Феномен

                Рассказ на конкурс по вселенной "Самосбор"

Опять объявили тревогу. Третий раз за неделю.
Странное что-то происходит с этим миром.  Непредсказуемое. Когда-то пугали потеплением,  истощением ресурсов.
А все завильнуло совсем не туда.

Том   хмуро окинул взглядом  свою  жилую ячейку- место, которое заменяло теперь квартиры выжившим. Хорошо, что маленькая. Вначале казалось —    отвратительно. Сразу после смены  какой-никакой квартиры на это логово,  больше напоминающее  гнездо для гроба. Чуть  свободнее по размерам, раза в три, не больше.   Чудовищно: нищета,  аскетизм, дно, днище, ниже некуда. А теперь  уже кажется — благо.
По крайней мере, можно загерметезировать. И с    аппаратом  генерации кислорода переждать, сколько нужно. Час, ночь, день.  Сколько там на этот раз?

Он   протянул руку — и впрямь хорошо, что мало места, даже вставать не нужно, ухватился за ножку кислородного генератора, с  грохотом  подтащил  к себе.  Перевернулся на бок, даже вставать было лень.   Уткнулся лицом в  железный облупленный бок. На нем  виднелась наклейка. Мелкая,  испещренная  крошечными буквами, цифрами, белые на черном. Серые на  грязно-черном. Частью облупленные, частью ободранные. Залепленные чем-то. Едой, наверное — генератор заменял стол уже около  десяти лет. А что? В  условиях, когда  у тебя жизненного пространства около  пары квадратных метров, мебелью не разживешься. Пол заменяет стул,  генератор — стол.  Раковина — в конце коридора,  один санузел на сто сорок ячеек,  воду все-таки экономят. Помнят о предупреждениях.

Хотя   природа удивила явлениями похлеще.
Откуда они взялись, никто не знает. Чем продиктованы, какими  физическими явлениями вызваны.
Странное дело,  все казалось таким  незыблемым каких-то десяток  лет назад. Наука — сильнейшей  за всю свою историю развития. Логичной,  надежной, авторитетной, если не сказать авторитарной. Почти все   могла объяснить, почти от всего могла защитить.
Развивалась семимильными темпами,   радовала мир,   делала жизнь все легче и легче.
И тут — нате.
Природа словно  в издевку над миром,  таким  свободолюбивым, беззаботным,   над всеми этими   гаджетами,  радиоволнами,  планами заселить Марс, победить рак и  взять контроль над вирусами -  выдала  новенькое.

Явление назвали «самосбором» -  временное, техническое название,  до тех пор, пока не разберутся. Все казалось  легким таким, смешным, очень логичным.

Да затянулось  неожиданно. И техназвание оставили. И ни на шаг к разгадке не подошли.

Началось -то с тумана. Нежный такой, невесомый, почти   красивый, мерцающий  фиолетовой дымкой.  Сначала появлялся на рассвете, первыми его , как ни странно, фотографы выявили и художники.  То уплотняющийся, то разрыхляющийся, искажающий пространство. Или восприятие пространства?

Потом, когда уже открутили назад,  стало ясно, что начиналось все  за годы до  первых жертв — но кто ж мог предположить? Предрассветную дымку от смертоносного  марева -  кто мог отличить?
Это потом, когда уже анализировали и искали свидетелей, силясь понять, как оно все начиналось, как развивалось, стало ясно -  ни одного из  охотников за  шикарным кадром  не осталось в живых. В разное время, в разных частях планеты умерли. Кто от чего. Кто от болезни, кто от    алкоголя. Кто уснул и не проснулся. Художники, люди максимально далекие от здорового образа жизни.  Кто там разбирал подробно? Списали на внезапную смерть и забыли.

А постфактум, когда таких  случаев накопилось... стало ясно, что все не чисто.

Тем временем  к невинному на первый взгляд туману быстро присоединились обонятельные   впечатления. Сначала, опять же, все списывали на техногенные катастрофы, мало ли? Канализацию прорвало. Или   розу ветров   с городской свалки тащит. В самом крайнем случае- любовница новыми духами надушилась. Они сейчас по последней моде чем только не пахнут.
Но легкие неприятные ощущения  очень скоро перешли в откровенную вонь. Непереносимая. Смердящая,  врывающаяся в тебя не спросясь — дышать же не перестанешь! -   нагло,  самоуверенно  бросаясь  на тебя всей своей  жженой,  терпкой,  саднящей сердце   эфемерной  непереносимой массой. 
Люди описывали  этот запах по разному: сравнивали с запахом крови и свежезабитых туш,  пряных,  вязких, возбуждающих инстинктивный  ужас и стремление все бросить и  спасаться бегством.
Запах с чем только не ассоциировали: с гниющими останками, с вонью старья или  заброшенных  звероферм,  ячейками сумасшедших, таскающих к себе все подряд,  зарывшихся в  многолетней грязи, не моющихся, пропавших, прогнивших, протухших.
Некоторые описывали,  брезгливо морщась «отвратительный запах сырого мяса». Том  вдруг перестал  ковырять  наклейку на генераторе. Почему вдруг отвратительный? - подумалось ему внезапно.
 
