Ябедник. Часть первая

Часть первая

I.

В городе, который мы назовём Уютногорском, на улице Берёзовой, в доме с жёлтыми ставнями, жил человек по имени Аркадий Семёнович Кляузников. Имя это говорило само за себя. Кляузников — от слова "кляуза", и Аркадий Семёнович носил свою фамилию с гордостью, как иные носят ордена и медали.

Он был ябедником. Не просто человеком, который иногда жалуется, а профессиональным, фанатичным, одержимым доносителем. Его страстью, его смыслом жизни, его воздухом было писать заявления, жалобы, доносы, рапорты и анонимные письма. Он делал это с утра до вечера, с вечера до утра, в выходные и праздники, в дождь и в солнце, в горе и в радости. Ябедничество было для него не работой — работой он числился мелким клерком в ЖЭКе, — а призванием, миссией, почти религией.

Аркадий Семёнович был мужчиной лет пятидесяти, с жидкими рыжеватыми волосами, которые он зачёсывал на лысину, с маленькими, бегающими глазками мышиного цвета и с тонкими, бледными губами, которые всегда были готовы сложиться в обиженную букву "о". Он носил очки в круглой металлической оправе, которые вечно запотевали от его собственного возмущённого дыхания. Его костюм, выцветший и мятый, был вечно испачкан чернилами, потому что он везде носил с собой пузырёк с фиолетовыми чернилами и перьевую ручку, которую, по его словам, "унаследовал от деда, тоже большого борца за справедливость".

Квартира его была загромождена стопками бумаг. На столе, на подоконнике, на полу, даже на кровати лежали папки, конверты, бланки заявлений и копии жалоб. На стене висела огромная карта Уютногорска, вся исколотая булавками с красными головками. Каждая булавка означала место, куда Аркадий Семёнович уже написал жалобу. Красных головок было так много, что карта походила на карту боевых действий.

— Я — санитар общества, — любил повторять он, обращаясь к своему единственному слушателю — старому, облезлому коту Ваське, который, впрочем, относился к речам хозяина с полным равнодушием. — Если бы не я, где бы мы были? В хаосе! В беспорядке! В беззаконии! Я вычищаю грязь. Я нахожу червоточины. Я — как рентген, вижу всё, что скрыто.

Васька зевнул, показав розовый язык с колючками, и отвернулся.

Аркадий Семёнович обиженно поджал губы.

— И ты туда же! — сказал он. — Неблагодарные твари. Все вы неблагодарные. Но я не сдамся. Я буду бороться. До последней капли чернил!

II.

Утро Аркадия Семёновича начиналось с обхода. Он вставал в пять часов, умывался ледяной водой (чтобы "бодрость духа не покидала тело"), наскоро завтракал чаем без сахара ("сладкое расслабляет волю") и выходил на улицу. На плече у него висела потёртая сумка, в которой лежала стопка чистых бланков и несколько авторучек.

Он проходил по двору, зорко оглядывая каждый угол. Сначала он проверил мусорные баки. Согласно его прошлогодней жалобе, они должны были быть выкрашены в зелёный цвет, но сегодня они казались ему не зелёными, а "грязно-болотными". Аркадий Семёнович остановился, достал блокнот и записал:

"Наблюдение: мусорные контейнеры окрашены не в установленный зелёный цвет, а в цвет, приближенный к болотному, что является грубейшим нарушением санитарных норм (пункт 3, параграф 7, статья 12, примечание 4). Прошу провести проверку и наказать виновных".

Он аккуратно сложил записку в карман — вечером она будет переписана на чистовик и отправлена в управляющую компанию.

Потом он подошёл к подъезду. Там, на ступеньках, сидел соседский мальчик Петя, который жевал яблоко. Аркадий Семёнович остановился и уставился на него, как орёл на мышь.

— Молодой человек, — сказал он пронзительным голосом. — Вы знаете, что яблоко в общественном месте может быть расценено как замусоривание? Согласно постановлению номер...

Петя, десятилетний сорванец, посмотрел на него с детской бесхитростностью и сказал:

— Дядя Аркадий, вы опять пишете? А хотите яблочко? Я вам половинку отдам.

Аркадий Семёнович поперхнулся от возмущения.

— Какое яблочко?! — закричал он. — Я с вами веду серьёзную беседу о порядке, а вы мне — яблочко?! Я напишу жалобу в отдел образования! Я напишу в комиссию по делам несовершеннолетних! Я напишу...

Мальчик пожал плечами, доел яблоко, кинул огрызок в урну и убежал, оставив Аркадия Семёновича с открытым ртом.

