Вход

Всю ночь лил дождь.
Молнии одна за другой вспарывали ночное небо.
Гром прокатывался где-то совсем рядом, а крупные капли настойчиво стучали в окна гостиницы.
Но мы были в своих комнатах, словно в маленьком Ноевом ковчеге.
Укрытые от бури.
От внешних обстоятельств.
От тревог.
От всего, что осталось за стенами этого тихого дома.
Мы спали так, как спит младенец на руках у матери.
Он слышит биение её сердца.
Чувствует родное тепло.
Не думает о завтрашнем дне.
Не боится грозы.
Потому что знает самое главное.
Он дома.
И этого достаточно.

Утро встретило нас чисто вымытыми улицами.
Солнце уже осторожно заглядывало во двор гостиницы.
Оно ласково гладило листья рябин.
Ветер, словно уважая это тихое мгновение, сегодня не шалил.
Он просто незримо присутствовал рядом.
И любовался.
Мужчины поднялись ещё затемно.
Сегодня батюшка благословил их участвовать в ранней Литургии в пещерном храме.
Я тоже проснулась очень рано.
Сон уже ушёл.
Возвращаться к нему совсем не хотелось.
И вдруг вспомнила.
В дорожной сумке лежали мои любимые дрип-пакеты с кофе.
Я всегда беру их с собой в поездки.
Не везде есть кофейня.
Да и не всегда успеваешь туда забежать.
Сегодня был именно такой день.
На часах было без пяти пять.
Через несколько минут в комнате уже пахло свежесваренным кофе.
Я приготовила две большие кружки.
Подошла к двери наших мужчин.
Тихонько постучала.
Они уже не спали.
Собирались на службу.
Когда дверь открылась, я с самым серьёзным видом протянула им кружки.
— Ваш кофе, господа.
Они сначала удивились.
Потом оба широко улыбнулись.
— Очень вовремя.
Спасибо.
Как раз закончили утреннее правило.
Инженер осторожно сделал первый глоток.
Мужчины допили кофе и  посмотрели на часы.
— Лучше прийти пораньше и немного подождать...
Чем заставлять ждать других.
Мы пожелали друг другу Божией помощи.
И мужчины отправились к Богом зданным пещерам.
Я ещё долго смотрела им вслед.
Потом вернулась к себе.
Ложиться снова уже не хотелось.
На душе было необыкновенно тихо.
Свежо.
Светло.
Я сидела у открытого окна.
И просто жила этим утром.
С благодарностью.
Я знала.
Совсем скоро снова будет Москва.
Будут дела.
Телефон.
Спешка.
Обычная жизнь.
Но не сейчас.
Сейчас внутри было удивительно чисто.
Будто вчерашняя святая вода незаметно смыла всю дорожную пыль не только с одежды.
Но и с души.
В дверь тихонько постучали.
Я почему-то сразу поняла.
Это она.
Наша щебетуха.
Открыла дверь.
— Заходи.
Будем пить кофе.
У меня ещё есть дрип-пакеты.
И конфеты.
Девушка радостно улыбнулась.
— А я печенье принесла.
И знаешь...
Наших мужчин только что встретила.
Они уже пошли к пещеркам.
Через несколько минут мы вышли во двор.
В руках у каждой была большая кружка горячего кофе.
Воздух после ночного дождя был удивительно прозрачным.
Мы сделали по глотку.
Переглянулись.
И одновременно тихонько произнесли:
— Хорошо...
Мы рассмеялись.
И тут же, словно школьницы, прикрыли ладонями рот.
Раннее утро.
Ещё спят люди.
Нельзя шуметь.
Но глаза...
Глаза всё равно продолжали смеяться.
Совсем по-детски.
Мы поднялись ко мне в комнату.
Уютные кресла у окна словно сразу приняли нас в свои мягкие объятия.
Мы молча устроились в них, держа в руках ещё тёплые кружки с кофе.
За окном сияло июльское утро.
После ночного дождя всё вокруг казалось чистым и каким-то по-детски доверчивым.
Мы не разговаривали.
И не потому, что нечего было сказать.
Просто не хотелось расплескать это утро.
Мы вдыхали его.
Как вдыхают чистое счастье.
Каждый понимал:
сейчас происходит что-то очень дорогое.
То, что нельзя удержать.
Нельзя повторить.
Нельзя отложить на потом.
Потому что это...
Время.
Как по-разному оно умеет открываться человеку.
Наверное, оно похоже на хорошо огранённый бриллиант.