Попытался вспомнить, когда последний раз ел... что там ел — когда в последний раз видел живое мясо.  Не вспомнил. Закрыл глаза,  вздохнул глубоко. Словно хотел  с этим вдохом нырнуть в себя, внутрь,  в воспоминания,  в юность, в детство, в раннее детство, тогда еще было все по другому, тогда еще они  ели не эти полуфабрикаты, БЖУ — наборы, полностью  компенсирующие приемы пищи, а  еду. Нормальную человеческую еду. И мясо. Мама готовила.

Том сглотнул.  Почти ничего не помнилось, почти ничего не виделось на внутреннем экране, только  какое -то интуитивное знание, что это было когда-то, что скворчала сковорода,   запах был, щекочущий  желудок, слюнки сразу текли,   и от звуков и от  аромата. Следом еще одна картинка  в воспоминаниях, шагом ранее, до сковороды, когда красное, расплющенное  податливо филе лежало на  разделочной доске,  а мама  по нему  уже лупила  кухонным молотком изо всех сил,  он  хохотал до слез, не понимая, за что это мама так — мясо, мама хохотала. Оба знали, что скоро будет вкусно. И никаких воспоминаний об отвратительном запахе мяса. Скорее наоборот. Бодрящие такие ощущения, адреналиновые.

Тут же мысли вздрогнули, спутались,   в гермодверь   ударила волна, гулко,    неотвратимо. Словно  пьяный разгневанный  матрос, замысливший тебя придушить, словно буря,   разрывающая все на своем пути.

-Понеслась. - Моргнул Том, не открывая глаз и стараясь   отключить эмоции, всеми силами концентрируясь на   том, что внутри, на  мигнувшем внутреннем экране, на котором  поплыли воспоминания, как на сломанном  телевизоре,  заполосили, заквадратили,   стали блекнуть, перемешиваться с   другими картинками.

 Концентрироваться на молотке, а потом на мясе. И вот уже молоток — не в маминых руках, а в его — и по   железу. А  потом еще раз смена картинки — и уже не железо, а его бьет кувалдой жизнь. По голове, по рукам, по банковскому счету, по сердцу, по нервам, по  чувствую собственного достоинства.
 
Нет,   для Тома мясо не пахло плохо. А туман — да. Невозможно отвратительно. Пробуждая низменные инстинкты. Самые низменные — выживания любой ценой.   Проникая сквозь тебя,  в каждую твою клетку,   между клетками, окружая сосуды, нервы,  поднимаясь по ним, как обезьяна по бесконечным лианам вверх, вверх, вверх,    забивая страхом горло так, что даже не сглотнуть, карабкаясь   своими когтистыми  безжалостными когтями по горлу, царапая слизистую носоглотки, обрывая гланды,  заполняя рот  ощущением железа и крови на  вкус.

Том облизнулся.
Он знал, что через гермодверь запахи не проникают. Но ощущение было реальным.  Сглотнул. Провел по губам рукой, лизнул пальцы. Посмотрел  на цвет слюны.
В тусклом свете  лампы, работающей в  контрольном режиме — слюна светилась прозрачной  бликующей пленкой. Нормальная,  тонкая,  вязкая. Не красная, слава богу, не черная. Кажется. Со страху кажется.

Со страху?
Том   вновь постарался сконцентрироваться на картинках памяти.
О чем угодно лучше думать, только не о Самосборе.
Даже мысли о нем свели тысячи людей с ума. Он же не хочет  присоединиться к этой  сумасшедшей цифре?

Наверное, даже хорошо, что   туман сопровождал запах.
Отвратительный запах.
Он, по крайней мере был сигналом: не подходи.
Слишком неприхотливых и слишком любопытных он быстро выкосил.
Или напрямую, лишив  жизни, или косвенно — лишив ума.

Попав  в зону  аномалии люди не имели ни единого шанса на выживание. Даже те, кто  остался жив, подвергались мутациям, начинали болеть, чахнуть и  стремительно разваливаться на части, иногда в прямом смысле этого слова: чихнул — отвалилось ухо, например.

Государство быстро организовало команду чистильщиков,   систему оповещений и   укрытий населения,  установку герметических дверей и окон  (вскоре, правда, окна ликвидировали,   как неблагонадежную защиту), комендантские часы после нашествия аномалии, для  устранения  ужасающих последствий,  но  можно сказать, что все это помогало слабо.

