Радужные сказки

* * *

Очередной взрыв, второй, третий. Кажется, совсем рядом от недавно устроенного в подвале донецкого многоэтажного дома убежища.
В дальнем углу машинально съёжились двое детей, поневоле научившихся отличать эти звуки от оставшихся в некогда мирном лете раскатов грома. 
В проём отворенной и торопливо закрытой двери спешно протиснулся пожилой мужчина с треснувшим стеклянным сосудом под мышкой.
Семилетний мальчик поднял вихрастую голову. Взметнулись опалённые реснички чем-то удивленных глаз. Худенький локоть ткнул в бок сидящей рядом девочки.
Откликнувшись на призыв младшего брата, та повела взглядом в сторону вошедшего, замерла, заворожённая: в бережно прижатом незнакомцем к груди, тронутом паутиной трещин круглом аквариуме крапчатыми глазищами таращилось на детвору диковинное существо с длинным, закрученным спиралью хвостом.
– Это хамелеон, – заговорил с детьми вошедший, – единственный, кто уцелел в моём зоомагазине после обстрела, – опустился он на треногу неподалёку.
– Ему тоже страшно? – спросила девочка, не удержавшаяся  провести  ладошкой  по ершистой спинке скукожившегося животного.
–  Он много повидал на своём веку, – тепло, но невесело улыбнулся ей мужчина. – Посетители магазина окрестили его Синбадом.
– Почему так? – полюбопытствовал мальчик.
– Он заядлый путешественник, бывал в экзотических краях. Знает несчётное множество увлекательных историй и рассказывает радужные сказки.
– Радужные? – недоверчиво посмотрев на собеседника, девочка окинула взглядом унылые стены убежища.
– Радужные, изменяющие к лучшему наше настроение, изменяющие мир вокруг, нас самих. 
Поощрённый добрым взглядом мужчины, мальчик бережно вынул бесцветное существо из многострадальной посудины.
Согретый теплом чутких ладоней, хамелеон вдруг окрасился пёстрыми пятнами. Внимательно посмотрели на заинтригованных преображением детей мудрые крапчатые глаза, еще пуще удивив их, раскрылся большой забавный рот, и брат с сестрой стали слушать истории Синбада.

Последняя капля
Красный рассвет реет над простыней ещё нежащегося в утренней дрёме моря. Это новый день взметнул знамя жизни, победившей ночь-смерть. Повязали головы алыми косынками горы.
За их скалистым забором жил в давние времена воинственный народ, которым правил алчный и жестокий вождь. Долгие годы тиран лелеял мечту – завоевать соседние приделы. Плодородные земли, населенные хлебопашцами и рыбаками, соблазняли честолюбивого вождя.
Из года в год совершал он кровопролитные походы. Безобидные соседи не могли дать отпора. Не по плечу им с сохой и неводом противостоять закалённым в битвах воинам.
Гибли люди, пустели земли, а стеснённый горами край хирел не у дел. Беспощадные воины не учились созидать на покорённых ими землях. Не постигли они нехитрых премудростей пахарей, пренебрегли секретами ремесленников.
С каждым новым годом правления вождя громче роптали люди. Защитники соседних стран гибли в боях, проклиная его имя. Возмущались его политикой их стареющие раньше срока матери. Умоляли небеса о справедливом возмездии вдовы и оставшиеся в девах невесты. Клялись отомстить ему чудом уцелевшие сироты.
Презрев всеобщее негодование, одержимый вождь созвал войско в новый поход на побережье, где пришлый народ основал город с высокой стеной.
Ряды воинов были реже прежних: многие устали от бранной жизни, хотелось сытого покоя у домашнего очага. Но ослушаться тирана никто не посмел. С тоской оглядываясь на свои хижины, обречённые выполнять приказ воины двинулись в путь.
