История лётчика Баранова

Предисловие
Эта история чести и славы русского воина началась задолго до подвига, совершённого отважным лётчиком.

Между горных вершин северного Кавказа, во времена царства Российского, располагалось село Высоково.

Потомственный пастух Евлампий сидел за широким столом, окружённый шумными соседями. Они трепали будущего отца за могучие плечи и приговаривали:

— Ну, Евлаша, сын твой пробирается на свет божий. Что стакан-то пустой морозишь?

Соседи улыбались, поглядывая на озадаченное, тревожное лицо будущего папаши.

Звуки начинающихся родов доносились из свежего сруба хаты. Там суетились жёнки, собравшиеся поддержать Евлампия и подержать стакан местных мужиков.

Среди соседей сидел и старый Игнат — седой, сутулый, с умными глазами, в которых будто бы таилась вековая мудрость. Он не пил, не кричал, только смотрел на долину, что раскинулась за околицей, и тихо говорил:

— Знак это. Родится воин. Но тяжкая доля у него будет.

Никто не слушал. А зря.

— Генацвале назови! Защитник вырастет! — кричал седой грузин Зураб, старейший из сколотившегося общества, потрясая именным рогом для пития.

— Хорошо, уважаемый, — отвечал будущий отец, поддерживая тост за здоровье нарождающегося отпрыска.

1
Годы пролетели для Евлампия, как одно мгновение.

Гена — так сокращённо кликали будущего богатыря — рос как на дрожжах. Слишком горяч был малец, не принимал событий, противных его воле. Хворостина отца часто охлаждала буйный нрав отрока.

Однажды стадо баранов обезумело, почуяв хищников. Те подкрадывались с подветренной стороны.

Евлампий взял с собою строптивого сына — учить уму-разуму в тех краях полагалось почти с пелёнок.

Семилетний Генацвале, ослушавшись матери, не захватил корзину с лепёшками. Женщина, боясь оставить своих мужичков голодными, торопливо посеменила на луг, что раскинулся на высоком горном плато.

Солнце слепило глаза. Жара плавила воздух.

С одной стороны луга — крутой обрыв, уходящий в пропасть. Из подлеска, за ручьём, доносился вой горного волка.

В тот час, когда хозяйка шла по короткой тропе у края склона, овечье стадо нежданно понесло прямо на неё.

Евлампий встрепенулся. Он вскочил и стрелой полетел наперерез опасности. Маленький сын увязался следом, но отставал.

Мужчина замешкался. С одной стороны — лавина баранов, грозящая столкнуть жену в пропасть. С другой — отпрыск, которого могли растоптать.

Евлампий метнулся к сыну, схватил его, понёсся к жене. Но потерял скорость.

Ничего не подозревающая хранительница очага мурлыкала мелодию и смотрела под ноги. Обернувшись, она оторопела.

Стадо неслось прямо на неё.

Муж бежал, крича, но поздно.

Особи столкнули женщину вниз.

Сарина изловчилась и уцепилась за каменный выступ. Повисла над карьером. Муж усмирял подопечных, сын был вне угрозы.

Но судьба сыграла злую шутку.

Когда Евлампий схватил руку жены, под ним зашуршал оползень. Не хватило выдержки. Чтобы выжить — нужно было разжать хват и откатиться к сыну. Но не таков был муж.

Они ухнули вниз, словно два камня, пущенных из пращи. Только руки — не крылья — сплелись в последнем объятии. И разбились, чтобы воскреснуть в лучшем мире.

А Гена смотрел на гибель родителей с неописуемым страхом.

— А-а-а! — закричал он, и крик этот, похожий на вой раненого зверя, разнёсся по всей долине. Слеза обожгла щёку, как кипяток.

Юнец подбежал к барану и принялся колотить его по голове. Потом поднял отцовский нож — тот самый, с широким лезвием, каким в горах валили туров, — и впервые убил.

2
— Осиротел мальчонка! Как былинка в степи без корня, — судачили жители Высоково.

Соседи, супруги Захватовы, взяли сорванца в пасынки. У них уже было двое мальчуганов, и они приняли Гену в свою семью.

Так выкормили и взрастили его Андрон и Антонина.

Занимались они хлеборобством. Старшие парни — Яшка и Самсон — осваивали ремесло родителей.

Но не Гена.

Получивший травму мальчик рос жестоким и угрюмым. Оживлялся лишь на скотобойне.