— Вот видите? — обратился Кляузников к прохожей женщине, которая случайно оказалась рядом. — Вот что делает безнаказанность! Растят хулиганов! А кто будет отвечать? Я? Нет! Я уже всё написал!

Женщина ускорила шаг, стараясь держаться от него подальше.

Аркадий Семёнович победно оглядел двор и двинулся дальше.

III.

На работе в ЖЭКе его не любили. Это мягкое выражение. На самом деле его ненавидели лютой, всепоглощающей ненавистью, которая копилась годами и готова была выплеснуться в любой момент. Коллеги шарахались от него, как от прокажённого. Никто не пил с ним чай, никто не приглашал на дни рождения, никто даже не здоровался. А если кто-то случайно здоровался, то потом долго переживал: а не напишет ли Аркадий Семёнович жалобу на "недостаточную приветливость".

Аркадий Семёнович сидел в углу общего кабинета, за столом, который был завален его бумагами. В отличие от остальных сотрудников, он не занимался прямыми обязанностями — он занимался тем, что выслеживал ошибки и нарушения у других.

— Инна Васильевна, — обратился он к секретарше, немолодой женщине с уставшим лицом, — я заметил, что вы сегодня пришли на три минуты позже. Я записал.

Инна Васильевна, которая пришла ровно в девять, как и всегда, закатила глаза.

— Аркадий Семёнович, у меня часы сломались, — сказала она.

— Это не оправдание! — взвизгнул Кляузников, потрясая блокнотом. — Я напишу в отдел кадров! Вы нарушаете трудовую дисциплину! Вы... вы расшатываете устои!

— Устои, — фыркнула Инна Васильевна и отвернулась.

Потом он подошёл к электрику дяде Вите, который ремонтировал проводку.

— Дядя Витя, — сказал Аркадий Семёнович, — я заметил, что у вас на комбинезоне отсутствует одна пуговица. Это нарушение техники безопасности! Вы должны носить форму строго по стандарту.

Дядя Витя, мужик с руками, как лопаты, и с лексиконом, способным испугать заправского моряка, тяжело вздохнул и ответил так, что Аркадий Семёнович покраснел до корней своих жидких волос.

— Напишу! — заорал он, пятясь к своему столу. — Вы у меня ещё попляшете!

Он сел и начал строчить жалобу на дядю Витю. В ней он подробно описал "отсутствие пуговицы", "нецензурную лексику" и "угрозу физической расправы". Он писал с упоением, с блаженством, с чувством глубокого морального удовлетворения. Буквы вылетали из-под его пера, как пули, строчки ложились ровно, пахли фиолетовыми чернилами и праведным гневом.

— Вот так, — бормотал он, — вот так и будет. За всё ответите. За пуговицу, за яблоко, за всё!

IV.

Но настоящим полем битвы для Аркадия Семёновича был не ЖЭК и не двор. Настоящим полем битвы была жизнь его соседей, и в особенности — семьи Барановых, которые жили этажом ниже.

Барановы были простой, шумной и весёлой семьёй. Папа Коля работал водителем, мама Лена — медсестрой, а сын Антон учился в музыкальной школе и играл на барабанах. Именно барабаны и стали главной мишенью Аркадия Семёновича.

С тех пор как Антон начал осваивать инструмент, Кляузников объявил войну. Он писал жалобы на шум — в УК, в полицию, в санитарную станцию, в администрацию города. Он писал, что "барабанный бой нарушает его покой, вредно влияет на нервную систему и является источником повышенной опасности". Он требовал "запретить игру на барабанах в жилом помещении" и "принудительно выселить нарушителей".

Но Барановы были упрямы. Они не выселялись, не продавали барабаны и даже не приглушали звук. Наоборот, в ответ на очередное заявление Кляузникова, Антон играл громче, а Коля, отец, иногда присоединялся, стуча ложкой по кастрюле.

Аркадий Семёнович приходил домой, хватался за сердце и писал очередную жалобу.

— Они издеваются! — кричал он коту Ваське. — Они смеются надо мной! Но я их достану! У меня есть план! Я найду на них управу! Я найду что-то, за что их можно зацепить!

Васька, привыкший к этим истерикам, только вильнул хвостом и ушёл в другую комнату.

Аркадий Семёнович долго сидел за столом, теребя в руках перьевую ручку. Его бегающие глазки шарили по комнате, по стопкам бумаг, по карте с булавками. И вдруг он замер. Он вспомнил.

