Трамвай

— Харин. П. Э., — прочитал он, прищурившись. — Харин, значит? А так и не скажешь!

— Поговори мне. — Бородатый старик злобно зыркнул глазами из-под мохнатых бровей. Не злые брови были, впрочем. Больше — для виду, для солидности. Или уставшие больно. — Оплачивай проезд давай, умник.

Чёрный сделал шаг вперёд и приметил, что сидящий напротив, скорее, не старик даже, а просто давно не брившийся уставший человек средних лет. Хоть и седой. Серое только напялил всё. Чёрт-те что напялил, если честно. Или это форма такая у них нынче? Кто их разберёт… Да ещё и в трамвае было темно. Только жёлтые лампочки горели. Две-три, не больше, под потолком. Такие — в тяжёлых плафонах с толстым стеклом, матовым. Подобная на голову упадёт — не обрадуешься. Впрочем, оглянувшись на двери, откуда он только что вошёл, стало ясно: за ними-то и вовсе — кромешная тьма. Здесь было всё ж уютнее. Здесь был свет. На него и шёл.

— А сдача-то у вас имеется? — спросил Чёрный и усмехнулся.

Он замер перед вагоновожатым, нависая над ним. Тот не шелохнулся. Только руку вперёд выставил. Костлявую, усталую… Бывалую, такую. Опытную. Чёрный порылся в кармане и вынул пару монет. Взглянул на них в тусклом свете электрической лампы и размашисто опустил в протянутую ладонь. Монеты звякнули и исчезли. Чёрный вздохнул.

— Н-да… Вот оно как, значит. Билетик-то дадите? Или как?

— Или как, — хрипло ответил Харин и закашлялся. От него пахнуло то ли сигаретным дымом, то ли сажей какой-то. И ещё пылью. Чёрный поморщился.

— Никакого порядка, — заключил он. — Бардак…

Повернулся на пятках своих потёртых казаков — старых, но любимых, добротных — и сделал шаг по салону.

— Ну и что тут у нас?

В глубине трамвая, почти в самом заднем ряду, сидел человек. Чёрный обрадовался. Улыбнулся. И уверенной походкой — к нему. Он всегда так ходил. Словно маршировал, но не как солдафон на плацу, а свободно, что ли, красиво даже. Гордо.

Человек сидел, глядя перед собой и держась обеими руками за поручень сиденья. На Чёрного не взглянул даже.

— Чёрный.

Тот медленно поднял глаза на протянутую руку и несколько мгновений будто размышлял, что это может значить. Затем посмотрел Чёрному прямо в глаза. Ему вдруг показалось, что человек заплачет сейчас, но он лишь немного привстал и вдруг резко кивнул и коротко, но крепко пожал ему ладонь. Хорошо пожал. Честно.

— Смирнов. Николай Иванович, — сказал он тихим, но уверенным голосом. — А вы правда Чёрный?

— Чернее некуда, — отчеканил Чёрный и уселся через проход.

— А звать-то вас как?

— А так и зовите — Чёрный. Сколько себя помню, всегда так звали.

— Нет, это как-то неправильно, — сказал Смирнов, — имя-то у вас есть? А впрочем, как скажете, ей-богу… Чёрный так Чёрный. — Он опустил руку обратно на поручень и сник.

— Вот и славненько, — рявкнул Чёрный, — люблю понятливых людей! Не на суде же пока, верно?

Смирнов не ответил. Только хмыкнул или вздохнул.

Чёрный наклонил голову и стал рассматривать его, изучая. Тот был в сером пальто, не новом, но по моде, и довольно изношенных, но аккуратно выглаженных брюках с почти идеальными стрелками. На шее был повязан серый платок, а туфли, как показалось Чёрному, были на босу ногу.

— Шеф, когда отправление? — крикнул Чёрный в сторону вагоновожатого, продолжая сверлить Смирнова взглядом. Впрочем, тот будто не замечал его присутствия — вновь ушёл в себя и замер, держась за поручень, — стартуем по расписанию?

— Всегда по расписанию, — отозвался Харин хрипло.

— Спорный вопрос.