Гена вонзал нож в баранов. Тёплый пар окутывал лицо. Животное вздрагивало и затихало. «Прости, — думал он, — но не я виноват. Это они. Те, что с рогами. Те, что столкнули». И в голове проступала твёрдая мысль: отец не простил бы. Но отец был там, внизу.

— Андрон, давай отдадим его мяснику. Это его, — сказала Антонина, которая так и не смогла проникнуть в душу приёмыша.

— Да, пожалуй. В поле работать он всё равно не желает.

Мясник Григорий Скотников был беглым холопом. Отбыл каторгу, сбежал, поселился в Высоково и стал своим.

Он резал скотину, брал плату продуктами, жил неплохо. Грамоте обучен, за столом — первый, в драке — последний, а так — добрейшей души человек.

Но его новый помощник Генацвале однажды отворотил от доходного дома всю удачу.

Потому что повадился паренёк к колдовке, обитающей в лесной чащобе.

В православных сёлах за знахарство били — нещадно, до полусмерти. Но Генацвале всегда видел перед глазами баранов — глупых животных, из-за которых погибли его родители. И он искал ответы там, где их не давала церковь.

Когда он резал баранов, глаза его оживали, зрачки сужались до булавочных головок, и в них не было человечьего — только волчий, дикий огонь.

На селе прозвали его Гена Баранов. Он обижался, но молчал.

И полюбил он потомственную знахарку Афину, которую не привечало общество.

Однажды он ушёл к ней на заимку. Насовсем.

Так бы и жили они в тишине, если бы не пришла в Высоково Советская власть. Коллективизация.

На пороге хижины возникли люди в форме.

— Открывай! В колхоз собирайся!

3
Трое в серых шинелях с винтовками и начальник в кожаной косоворотке распахнули двери.

Алтарь духов стоял в центре комнаты. На пологе лежала беременная девушка.

— Кто будете, супружница? — пробасил главный.

— Степаныч, что за хреновина? — заржал один.

Другой пинком повалил капище. Пламя лизнуло стены. Комната наполнилась дымом.

— Тащи её с печи! — приказал нарком.

Бойцы потащили Афину к столу. Треск разрываемой одежды.

Скрипнула дверь.

Гена стоял на пороге. В руке — отцовский нож, широкий, как ладонь. Таким в горах валили туров. Таким он резал баранов. И таким знал, куда бить.

Острый клинок вонзился в загривок первого солдата. Второй упал с перерезанным горлом. Третий схватился с Геной врукопашную.

Зрачки Баранова сузились до булавочных головок, и в них не было человечьего — только волчий, дикий огонь. Хруст ломаемых пальцев. Стон.

Револьвер Степаныча чихнул четыре раза.

Тело Гены обмякло, руки разжались, и жизнь ушла из него, как вода из пробитого бурдюка. Он медленно сполз с врага и упокоился навеки.

Отряд, заслышав выстрелы, уже спешил.

Афину скрутили, отхлестали, поволокли в острог.

Степаныч указал на труп Баранова:

— Он тут нас приветил. В идолы служить склонял. Мы хотели разъяснить, а он накинулся.

Дознания не требовалось. Колдовство, бандитизм. Десять лет строгача.

По пути в лагерь Афину бросили умирать в канаве.

— Не жилица, — решил конвой. — Пащенок если и родится — обуза.

Пнули по ногам. Бессознательное тело полетело в мёрзлую канаву. Пара лопат земли — и прощай.

Час спустя бывший зек Игнат заметил шевеление. Раскопал, погрузил на телегу.

Выжила.

4
Каменный мешок пах плесенью, испражнениями и кровью. Прутья решётки сдавливали тела и волю.

На грязном полу, как сельди в бочке, жались друг к другу серые лица. Лязг цепей, стоны, кашель. Сумрак, смрад, окрики конвоиров.

— Виновна. Статья. Срок. И номер — не имя, а клеймо на робе, — так Афина описывала своему спасителю Игнату здешний порядок.

— Знаю. Сам срок мотал, — отвечал чахоточный старик, раскуривая махорку.

— Если бы не ты, не жить бы нам с сыночком.

— По прибытии в хибару дружинников её скрутили, — продолжал Игнат. — Бросили в острог. А потом и в лагерь.

Игнат отсидел на Севере, осуждённый по наговору. Завидовали соседи, подбросили краденое.