Два года назад Барановы делали ремонт. Аркадий Семёнович тогда уже начал свои гонения, но тогда у него были слабые улики. Он слышал, что Коля Баранов ставил новую входную дверь — с металлической коробкой и с уплотнителями. И вот тут-то Кляузников зацепился.

— Металлическая дверь! — прошептал он, вскакивая со стула. — А по какому праву? У них же нет разрешения на перепланировку! Установка двери с металлической коробкой — это же изменение конструкции! Это же незаконно!

Он заметался по комнате, как охотничья собака, взявшая след. Он полез в шкаф, достал старые папки, нашёл все старые жалобы, подшил их и достал чистый бланк.

Он писал до полуночи. Он писал, цитировал законы, прилагал фотографии двери (которые тайком сделал ещё год назад), требовал комиссию, требуя демонтажа, требовал штрафов, требовал выселения. Он чувствовал себя триумфатором. Он чувствовал, что победа близка.

— Завтра я лично отнесу это в жилищную инспекцию, — сказал он Ваське, который вернулся и смотрел на него с непередаваемым выражением. — Завтра они получат по заслугам. Завтра я отомщу за все свои унижения!

V.

Утром Аркадий Семёнович надел свой лучший костюм (выцветший, но отглаженный), зачесал остатки волос, надушился "Шипром" (которым он пользовался с молодости) и отправился в жилищную инспекцию.

Там его встретили с вежливым холодом. Сотрудники жилинспекции уже знали Кляузникова. Он был для них как хроническая мигрень — надоедливо, больно, но привычно.

— Аркадий Семёнович, — вздохнула главная инспекторша, молодая женщина с твёрдым взглядом, — вы опять с жалобой?

— Да! — заявил он, размахивая папкой. — Я требую провести проверку! Барановы, дом номер три, квартира пять, установили металлическую дверь с нарушением всех норм! Я приложил фотографии, заявления, я...

Инспекторша взяла папку, пролистала и устало сказала:

— Аркадий Семёнович, эта дверь была установлена два года назад. И она прошла все проверки. У нас есть акт о соответствии.

— Что значит "соответствии"? — закричал Кляузников. — Я требую перепроверки! Я требую комиссию!

Инспекторша, которая знала, что в споре с ябедником не выиграешь, вздохнула ещё раз и взяла заявление.

— Хорошо, — сказала она. — Мы проведём проверку. Но если она ничего не покажет, вы будете нести ответственность за ложный донос.

Аркадий Семёнович побледнел.

— Ложный? — переспросил он. — Да как вы смеете? Я... я всё задокументировал! Я — борец за справедливость!

— Мы разберёмся, — сказала инспекторша и закрыла папку.

VI.

Через неделю комиссия приехала к Барановым. Они осмотрели дверь, измерили, сфотографировали, сравнили с документами. Аркадий Семёнович стоял в коридоре, нервно переминаясь с ноги на ногу, и ждал вердикта.

— Всё в порядке, — сказал председатель комиссии. — Дверь установлена в соответствии с нормами. Жалоба необоснованна.

Кляузников поперхнулся.

— Как необоснованна?! — взвизгнул он. — А уплотнители? А металлическая коробка?

— Всё соответствует, — повторил председатель.

Аркадий Семёнович схватился за сердце, но не от боли, а от ярости. Он чувствовал себя униженным, оскорблённым, попранным. Он смотрел на улыбающегося Колю Баранова, на его жену Лену, на Антона, который всё так же увлечённо стучал по барабанам, и внутри него поднималась волна такой чёрной, такой густой ненависти, что он едва мог дышать.

— Я не сдамся! — прошипел он, разворачиваясь. — Я найду другой способ! Я доберусь до них!

Он побежал домой, влетел в квартиру, швырнул сумку на пол и начал лихорадочно перебирать бумаги.

— У них есть что-то ещё! — бормотал он. — Я должен найти! Я должен!

Он вспомнил, что Антон часто играл на барабанах ночью. Он вспомнил, что Коля Баранов иногда парковал свой "Москвич" на газоне. Он вспомнил, что Лена Баракова как-то вынесла мусор не в тот день. Мелкие, ничтожные, бытовые мелочи, которые нормальные люди даже не замечали.

Аркадий Семёнович начал писать снова. Он писал жалобы в полицию на шум. Он писал жалобы в ГИБДД на парковку. Он писал жалобы в УК на мусор. Он писал — и писал — и писал, превращая жизнь Барановых в бесконечную бюрократическую пытку.

И Барановы начали сдаваться.

VII.

Однажды Антон, устав от бесконечных проверок и штрафов, сказал родителям:

— Мам, пап, а может, мы просто... уйдём? Уедем отсюда? Надоело. Каждый день эти бумажки, эти проверки. У нас уже нет сил.