— Чего говоришь? — Чёрный перегнулся через проход и ухватился за ту же спинку сиденья, что и Смирнов. Спинка была обтянута дерматином, и он коричневато блестел в жёлтом свете ламп, протёртый тысячами побывавших здесь спин.

— Спорный, говорю, вопрос, — отозвался Николай Иванович, не поворачиваясь к нему, — с расписанием этим вашим.

— Оно не наше, — спокойно ответил Харин. — Очень даже общее.

— А коли общее, то, может, где заранее ознакомиться можно, не скажете?! — вдруг прокричал Смирнов, подскочив с места. Но тут же потупился и опустился обратно, опять вперив глаза в спинку сиденья перед собой.

— Спокойно, товарищи, — сказал Чёрный.

Он встал, перешагнул через проход и сел прямо перед Смирновым, лицом к нему. Развалился поудобнее, поувереннее, и почти наставительным, нарочито начальничьим тоном добавил:

— Попрошу без конфликтов в общественном транспорте.

— Меня, — вдруг он обратился к Николаю Ивановичу почти шёпотом, — если уж на то пошло, тоже не очень-то радует — расписание вот это.

И подмигнул ему заговорщицки. Тот на секунду поднял глаза и снова поник.

— И хочу напомнить, — прохрипел Харин, — что я всё ещё жду от вас плату за проезд.

— А я уже сказал, что нету у меня мелочи. Давайте сдачу, — произнёс Смирнов куда-то в пол, так что даже сидящий рядом Чёрный еле расслышал.

— Может, вы разменяете? — спросил Харин, обращаясь, видимо, к Чёрному, хотя всё так же сидел на своём месте и даже, кажется, головы не повернул.

— Это можно, отчего ж не разменять, — отозвался Чёрный, — что там у тебя?

— У меня только сто, — сквозь зубы процедил Смирнов.

— Ну дела! — протянул Чёрный. — С такими замашками тебе бы, уважаемый, на такси ездить, а не…

— Ой, прекратите уже!

Он резко встал и, порывшись в кармане пальто, вынул бумажку. Протянул Чёрному:

— Меняете или нет? Ну?

— Тише-тише.

Чёрный тоже поднялся и вытянулся напротив. Он был чуть выше Смирнова и значительно шире в плечах.

— Для тебя найдётся. Не нервничай.

— Я и не нервничаю, — куда спокойнее сказал Смирнов. — Давайте покончим с этим.

Он пересчитал горсть бумажек и монет, полученных от Чёрного, быстрым шагом прошёл к Харину и протянул деньги.

— Вот. Держите. Всё точно?

Тот, не глядя, взял деньги и ничего не сказал.

Смирнов стушевался, замер, не дождавшись ответа, и повторил, словно отвечая самому себе:

— Всё точно…

И вернулся на своё место. Чёрный тоже присел. Помолчали.

— Давайте познакомимся, что ли, я не знаю? — сказал Смирнов, вздыхая и откинувшись на спинку своего сиденья. Он будто немного расслабился.

— Так, кажется, уже…

— Ну тогда поговорим. Вы чем занимаетесь?

— Нет уж, мил человек, давай сам сперва, коли начал, — Чёрный прищурился и улыбнулся.

— Могу и я. — Николай Иванович расстегнул пальто и снял с шеи платок. — Я преподаватель. Профессор. Кандидат наук.

— Ух ты ж. Кандида-ат, — протянул Чёрный.

— Кандидат, — спокойно повторил Смирнов. — Так и не защитился. — Он потёр нос и стал что-то нашаривать во внутреннем кармане.

— А каких наук, будете-с?

— Самых банальных. Экономических.

— У-у… — расстроился Чёрный. — А я уж понадеялся: вдруг философских. Всегда, веришь, хотел с философами подискутировать.

— Извините, что подвёл, — улыбнулся Смирнов, вытаскивая из кармана пачку сигарет.

— Но-но! — отозвался Харин. — Не наглейте!

Смирнов на миг задумался, глядя на пачку, и убрал её обратно.

— Извините, я машинально.

— И где? — спросил Чёрный. — В нашем, что ли?