Мы видим лишь несколько его граней.
Но знаем, что их гораздо больше.
Именно они рождают тот неповторимый свет, который невозможно объяснить словами.
Только увидеть.
И принять.
Мы сидели рядом.
Пили кофе.
Молчали.
И время тихонько жило вместе с нами.
Не торопя.
Не подгоняя.
Не напоминая о себе.
Наверное, именно так и выглядит настоящее счастье.
Когда ничего не происходит.
А ты понимаешь...
Что сейчас происходит всё.
Время.
Прекрасное.
И неумолимое.
Ценность, которую нельзя купить.
Нельзя удержать.
Нельзя вернуть.
Мы просто идём рядом с ним.
Когда-то — по эту сторону.
Когда-то — уже по ту.
Но, может быть, и тогда мы не расстаёмся.
Люди говорят:
— Сколько Господь отмерил...
И каждый понимает эти слова по-своему.
А мне вдруг подумалось...
Может быть, время — это тоже одна из форм Божьего присутствия?
Та, через которую Он незаметно учит нас любить.
Ждать.
Благодарить.
И быть рядом.
Пока есть это драгоценное...
Сейчас.
Пора было выходить навстречу новому дню.
Мы взяли с собой тёплые кофты.
Так благословил батюшка.
В Богом зданных пещерах круглый год всего пять градусов тепла.
В лёгкой кофточке долго не пробудешь.
А нам предстояло не просто зайти туда.
Нам предстояло потрудиться.
И руками.
И сердцем.
Панихида.
Монастырский синодик, в котором не одна сотня имён.
Свечи.
Молитва.
Я накинула на плечи свою старую толстовку.
Она была со мной уже много лет.
Как добрый друг, с которым пройдено и прожито многое.
Она видела разные города.
Слышала разные ритмы моего сердца.
И сегодня снова молча шла рядом.
Мы отправились навстречу...
Просто навстречу.
Мы уже хорошо знали:
мы не можем знать, как всё будет.
Да, есть назначенное место.
Есть время встречи.
Есть время, к которому нужно закончить.
Но...
Это маленькое «но» незаметно стало главным словом нашего паломничества.
Как Бог устроит.
Мы неторопливо вышли из гостиницы.
Прошли по площади возле Михайловского храма.
Остановились.
Полюбовались.
Сегодня мы уже не приставали к белочкам.
Зато они одна за другой спускались по стволам старых деревьев и с любопытством поглядывали на нас.
Наша щебетуха тихонько вздохнула.
— Ну вот...
А я им сегодня ничего не взяла.
— Взяла, — улыбнулась я.
Она удивлённо посмотрела на меня.
— Что?
— Себя.
Мы улыбнулись.
И, не торопясь, с рассуждением, начали спускаться по лестнице к Успенской площади.
Не оглядываясь.
Одна белочка ловко перепрыгивала с ветки на ветку.
Она словно провожала нас.
Так и добежала вместе с нами до площади.
Остановилась на дереве возле кельи старцев.
Села на ветку.
И внимательно посмотрела нам вслед.
Я подняла глаза.
И вдруг в памяти прозвучал мамин голос:
— Глазаньки-смородинки...
Так ласково она называла меня в детстве.
Я посмотрела на белочку.
У неё действительно были глазки-смородинки.
И снова подумала о времени.
Нет...
Время не лечит.
Наверное, оно и не должно лечить.
У него другое служение.
Оно бережно хранит любовь.
Чтобы однажды, совершенно неожиданно, она снова заговорила с нами.
Голосом мамы.
Мы подошли к арке.
Над входом были простые слова:
«Вход в Богом зданные пещеры».
Я почему-то улыбнулась.
Вход есть...
А выхода нет.
Совсем как со временем.
Оно знает только одно направление.
Вперёд.
Батюшка уже ждал нас на крыльце.
И, увидев нас, тепло улыбнулся.
— Рад вас видеть, сёстры.
Батюшка благословил нас и, немного помолчав, тихо сказал:
— Сейчас мы сделаем шаг через этот порог. И всё, что осталось по ту сторону ворот, оставим там.
По ту сторону.
Эти простые слова неожиданно коснулись сердца.
Вот оно...
Место, где время разделяется на «до» и «после».
Какая удивительная, тихая гармония.
И какая-то совсем родная.
Но...
И эта мысль тоже осталась за порогом.
Философствовать здесь совсем не хотелось.
Батюшка уже раздавал нам свечи и фонарики.