Коля Баранов сжал кулаки.

— Нет, — сказал он. — Мы не уйдём. Он не победит. Мы будем бороться.

Лена заплакала.

— Но как, Коля? Как бороться с человеком, который живёт, чтобы жаловаться? У него нет другой жизни. А у нас — есть. И он её разрушает.

В эту ночь Барановы решили, что не уступят. Но это решение стоило им многого. Нервы были на пределе. Антон перестал играть на барабанах. Коля стал бояться парковаться у дома. Лена выносила мусор строго по расписанию, даже в дождь. Они стали жить в страхе, в постоянном напряжении, в ожидании очередной жалобы.

А Аркадий Семёнович сидел наверху, улыбался и строчил новые заявления.

— Они дрогнули, — шептал он Ваське. — Я чувствую. Ещё немного — и они сдадутся. Ещё одна жалоба — и я выиграю.

Он был счастлив. Он чувствовал свою власть, свою силу. Он был вершителем судеб, творцом порядка, санитаром общества. Он был ябедником. И он был на вершине.

---

VIII.

Но страсть, как известно, застилает глаза. Аркадий Семёнович, ослеплённый своей одержимостью, перестал замечать главное. Он перестал замечать, что его собственные жалобы начали работать против него.

Коллеги в ЖЭКе устали от его доносов. Начальник, человек терпеливый, но не бесконечный, уже несколько раз вызывал его на ковёр и говорил:

— Аркадий Семёнович, либо вы занимаетесь прямыми обязанностями, либо я буду вынужден принять меры.

Но Кляузников не слушал. Он отмахивался, говорил про "несправедливость" и продолжал писать.

Инспекторы, куда он приходил с жалобами, уже заводили на него отдельное дело. "Хронический жалобщик" — значилось в их документах. "Человек, злоупотребляющий правом на обращение". Но Аркадий Семёнович не знал об этом.

Он думал, что он — герой. Он думал, что его боятся. Он думал, что он непобедим.

Он ошибался.

IX.

Однажды, проходя по коридору ЖЭКа, он услышал, как его коллеги, Инна Васильевна и дядя Витя, говорили о нём.

— Совсем крыша у него поехала, — сказал дядя Витя, почёсывая бороду. — Всё пишет, пишет. Скоро жалобу на солнце напишет, что оно слишком яркое.

— Да, — вздохнула Инна Васильевна. — Я слышала, в жилинспекции уже завели на него дело. Говорят, могут оштрафовать за ложные доносы. А то и уголовное дело открыть.

Аркадий Семёнович замер. Уголовное дело? Штраф? Он? Борец за справедливость?

— А знаешь, — продолжал дядя Витя, — я слышал, что Барановы написали встречную жалобу. На него. Мол, преследует их, моральный террор, психологическое давление. И у них есть свидетели.

Кляузников побледнел. Он не слышал больше ни слова. Он развернулся и побежал в свой кабинет, схватил трубку и позвонил в жилищную инспекцию.

— Здравствуйте! — закричал он. — Это Аркадий Кляузников! Я хочу уточнить, правда ли, что против меня...

— Аркадий Семёнович, — перебила его та самая инспекторша, — мы как раз хотели вам позвонить. Вас вызывают в полицию. За дачу заведомо ложных показаний. И за клевету.

Трубка выпала из его рук.

Он стоял, глядя на стену, на карту, на булавки с красными головками, и чувствовал, как его мир рушится. Его собственное оружие — его жалобы, его страсть, его жизнь — повернулось против него. Он создал себе врагов, и они объединились. Вчерашние жертвы стали его палачами.

Он сел на стул, и впервые за многие годы его руки не потянулись к бумаге. Он не мог писать. Он не мог жаловаться. Он не мог ябедничать. Потому что — на кого? На самого себя?

Он посмотрел на Ваську, который сидел на подоконнике и смотрел на него с тем же выражением — смесью любопытства и безразличия.

— Что я наделал? — прошептал Аркадий Семёнович. — Зачем я это делал? Я же хотел как лучше...

Васька зевнул, показав клыки, и отвернулся.

Аркадий Семёнович закрыл лицо руками и заплакал. Впервые за много лет он заплакал не от злости или обиды, а от осознания того, что его страсть, его смысл жизни, его всё — это была просто болезнь. Болезнь, которая съела его изнутри, и теперь, когда он это понял, было уже слишком поздно.

КОНЕЦ ПЕРВОЙ ЧАСТИ.