Снегом на голову нагрянули под покровом ночи захватчики на сонный город. Доки в искусстве боя, раз за разом штурмовали они не ожидавшую напасти стену. С остервенением били тараном в ворота. Упрямо карабкались вверх по верёвочным лестницам. Вооружённые пращами, то и дело метали увесистые камни в застигнутых врасплох горожан.
Сойдясь в непримиримом противостоянии, три дня и три ночи мерились мужеством и упорством враги и отчаянные защитники города. Уже на исходе силы обеих сторон. Не раз теснили противника устоявшие перед натиском горожане. Не раз готовы были пойти восвояси захватчики. Но неумолимый тиран снова и снова гнал в атаку. Не по нутру отступиться от кровожадной мечты в шаге от неё.
Валились с ног изнурённые его волей воины. Не могли и не хотели слышать новый истошный приказ идти в бой. Бессилие взяло верх над страхом  смерти  от  карающей  за  неповиновение руки вождя.
Презренный войском, обнажив меч, ринулся тот в одиночку на стену не покорённой крепости. Занявший место отца юный лучник пустил в него стрелу. Та, в первом бою юнца ставшая орудием возмездия, пронзила грудь неугомонного тирана.
Упал тот у неприступной стены. Никто не бросился ему на помощь. Никто не устремился его спасти. Один. Брошен на произвол судьбы отступившим в смятении войском. Попытался подняться сам. Алчной, но утратившей власть и силу рукой сгрёб горсть чужой земли и выпустил, беспомощный.
Истекло кровью его сердце, ожесточённое жаждой наживы и бойнями. Истлело оно в лютом пламени злобы и ненависти к порабощённым людям. Обуглилось в пренебрежении его народом. Угасли в нём последние искры, не оставив шанса на спасение.
Остывало сердце тирана. Умирая, обратил он взгляд к небу. Угасающее солнце обратилось трепетным язычком пламени поминальной свечи в изголовье его почившей давно матери. Почему-то увидел себя повергнутый вождь беззащитным мальчонкой в её объятиях. Ощутил на своих безжизненно поникших плечах тепло её рук, заскорузлых от ежедневной нелёгкой работы: сеяла, жала, скирдовала.
– Матушка! – воззвали его бескровные уста, запёкшиеся от безысходности.
Рука вождя, коснувшись левого плеча в яром желании дотронуться до ласковой материнской ладони, без сил сползла к почти бездыханной груди, прутьями решётки острога сдавившей едва живое сердце.
Припомнились обрывки колыбельной песни матери, извечного оберега, развеивавшего страхи и сомнения. Песни, в каждом слове которой –  беззаветная любовь. Песни-надежды на то, что, взращённый заветами предков, станет он добрым сыном родного края, почитающим его законы.  Песни-веры в то, что, возмужавший, станет он защитником своей земли, свято оберегающим её мир и покой, живущий в согласии с соседями.
– Видишь ли меня, нынешнего? – с горечью вопрошал вождь небо, много лет назад ставшее последним пристанищем безгрешной души его матери. – Знаешь, поди, что единственный сын беспечно пренебрёг вечными истинами, которые завещает каждому ребёнку земля его пращуров. Он презрел твою веру в него, не оправдал надежд, надругался над любовью к людям.
Засосало под ложечкой от возни его совести, разбуженной воспоминаниями. Толкнулась вдруг в скукоженном сердце последняя капля крови. Была она тщедушна размером, но велика духом. Вдохновлённая раскаянием, воскресила чувства, погребённые на дне души вождя: беззаветную любовь к отчему дому, священный долг жить во благо людей, не оскверняя себя и память предков недостойными помыслами и преступлениями.

Янтарные слезы
Оранжевый лучистый камень источает тепло. Русское «алатырь», финское «мерикиви», латышское «дзинтарс», польское «бурштын», немецкое «бернштейн», – многоцветие названий загадочного сокровища планеты – янтаря. Он символ солнечного света и тепла, магическое звено между живым и мёртвым.