Я попробовала включить свой.
Нажала кнопку.
Ничего.
Ещё раз.
Снова тишина.
Я несколько раз упрямо пыталась высечь свет из этой маленькой железной коробочки.
Безуспешно.
Батюшка заметил мои старания.
Подошёл.
Улыбнулся.
Молча взял у меня фонарик.
Не торопясь нажал кнопку.
Подержал её чуть дольше.
И фонарик спокойно загорелся ровным светом.
«У них какой-то свой договор...» — невольно подумала я.
Словно услышав мои мысли, батюшка улыбнулся ещё теплее.
Ничего не сказал.
Только тихо произнёс:
— Не торопясь...
С рассуждением...
Начнём наше послушание.
Мы приложились к раке преподобной матушки Вассы.
Зажгли по одной свече.
Батюшка показал, как её держать.
Бережно.
Чтобы огонёк не погас.
Рабочие фартуки уже были надеты.
В карманах лежало всё необходимое для послушания.
Я так и не выключила фонарик.
Пусть светит.
Перед нами была ещё одна дверь.
Высокая.
Древняя.
Окованная железом.
С тяжёлым кованым засовом.
— Это дальние пещерки, — тихо сказал батюшка. — Здесь сегодня и потрудимся.
Он перекрестился.
Положил руку на тяжёлый засов.
Чтобы открыть эту дверь, требовалось усилие.
Она была старой.
Настоящей.
Крепкой.
Словно её сделали не только для того, чтобы закрывать вход.
Но и чтобы хранить то, что человеку не принадлежит.
Дверь медленно подалась.
И в этот миг мне вдруг подумалось:
она хранит не пещеры.
Она хранит время.
Оно одно проходит здесь свободно.
Без спроса.
Без пропуска.
Мы же можем только войти.
С благословением.
И с благодарностью.
Когда-то...
Лет десять назад.
А может быть, и больше.
Когда мы жили в Азии, крёстный моей дочери привёз нам в подарок книгу «Несвятые святые».
Тогда я ещё не знала, что иногда книга может стать дверью.
Не в чужой мир.
А домой.
Мы находились за тысячи километров отсюда.
Но, открывая её страницы, снова и снова оказывались здесь.
В Печорах.
Дома.
Для моей дочери это было особенно дорого.
Всю свою сознательную жизнь она прожила в Азии.
И именно эта книга впервые открыла ей Родину.
Не на карте.
Не в учебнике.
А сердцем.
Мы перечитывали её не раз.
Некоторые истории знали почти наизусть.
Они стали для нас родными.
И вот теперь...
Перед нами медленно открывалась тяжёлая дверь в дальние пещерки.
Я вдруг поняла:
тогда книга стала для нас дверью сюда.
А сегодня сама жизнь тихонько открывала дверь туда, где эти истории когда-то родились.
И всё же...
Сейчас они остались по ту сторону порога.
Их всегда можно перечитать.
А нам предстояло другое.
Не читать.
Не вспоминать.
Не сравнивать.
А просто прожить.
Ровно столько, сколько Господь поможет вместить.
Батюшка шёл впереди.
Мы молча следовали за ним по узкому коридору дальних пещерок.
Свет наших свечей тихонько ложился на древние стены.
Возле каждого подсвечника мы ненадолго останавливались.
Бережно убирали догоревшие вчерашние свечи.
И зажигали новые.
Сегодняшние.
Для приходящих это был просто огонёк.
Для пещерок — наше смиренное послушание.
Маленький акт любви.
Мы шли всё дальше.
Свеча за свечой.
Подсвечник за подсвечником.
Батюшка ничего не объяснял.
Не торопил.
Каждый понимал своё дело без слов.
Фонарики так и остались лежать в карманах наших фартуков.
Здесь они были уже не нужны.
Пещерки освещались только свечами.
Так было всегда.
Так есть и теперь.
От множества живых огоньков воздух постепенно становился теплее.
Древние пещеры, казалось, смиренно принимали и это.
Как принимают они тысячи людей, приходящих сюда .
Разных.
Радостных.
Заплаканных.
Растерянных.
Благодарных.
Молчаливых.
Каждый приносил сюда своё.
И каждый уходил отсюда уже немного другим.
Не потому, что пещерки что-то говорили.
Они молчали.
Но это было молчание, в котором удивительным образом были услышаны все человеческие воздыхания.
И каждый уносил с собой ровно столько...
Сколько могло вместить его сердце.