Убыль населения шла на сотни тысяч, всегда были не успевшие укрыться, не   загерметезировавшие помещения полностью,   понадеявшиеся на  авось,  не верящие правительству, считающие, что они преувеличивают опасность. Всегда были   дерзкие ученые, желающие изучить явления, рискуя собственной жизнью, выходящие « в поля» во время  максимального действия аномалии. Некоторым и выходить не нужно было, чтоб от нее погибнуть:  психически не выдерживали замкнутого помещения, разрывающего душу страха,  избытка эмоций, требующих выхода. Некоторые   пали жертвой галлюцинаций и бреда: в странных звуках, сопровождающих аномалию, им что только не слышалось: от зова предков, до  ласковых слов погибшей мамы,  до детского плача, до  странного зова выйти, которому невозможно сопротивляться, до  криков и мольб о помощи.

Аномалия стонала, рыдала, скреблась в дверь, как живая.  Билась   в стены,  содрогая все сорок этажей,  иногда даже сопровождалась термо-эффектами, нагревая здание.

Том  все это знал. Он лежал, заткнув уши, закрыв глаза, почти не дыша. Почти.
Капля пота  выкатилась на висок.
Когда же все это закончится. Когда?
То, что началось с невинного сиреневого тумана,  с  пусть  противным, но  все-таки   невинным запахом,  с каждым годом росло, ширилось, уносило все больше жизней, несло все больше разрухи.
Разделяло людей,  делало их врагами друг другу.
Странно. Ведь и правда странно. Перед лицом опасности все как-то разобщились.
Разбивались семьи,   рушились пары. Друзья отваливались,   любовницы   ушли в небытие.  Не до любви, не до дружбы. Выжить бы.

Самосбор   волнами ходил по коридору, ухал где-то в глубине здания. Вот  его тонкий визг прорезал человеческий крик — кто-то не выдержал,  высунул свою глупую башку. Крик разорвал  пространство,   визгливый, каркающий, сбивающийся от  баса  почти на ультразвук. Потом резко стих. Сменился чавкающим, хлюпающим.

Том знал: человеческое тело    под воздействием аномалии в этот момент превращается в сгусток слизи, в комок волос, костей и  мяса,  растекается,    разбрызгивается по стенам...
Черт, теперь еще и мыть  полы. И кожу от стен отдирать. Хорошо, если не от своей двери.

Открыл глаза. Взглянул на часы. По ним присылали команду на отбой. 
Пока нет.

Вновь закрыл глаза.
Он  никогда не думал, как так случилось.
Как получилось, что   двоечник в школе вдруг  заинтересовался химией и физикой. Не информатикой -  модной и денежной. А именно  этими дурацкими, скучными для всех науками.
Как там сложилось, что  ему стало  жутко интересно? Страшно интересно. До такой степени, что все, что было за гранью этих интересов отодвинулось и  неотвратимо покинуло его жизнь.

Когда это было? Все эти  друзья,  жены, дети? И были ли? Были, да.
Но наука была всегда на первом месте.

Где-то  одновременно с отдалением  всего наносного стала приближаться аномалия.  И наносное стало еще более ненужным и мешающим, когда стало понятно, что   аномалия не поддается никаким законам.

Его бунтарское нутро не могло этого перенести. Ему нужно было докопаться до сути. Понять механизмы. Не может быть необъяснимого. Не может быть непознаваемого. Мы просто пока не знаем, как это объясняется. Мы просто пока не понимаем, как  познавать.

Том сжал кулаки, не открывая глаз.
Да, он исключил всех друзей и всех подруг. Все живое вокруг — исключил. Оставил нескольких коллег и связь с колл-центром. И, хоть он  и остался единственным в своей научной лаборатории, он не собирался сдаваться.

Часы мигнули.  Тревогу отменили.
Теперь еще  час  на экстренную  зачистку. Потом можно будет выйти.
А за этот час можно перекинуть данные мониторинга в  хранилище. Показатели  сердечного ритма, дыхания,  графики   реологических показателей крови,  электроэнцефалографию. Записи мыслей. Записи  самочувствия.
Все, что может   охарактеризовать  физиологические реакции тела на опасность, даже, если опасность снаружи, а ты в укрытии. Нет ничего неважного для науки.
Никто не знает,  какую ниточку тянуть, чтобы распутать этот клубок. Но, если не пытаться - никаких шансов  выжить у человечества нет. Задача - понять. Черт знает, как  понять,  но задача поставлена. И решить ее надо во что бы то ни стало.
Другие могут скрываться за  герметичными  стенами. А мы, к сожалению — нет.
Поэтому ученые — те же смертники. Вслед за чистильщиками. Ни за   одних, ни за других никто их работу не сделает.


Он отсоединял датчики, упаковал их по коробкам.  Перенес  данные на флешки.
Распределил флешки по спец-ячейкам на одежде.

Взглянул на часы.
Послал запрос на  выход.
Получил разрешение.
И  разгерметизировал выход.