Не признал вины — срок удвоили. Такова тогда была правда.

Годы лесоповала, но не сломали человека.

Под старость освободился. Жил особняком. Многих выходил. Низкий поклон ему.

Очнулась Афина уже в избе Игната. Там, у старого знахаря, и родила. А до того — канава, холод, и рука смерти, которая прошла мимо.

5
— Как назовёшь? — спросил Игнат роженицу.

— В честь тебя!

— Не гоже. Повторит мою судьбу. Нареки так, чтобы память о тебе и отце сохранилась. Афиногеном. Есть такое имя.

— А как же по-современному? Засмеют.

— Славно будет, увидишь. Сон мне был. Великим воином вырастет.

— Сынок, — говорил Игнат, раскуривая трубку, — человек в жизни что дерево в степи. Гнётся — не ломается. А если корни крепкие — и буря не страшна.

Старец учил Афиногена тайге, охоте, терпению. Мальчик рос уважительным, но горячим.

В восемь лет Игнат сказал:

— Поезжайте в город. Учиться ему надобно.

Мать с сыном уехали в районный центр. Школа, общежитие, новая жизнь.

А о бесчинствах прошлых лет уже забыли.

Афиноген окончил школу, поступил в лётное училище. Мечтал покорить небо.

Перед отъездом мать долго смотрела на него, гладила по голове и говорила:

— Помни, сынок. Батюшка твой не летал. Он землю топтал. Но небо видел — каждый день. Горы там, за облаками, он знал, как свои пять пальцев. И упал туда же, откуда смотрел. Так что небо — это его кровь. Твоя тоже.

Она повесила ему на шею старый латунный медальон — с профилем отца на фоне долины, где паслись овцы. На обороте была выбита надпись: «Смерть врагам рода моего! Баранов».

— Носи, — сказала мать. — Не снимай. Он тебя сбережёт.

Афиноген уехал. И вскоре с ним случилось невероятное.

6
Лётное училище. Последний курс.

Афиноген Баранов тянул штурвал истребителя, взмывал ввысь. Лихой пилот, отчаянный и быстрый.

Полковник говорил:

— Действует на пределе, нарушает инструкции. Но по тактике — лучший. Будущий ас.

Товарищи уважали его за смелость, но побаивались: слишком часто он смотрел в одну точку, будто видел что-то, недоступное другим.

Внезапно, в одном из боевых вылетов, на рассудок нашло затмение. На бреющем полёте перехватило дыхание. Рука нащупала родительский амулет.

— Что со мной?

Внизу — долина с обрывом. Бежевые шарики овец под крылом. Та самая долина. Та, где погибли дед с бабкой.

Амулет на рычаге нагрелся, как калёное железо. В ушах зашумело. Голос — не свой, чужой — шепнул: «Они. Те самые».

Пальцы дрогнули. Разум помутился. «Нельзя, — пронеслось в голове, — они не виноваты». Но рука уже легла на гашетку. Очередь трассирующих пуль крошила животных в кровавую кашу.

— За бабу! За деда!

Самолёт пикировал. Кровавое месиво разлетелось по зелёной траве. И сразу стало тихо. Слишком тихо. Только амулет остывал, и в голове билась одна мысль: «Что я наделал?»

Баранов нажал кнопку эвакуации.

Парашют не раскрылся. Прапорщик Мкадов, человек корыстный и мелкий, продал новый парашют соседнему полку за самогон. На место сунул старый, гнилой, списанный. «И так сойдёт», — решил он.

Падение. Ад. Тьма.

7
— Баранов, очнись!

Он стоял на плацу перед строем. Полковник Воздухов нервно расхаживал.

— Товарищи бойцы! Фашистская Германия напала на Советский Союз! Звания — всем без очереди. Дни сочтены, бойцы. Времени нет.

— Парашют проверить, — внезапно подумал Афиноген.

Он побежал к И-16. Истлевшие ремни смотрели чернотой гибели.

Хлёсткий удар рассёк губу Мкадову.

— Угробить решил! В тот раз спасся чудом! А теперь — на войну! Ты, тварь!

Политрук Полуничев свистнул. Драку разняли.

— Обоих под трибунал! — заорал политрук. — Сгною! Отправишься под трибунал!

— Товарищ майор, парашют испорченный! — крикнул Баранов, вытирая разбитую губу. — Он жизни людские крадёт!

— Обоих под арест! Разберёмся!