— В нашем. Двадцать лет всё в нашем.

— Неслабо.

— Это точно, — согласился Смирнов, — ну а вы?

Но Чёрный не успел ответить.

В заднюю дверь, прямо возле них, вошёл мальчик.

«Совсем юнец, лет шести, не больше, — подумал Чёрный. — И это он в пижаме, что ли?»

Мальчик боязливо глянул на пассажиров и ничего не сказал.

А через мгновение за ним по ступенькам вбежала женщина. Мокрая насквозь — так что с неё лилось. Капало прямо на пол.

— Вроде и дождя не было… — процедил Смирнов, глядя на неё.

А Чёрный поднялся с места и стоял теперь в проходе, прямо его загородив. Но молчал. Смирнов сейчас его только со спины видел. А женщину с ребёнком и вовсе перестал. У Чёрного плечи широченные. Так весь проход и перекрыл ими.

— Вы-то с ним куда, уважаемая? — вдруг громко спросил Чёрный. С болью спросил. С укором даже.

Женщина не ответила. Встала в проходе под лампой и замерла. И только с длинных её светлых волос текли и текли на плечи капли. Поблёскивали на свету. Искрились. А ребёнок помедлил и тихо, бочком, стал протискиваться мимо Чёрного. Тот замер, но пропустил его. Мальчик прошёл мимо Смирнова, направляясь к Харину.

Николай Иванович проводил ребёнка глазами и наблюдал теперь, как тот протянул вагоновожатому монеты и сел там же — рядом. И всё молча.

— Вы-то куда? — повторил Чёрный, но уже почти себе под нос. И присел. Посмотрел на Смирнова, пожал плечами. Вздохнул.

Женщина молчала. Так и стояла посреди прохода, и под ногами её уже целая лужа набежала. Чёрный точно видел теперь: насквозь промокшая была — до нитки. Потом вдруг вздрогнула и тоже пошла в голову трамвая. Но на Харина не взглянула. Села рядом с мальчиком, обняла одной рукой и к себе притянула, прижала.

— Бардак, — сказал Чёрный. И плечи свои огромные ссутулил. Уменьшился даже весь, будто бы. Сжался.

Смирнов встал и подошёл к женщине с мальчиком. Ничего не сказал. Только зыркнул исподлобья на Харина, снял пальто и накинул женщине на плечи.

— И верно бардак, — сказал он, вернувшись на место рядом с Чёрным.

— Проезд оплатить надо бы, — тихо буркнул Харин.

И тут уже Чёрный не выдержал. Вскочил, взвился весь, закипел:

— Да заткнись ты уже, ради бога, милый человек! — закричал.

И сделал несколько шагов в его сторону. Уверенных своих шагов. Маршевых. Строгих. Но тут Харин вдруг резко поднялся ему навстречу, и Чёрный осёкся.

— Стой, — сказал Харин коротко.

Не зло сказал. Но так, что Чёрный сразу остановился. Побледнел и будто споткнулся. Подвели любимые казаки — подвернулись. Он открыл было рот, что-то ещё добавить хотел, но так ничего и не вышло. Плюнул только под ноги да там и присел в середине трамвая. А Харин всё стоял — огромный — на весь проход. Куда больше Чёрного теперь казался. Хоть и сутулый. Весь в своей бороде и бровях тонул. Глыба.

— Извините его, — сказал Смирнов, — это он сгоряча.

— Скоро отправляемся, — сказал Харин спокойно. И пошёл в голову трамвая.

Смирнов встал и приблизился к Чёрному. Присел к нему. Протянул сигарету:

— Хотите?

— Не хочу, — сказал Чёрный и взял сигарету. Понюхал и за ухо спрятал.

— А я вот так и не смог бросить. Хоть Минздрав и предупреждает…

— Злой он, — сказал Чёрный. — Почему люди злые?

— Он не злой, нет, не думаю, — ответил Смирнов и тоже понюхал сигарету, но курить не стал. — Вы не берите в голову. Бросьте. Не время и не место. А что до злых — есть у меня теория. Хотите послушать?

— Валяй, — ответил Чёрный и отвернулся к окну, — всё равно без дела сидим. Тошно.