В старину, когда щедрое Солнце светило одинаково радушно и щедро и гигантскому дереву, и безобидной козявке, жила не в меру любопытная Муха. Неутомимая, бывала она в дремучих лесах, на широких лугах, в самых тесных закоулках необъятного мира. Первой знала новости, со многими знакомство свела, невесть сколько дивного повидала и мудрёного послушала.
Однажды решила Муха, что набралась ума-разума довольно, чтоб другим советы давать. К её назиданиям окружающие были снисходительны: дескать, пусть потешится мелочь величием.
Возгордившись, надменно обратилась Муха к самому Солнцу:
– Светишь ты круглый год. Лишь короткой ночью даёшь отдохнуть от твоих немилосердно палящих лучей, душен нагретый за день воздух. Изнемогает всё от жары, уж я-то наверняка знаю. Умерь-ка свой пыл. Притуши лучи неземной своей славы хоть облаками.
Вспыхнуло Солнце багрянцем обиды.
Обеспокоенные его удручённым видом, прониклись бедой Небо и Ветер. Решили сообща проучить бесцеремонную Муху.
Не на шутку рассерженный её бахвальством Ветер созвал с просторов потемневшего от гнева Неба не облака – хмурые свинцовые тучи. Следуя приказу, их одетые в серые шинели и мохнатые папахи полчища заслонили оскорблённое Солнце. Вдруг угасший день сменила непроглядная тьма.
Возликовала Муха: скоро и беспрекословно послушалось её Солнце. Поспешила рассказать об этом всем, но никто не радовался случившемуся.
Темно. Холодно. Из прорех вещевых мешков воинственных туч сыпался снег. Скукожились под ним зелёные травы, сочная листва. Зябко ёжились животные. Уходили на дно скованного коркой льда океана его обитатели. В поисках спасения беззащитные насекомые прятались в морщинах древесной коры, ещё хранящей солнечный жар.
Юркнула в щель в стволе вековой сосны и опомнившаяся Муха. Горько плакало дерево от постигшей его по чужой глупости беды. Стыли на лютом морозе стекавшие по стволу слёзы. Окатило такой  слезой  и  пенявшую  Солнцу  Муху. Пришла пора расплаты.
Опомнилось Солнце. Глянуло снова сквозь тучи. Смилостивилось над несчастной природой.
Согретое, умылось всё живое водами океана, приободрилось. На дне морском оставили деревья прежние горести – осушённые Солнцем слёзы.
В память о тех временах и в назидание потомкам Земли хранит мировой океан янтарные слёзы матери-природы. В какой-то из капель – наказанная за тщеславие Муха.

Смысл жизни
Жёлтый лоб луны кутается в косматую тучу над городом. Промозглый зимний вечер.
Озябшие, пригорюнившись, жмутся друг к другу панельные дома. Меж ними – слепящий сгусток огней витрин супермаркета.
Сигналом стража-светофора на людном перекрёстке взывают к вниманию суетящихся внутри покупателей таблички с заманчивыми ценами. Взглядом не объять пёстрого и душистого многообразия отдела «Фрукты». О модных в этом сезоне тенденциях цвета спорят яблоки десяти с лишним сортов. Презрительно поглядывает на них польщённый немалой ценой их родственник манго. Улыбаются яблочному гаму полные сочного оптимизма апельсины. Далеки от этой дискуссии связанные узами дружбы бананы. Румянцем смущения  от  внимания  к  ним  тронуты  новички
отдела – грейпфруты.
Но привередливые покупатели минуют их в поиске чего-то иного. То тут, то там всё громче звучит один и тот же вопрос:
– Где же лимоны?
Озадаченные продавцами зала, захлопотали грузчики и водрузили на прилавок фанерный ящик. Вознаграждённые в ожидании покупатели благоговейно брали облачённые в бумажные одеяния плоды.
– Возмутительно! – оставшаяся не у дел братия единогласно выразила недовольство. – Чем лимон заслужил эту привилегию? Чем привлекает покупателей его кислая физиономия? Собеседник он несносный: навязывает каждому свой вкус, язвит едкой речью, от которой передёргивает. Вся его сущность вызывает оскомину. За что же эгоисту выпала честь стать избранным?!