8
Полковник Воздухов выслушал рапорт, нахмурился.

— Баранов, отправишься в разведку. До квадрата Х 15:24. Сведения о силах врага. Если не вернёшься — выбирайся сам. А "косяк" твой закроем.

Политрук Полуничев протянул гранату Ф-1:

— Если в плен брать будут — подорвёшь себя и документы. Живым не давайся.

Баранов теребил амулет. Латунный медальон с профилем отца на фоне долины с овцами. Надпись:

«Смерть врагам рода моего! Баранов».

Он сжал его в ладони, и холодный металл будто бы ответил теплом.

— Вернусь, — сказал он. И пошёл к самолёту.

9
Младший лейтенант не струсил. Приступил к задаче.

Загрузил боекомплект, ввинтился в кабину. Повесил талисман на рычаг. Дал полный ход.

Под крылом проплывали поля. Впереди — карта боя.

Колонна бронетехники заполонила дорогу. Два «мессершмитта» взяли его в коробку.

Маневрируя, Баранов пошёл в лобовую. Немец отвернул. Очередь прошила бензобак. Вспышка, чёрный след.

Но в небе появились ещё два самолёта. Их вёл Вильгельм Кнауф — ас, которого боялся сам чёрт.

Баранов слышал, как стонет мотор. Как шипит горящее топливо. Как пули настигают, прошивая крылья.

«Если умирать, — подумал он, — то так, чтобы внуки помнили. Как дед. Как батька. Только не за овец — за Россию».

10
Афиноген потерял скорость. Пули настигали.

Он срезал хвост врага последней очередью. Кричал в рацию, передавая координаты.

— Квадрат Х 15:24! Колонна! Танки, пехота, эшелон с боеприпасами! Наношу удар!

Он видел под крылом эшелон. Снаряды, цистерны, бронетехника. Огонь уже лизал крыло. Он знал: парашют гнилой. Жизни нет.

— Ну что ж, — прошептал он, — будь что будет.

И направил горящий самолёт вниз — прямо в гущу вражеской техники.

Он врезался в эшелон с боеприпасами.

Взрыв. Тьма.

Когда он очнулся — он лежал на траве. Вокруг стояли овцы, глядя на него невинными глазами. Те самые. Бежевые, пушистые, живые.

Только теперь он не чувствовал ненависти.

— Прости, — прошептал он. — За всех. За отца. За мать. За себя.

Ветер колыхал залитый закатом воздух. Вдалеке, у края обрыва, стояла фигура — мужчина с широкими плечами, в пастушьей бурке. Он махнул рукой. В другой руке он держал латунный медальон, похожий на тот, что висел на груди Афиногена.

Афиноген улыбнулся.

— Здравствуй, батя, — сказал он.

И медленно пошёл через долину, навстречу закату. Овцы расступались перед ним, как воды перед путником.

Судьбы
Афина дожила до Победы. Она работала в госпитале, перевязывала раненых, писала письма солдатам. Каждый вечер она садилась у окна и смотрела на небо. Где-то там, за облаками, был её сын. Она чувствовала это.

Когда пришла похоронка — она не плакала. Только прижала к груди старый латунный медальон, который вернули вместе с вещами лётчика, и прошептала:

— Спи спокойно, сокол мой. Ты сделал всё, что мог.

Игнат ушёл из жизни через год после начала войны. Умер тихо, во сне, как и хотел. Перед смертью он сказал Афине:

— Не горюй. Он вернулся туда, где его ждали. Там, в долине, все встретятся. И мы тоже.

В селе Высоково, на месте старой пастушьей избы, поставили обелиск. На нём выбили имена:

Евлампий Баранов — пастух, спасший сына ценой своей жизни.
Генацвале Баранов — мститель, павший за любимую.
Афиноген Баранов — лётчик, Герой Советского Союза (посмертно).

И внизу — надпись, выбитая рукой местного кузнеца:

«Смерть врагам рода моего! Баранов»

Каждую весну, когда зацветают горы, к обелиску приходят люди. Кладут цветы. Молчат. И смотрят в небо.

Говорят, в ясные дни над долиной кружит одинокий ястреб. Он не охотится, не пикирует — просто парит, глядя вниз. Старики шепчут: «Это он. Вернулся. Проверяет, всё ли в порядке».

А овцы пасутся на зелёной траве, и ветер колышет залитый закатом воздух.

И так будет всегда.