— Ну сами посудите, — начал Смирнов. — Возьмите человеческую жизнь. Как тут не злиться? Родился ты — вырвали, значит, из тепла, из уюта, где ты был относительно счастлив девять месяцев. Вытаскивают — ревёшь от ужаса и боли, а тебя ещё и по заду — хвать. — Он натянуто усмехнулся. Чёрный не шевелился. Всё в окно смотрел.

— И это только начало. Пока ещё неплохо. Если повезло родиться в нормальной семье, тебе светят три-четыре года счастья. Не всем, конечно, но допустим, свезло. Носят тебя на руках, кормят с ложечки. Блаженство. А дальше?

— Что дальше? — грустно спросил Чёрный, по-прежнему не поворачиваясь.

— А дальше — всё! — всплеснул руками Смирнов. — Вот, прям, всё! Конец! Кончилась ваша свобода. Кончилось счастье. Дальше куда? Правильно — в детсад. И пошло-поехало. Закрутились, так сказать, жернова-колёса системы! Были вы человеком, а начали из вас ковать — «Единицу Общества»! — Он многозначительно поднял указательный палец, но Чёрный так и не двигался — не хотелось ему сейчас.

— С этого момента вы себе не принадлежите. Сначала сад, потом школа. Шесть дней в неделю, всё отрочество. С утра до вечера из вас лепят то, что задумано. Пока не примете нужную форму. Ну или не сломаетесь. Скольких школа сломала? А?

— Скольких? — спросил Чёрный, наконец повернувшись.

— Многих. Очень многих. И не придуривайтесь, будто не понимаете. А потом добро пожаловать дальше. Тут уж выбор, нечего сказать. Хочешь — армия. Хочешь — ПТУ с вузами… А хочешь — можешь сразу в основную когорту — и пахать! И пахать до упора! А там…

— А мне в школе нравилось, — задумчиво сказал Чёрный, — только учился я плохо…

— А мне нет, хоть я и хорошо, — грустно заметил Смирнов, — класса до четвёртого ещё ничего, а потом…

— А женщины? — прервал его Чёрный, но как будто всё о своём думал. Далёком…

— А что женщины? С женщинами ещё проще. Они хоть со школы прямо — уже могут весь этот цикл сначала начинать — новых, так сказать, единиц общества плодить…

— Бардак, — протянул Чёрный. Но отворачиваться не стал. Вздохнул, подпер голову кулаком и посмотрел на Николая Ивановича. Глаза у него были чёрные-чёрные. Глубокие. Смирнов это заметил.

— Вот так и выходит, — сказал Смирнов, — что жизни-то сколько? Пару лет. А дальше ты уже винтик. И крутись, пока не сточишься.

— Или не сопьёшься.

— Можно и так. Потому люди и злые. Как тут не злиться, если жизни, по правде говоря, почти нет?

— А говоришь, не философ, — грустно улыбнулся Чёрный и похлопал его по плечу. — Сам вон как задвигаешь.

— Кому это всё надо только — непонятно…

— А я, философ, знаешь, как думаю? — вдруг сказал Чёрный.

Он подобрался и даже немного оживился.

— Я думаю, игра это всё.

— В смысле?

— А в прямом. Скучно ему там. Ну, то есть даже не там, а как бы везде, понимаешь?

— Не очень, — отозвался Николай Иванович.

— Я так думаю, — продолжил Чёрный. — Есть вещи непостижимые. Вечность. Бесконечность. Космос. Бог. Вот если есть нечто, что всё это создало, или само всем этим является… Такая вещь в себе, будь она неладна. Ding an sich, вроде.

— Бр-р, — вздрогнул Смирнов. — Это я-то философ?

— Ты послушай. Допустим, есть существо. Не в нашем смысле живое, но пусть будет существо, чтобы проще. Оно и есть весь мир. Всё материальное, всё нематериальное, мы с тобой, время, пространство, все законы — всё это оно. Само это создало и само же всем этим и является.

— Су-ще-ство? — проговорил Николай Иванович по слогам. — Допустим. И что?

