеть, говорить.
 
 
Сзади ухнул лифт,  щелкнули двери, народ заорал, чтобы мы держались.
Но грохнуло сверху, Тесс от  неожиданности, на фоне полного бессилия вдруг вздрогнула и разжала кисти, расслабила предплечья и  ухнула в низ.
Я не могла ее удержать, конечно, но я же держала.
Тело ее, легкое, смотря для чего легкое — для   того, чтобы его носили на руках — ага, конечно.
Для того, чтобы его держала такая же  легкая нимфа  на высоте  в двадцать этажей на весу одними руками -   тяжелее не придумаешь.

Я -  рефлексы наше все — держала ее до последнего. Я  не отпустила хватку вовремя  и  она увлекла меня за собой. Наверное, мне не хватило каких-нибудь долей секунд. Какая  была уже разница? Я нырнула за ней,  меня   не удержал даже частокол осколков  на основании парапета, пропорол полтела, всю переднюю поверхность,  но только едва снизил скорость падения, я все равно  нырнула вслед за  руками и плечами, теми, которые   вроде бы так ненавидела, но последние минуты так старалась  спасти. 
 
Люди,  прибежавшие к нам на выручку, опоздали.
На какие-то секунды. Да, иногда все зависит от этих чертовых мгновений. Упустишь — и уже ничего не исправишь.
Пупса среди них не было.