Мы оказались под удивительно красивым сводом.
— Яблоневая улица, — тихо сказал батюшка. — Правда, красиво?
Мы подняли головы.
Свод действительно напоминал переплетающиеся ветви старых яблонь.
— Вот здесь нам и пригодятся фонарики.
В вазонах стоят цветы.
Бережно уберите увядшие.
Подровняйте остальные.
Пусть будет любо глазу.
Он немного помолчал.
— Старчикам, может быть, цветы и не особенно нужны...
Хотя...
Он улыбнулся.
— А людям нужно принести свою любовь.
Живую.
И потому здесь никогда не было искусственных цветов.
И не будет.
Мы были почти в самом конце пещерной улицы.
Её завершал большой деревянный крест.
Потемневший от времени.
Окованный старым железом.
На нём не было ничего.
Только дерево.
Только крест.
Но почему-то казалось, что этого достаточно.
В нём безмолвно звучала одна нескончаемая Иисусова молитва.
Та, которая была.
Есть.
И будет.
Слева от креста стоял вазон с хризантемами.
Цветы почти закрывали керамиду.
Я осторожно подняла упавшие лепестки.
Поправила букет.
Чтобы надпись стала видна.
И замерла.
Архиепископ Владимир (Кобец).
Мир праху твоему.
Я медленно опустилась на колени.
Ниша была открыта.
Время словно остановилось.
Батюшка стоял рядом.
Ничего не спрашивал.
Ничего не говорил.
Потом тихонько погладил меня по голове.
Посмотрел на нашу щебетуху, которая стояла совершенно растерянная.
И очень спокойно сказал:
— Пойдём.
Нам здесь делать нечего.
На соседней улице цветы поправим.
Уже обернувшись, он улыбнулся мне.
— А ты...
Тут уж сама разберёшься.
Мы скоро вернёмся.
Они тихонько ушли.
Я осталась одна.
Села прямо на песок.
Прислонилась плечом к двери песчаной кельи.
И всё, что столько лет жило внутри, вдруг перестало искать слова.
Я перебирала рукой песок.
Молчала.
Рассказывала.
Дед слушал.
О чём мы говорили...
Знаем только мы.
Это осталось здесь.
Между нами.
По-семейному.
По-настоящему.
Я только тихо сказала:
— Ну здравствуй, дед...
Вот я и пришла.
Как ты?
Я так долго шла домой...
И вдруг поняла.
Я больше не сирота.
Впервые в жизни сердце наполнила какая-то удивительно спокойная отцовская любовь.
Та, которая любит не за что-то.
А просто потому, что ты есть.
Здесь было столько жизни...
Что она незаметно оживила меня.
И впервые за долгие годы я вдохнула полной грудью.
Без тревоги.
Без страха.
Время...
Оно жило своим ритмом.
В моей душе.
По эту сторону.
И в песчаной келье деда.
В его бессмертной душе.
Оно жило.
И мы жили в нём.
У Бога все живы.
Я не услышала шагов.
Просто почувствовала, что батюшка вернулся.
Он был уже в лёгком облачении.
Кадило тихо источало благоухание ладана.
В руках нашей щебетухи лежал монастырский синодик.
Мужчины тоже были здесь.
Они помогали на соседней улице.
Теперь мы все собрались вместе, чтобы послужить панихиду.
Батюшка благословил.
Мы зажгли свечи на панихидном столике.
Тихо началась молитва.
Мужчины помогали с кадилом.
Совсем как настоящие пономари.
Наша щебетуха читала синодик.
Имя за именем.
Сотни имён.
Сотни человеческих судеб.
Сотни жизней, каждая из которых была бесконечно дорога Богу.
Я стояла рядом с песчаной кельей деда.
Поправляла свечи.
И тихо благодарила Господа.
За то, что у Него все живы.
Мы всё успели.
Потрудиться.
Помолиться.
И повидаться.
Когда панихида закончилась, батюшка перекрестился.
Мы молча пошли вслед за ним.
Он закрыл тяжёлую древнюю дверь.
Неторопливо опустил кованый засов.
Словно бережно возвращая пещеркам их привычную тишину.
Потом повернулся к нам.
И уже совсем по-мальчишески улыбнулся:
— Пойдёмте чайку попьём.
Я угощаю.
Мы переглянулись.
И, будто сговорившись, так же по-детски ответили:
— Ага!
Батюшка рассмеялся.
И мы вслед за ним вышли на свет.