— А то. Оно существует вечность. Всё, что могло произойти, с ним уже произошло. Всё, что можно создать, создано. Всё, что можно узнать, узнано. Что ему остаётся?

— Не знаю, — поморщился Смирнов. — Уныло как-то выходит.

— Во-от! — оживился Чёрный. — Вот! О том и речь. Скучно ему! Скучно! А чтобы не было скучно, остаётся одно — обмануть себя!

— Как это?

— Очень просто! Заставить себя забыть то, что знаешь. Создать интригу. Игру. Начать играть и забыть, что играешь.

— Точнее, забыть, что сам создал правила?

— Верно, философ. Придумываешь жизни, ограниченные временем, и начинаешь их проходить. От начала до конца. Каждый раз веря, что не понимаешь, что происходит.

— Спектакль?

— Ну вроде того. Такая вот игра. Только не одна. Миллиарды персонажей одновременно. Миллиарды сценариев. Люди, животные, растения, вирусы — играй как хочешь. И за всех сразу. Главное — забыть.

— Забыть, что играешь, — закончил Смирнов.

— Именно. А иначе скучно…

— К бабушке!

Смирнов выронил сигарету, а Чёрный привстал с места:

— Не понял?

— Мы едем к бабушке, — повторила женщина.

Голос у неё был высокий, почти писклявый, но не противный. Надорванный.

— Есть такая бабушка. Она лечит. Мне на работе рассказали. У Ирки из бухгалтерии муж пил. Всё пропил. До последнего. И с циррозом слёг. Врачи сказали — всё. А Ирка к бабушке съездила. Она пошептала и вылечила. Она всех лечит. Её там все знают. Все к ней ездят. И Ромика она вылечит. Врачи не вылечили, а она вылечит. Мы приедем, она пошепчет, и Ромик будет здоров.

— Мам, — мальчик посмотрел на женщину и нахмурил свой маленький лоб. — Ну не надо, мам. — И голос у него совсем не детский был. Как взрослый говорил. С опытом. Разве что высокий ещё голос — не сломавшийся.

— А Елена Степановна сказала, что она даже денег не берёт. Всем просто так помогает, представляете? У Елены Степановны свояк раком болел — она вылечила, слышите? Бесплатно! Пошептала, и как рукой!

— Ма-ам! — мальчик взял женщину за руку. Она всё так и сидела мокрая, даже в пальто, что Смирнов накинул, — насквозь. Глаза её бегали. И всё твердила что-то про врачей, больницы… Мальчика к себе рукой тянула. И снова про бабку и про Елену Степановну. И других ещё каких-то чудом спасённых. А вода так и текла. И по волосам, и по щекам…

Харин возник рядом и протянул руку.

Женщина не смотрела. Она вообще ни на кого не смотрела. Даже на сына. Перед собой только. Всё тянула мальчика, пытаясь прижать поближе, но так неуклюже выходило, неумело… Тщетно.

Харин ждал. Николай Иванович замер на своём месте. Чёрный весь потянулся вперёд, щурясь, но не пошёл к ним. Только смотрел. Мальчик сунул руку в карман пальто, наброшенного на плечи женщины, и достал две монеты. Зажал их в кулачке, повернулся и нашёл глазами Смирнова. Тот едва заметно кивнул.

Харин придвинул ладонь ближе. Мальчик положил в неё монеты и обнял женщину. Она умолкла. Только так и смотрела перед собой.

— Она не понимает, — сказал Харин, словно извиняясь. — Она это… сама.

Пожал плечами и вернулся на своё место.

Трамвай лязгнул и тронулся. Мягко. Поплыл. Только мигнули на мгновение жёлтые тяжёлые лампы под потолком. Чёрный прильнул к стеклу и пытался высмотреть там, во мраке, опоры моста и темноту реки, несущейся внизу. Смирнов вынул ещё одну сигарету, но опять не закурил. Откинулся на сиденье и смотрел куда-то вверх, на тусклый свет и блестящие поручни трамвая.

— Пошло оно, знаете куда? — вдруг сказал он.

— Кто? — не понял Чёрный.

— Существо это ваше… Пошло оно, со своей скукой!