Мы уже не пытались остановить время.
Не старались удержать мгновения.
Не искали слов.
Здесь это не работает.
У памяти нет карманов.
Нет блокнотов.
Она ничего не складывает про запас.
Не делает пометок на полях.
Она просто оставляет всё как есть.
Начисто.
Мы гуськом шли за батюшкой.
Он уверенно направился к уже знакомой нам двери, ведущей в братскую трапезную.
Хотя...
Так да не так.
Мы уже успели заметить: в монастыре за каждым поворотом непременно прячется своё маленькое «но».
Мы вошли в знакомую дверь.
Поднялись по лестнице.
Но вместо трапезной свернули в противоположную сторону и оказались в другой комнате.
Она была совсем иной.
Стены с классической отделкой.
Портреты архиереев.
Длинный деревянный стол.
Письменный стол, у окна, на котором стоял тяжёлый письменный прибор из какого-то уральского камня с бронзовым орлом.
— Это архандарик, — сказал батюшка. — Место встреч и общения.
Мы оглядывались вокруг.
Здесь удивительным образом уживались официальность и домашний уют.
Казалось бы, так не бывает.
Но...
Бывает.
Мы уже знали.
Батюшка усадил нас за стол.
Сам принёс большой поднос.
Стаканы с горячим чаем в старых подстаканниках.
Простое печенье.
Конфеты.
— Угощайтесь.
Дома не стесняются.
Дед не заругает, если вместо одной конфеты возьмёшь две.
Давайте...
Дома можно без этикета.
Он поднял свой стакан.
Медленно вдохнул аромат горячего чая.
Потом посмотрел на каждого из нас.
И негромко сказал:
— Отогрелись...
После небольшой паузы добавил:
— Сердцем.
Мы молчали.
Все почему-то держали стаканы обеими руками.
Хотя давно сняли тёплые кофты и повесили их на вешалку у двери.
Грелись мы уже совсем не чаем.
Ответа не требовалось.
Мы жили и это можно сказать в простых двух словах.
Отогрелись сердцем.
Через некоторое время батюшка спросил:
— А знаете, где мы сейчас находимся?
— В архандарике, — тихо ответил пожилой мужчина.
— Да...
Но раньше здесь были кельи.
После войны их устроили для священнослужителей, уходивших на покой.
Они могли спокойно доживать здесь свой век.
В молитве.
В монастыре.
— Здорово... — почти шёпотом сказала наша щебетуха.
Батюшка посмотрел на меня.
Очень внимательно.
И неожиданно спросил:
— Хочешь побывать в келье деда?
Я молчала.
Сколько раз мне снился один и тот же сон.
Я прихожу домой.
Подхожу к двери.
Но войти не могу.
Дом уже не мой.
А так хочется переступить порог.
Не любого дома.
Родного.
Домов на земле много.
Родной — один.
В последние годы мне всё чаще хотелось вернуться туда, где я была маленькой внучкой.
Где мне давали ту самую вкусную конфету в синей обёртке с белой ласточкой.
Заваривали чай из душистых трав.
Сажали на колени.
Гладили по голове.
И обязательно рассказывали истории о том, как Господь помогает людям.
— Да... — тихо сказала я, согревая ладони о стакан.
Но вовсе не руками.
Батюшка улыбнулся.
Совсем по-домашнему.
— Так ты уже в ней.
На мгновение всё внутри остановилось.
Словно мир поставили на паузу.
Все фарфоровые куклы, которые столько лет стояли на полочках моей души, вдруг разлетелись вдребезги.
Я молча откинулась на спинку стула.
И смотрела куда-то сквозь всё.
Только наша щебетуха оставалась верна себе.
Она осторожно подняла глаза.
— Батюшка...
А расскажите про владыку Владимира.
Я почти с мольбой посмотрела на батюшку.
Только не сейчас...
Только не разрушайте этот Дом, который только что открыл мне дверь.
Батюшка всё понял без слов.
Улыбнулся.
И спокойно ответил:
— Зайди в книжную лавку.
Возьми книгу отца Евгения «Перемена судьбы».
Там всё очень бережно написано.
Потом, словно ничего особенного не произошло, подвинул к нам вазочку с конфетами.
— Давайте...
Печенье тоже вкусное.
Что вы, как не родные?
Мы снова взяли в руки горячие стаканы.
И продолжили пить чай.
За одним столом.
Только каждый находился в своём месте.
Кто-то сидел в архандарике.
А кто-то...
Дома у деда.