Ухватившись мускулистыми руками за фанерный бортик, на него взобрался дерзнувший возразить негодующим оппонентам Лимон.
– Кто, как не я, заслуживает симпатии покупателя?! – воскликнул он. – Я, весь пышущий здоровьем. Только взгляните на мой цветущий вид и завидную спортивную форму, – демонстрировал он свои достоинства. – Моя подобная лучистому солнцу жизнерадостная улыбка, неистощимая энергичность, бодрость духа, сочный вкус самой жизни всегда в цене. Поэтому я как никто другой важен для покупателя!
Смолкшего оратора подхватила женская рука и бережно опустила в корзинку с покупками.
– Меня услышали, оценили и выбрали, – улыбнулся польщённый Лимон.
За четверть часа он преодолел нелёгкий путь от магазина до квартирки его почитательницы. Студёный ветер испытал на прочность его нервы и еще недавно невозмутимое спокойствие.
Теперь Лимон грелся на льняной скатерти кухонного стола. Знакомые ему женские пальцы снова обняли бок. На упругую кожу Лимона хлынул теплый душ. Баловень судьбы зажмурился от небывалого удовольствия.
Выкупан, вытерт махровым полотенцем, уложен на фарфоровое блюдце. Лимон блаженно вздохнул: вот это настоящая жизнь.
Спросонья сердито забормотал на плите чайник. Упивающийся долей счастливчика Лимон даже не глянул на кипятящегося ворчуна. Он снова нежился в женской руке.
Острая боль опоясала его. Предательский удар в спину сразил самое естество. Из насквозь пронзённой груди брызнул живящий её сок.
В доли мгновения недоумение Лимона сменили обида, отчаяние, страх смерти. А нож в руке, которой он слепо доверял, нещадно наносил рану за раной. Тонкие кружочки, в которые превратилось  тело  обманутого  Лимона,  сочились уходящей из него жизнью.
Чайная ложка подхватила пару ломтиков и окунула их в дымящуюся чашку. Перехватило дух. Потерявший последнюю надежду на спасение страдалец перекочевал в соседнюю комнату.
На кровати – кашляющая девочка. Сделав несколько глотков целебного чая с лимоном, она уже легче вздохнула стеснённой болезнью грудью.
– Я принес ей пользу, – осознал Лимон. – Что может быть важнее? Служить на благо кому-то – смысл жизни каждого, – подытожил он.

Волшебный напиток
Зеленая бамбуковая вывеска с иероглифом. У двери лавки остановилась девушка с холщовым рюкзаком за плечами, утомлённая долгой дорогой и подавленная, вероятно, постигшим несчастьем.
Пальцы неуверенно сжали ручку двери. Задушевным голоском путницу приветствовал отозвавшийся сверху колокольчик. Навстречу переступившей порог страннице с гостеприимной улыбкой шагнул старик-китаец.
– Приговорённое к разлуке, твоё сердце по наитию нашло пристанище для утешения и отдыха, – обратился он к девушке. – Доверься его голосу, оставь за дверью изглодавшие его боль и отчаяние, безнадёжную попытку бежать от себя. – внимала гостья проницательному старцу. –  Тут, – повел хозяин лавки рукой в сторону полок с множеством расписных жестяных банок, – ты найдёшь средство излечить разуверившееся во всех и вся сердце.
Заворожённая девушка прошла за старцем к низкому деревянному столику в углу комнаты. Заинтригованному взору предстали фарфоровые чаши, изящный стеклянный чайник, сосуд с деревянными ложками, венчиками из бамбука.
Китаец расставил перед расположившейся за столиком гостьей несколько узорчатых банок.
 – В каждой, – заговорил он снова, – древний рецепт целебного снадобья для души и тела, – ложка в руке благоговейно черпала из открытых сокровищниц зелёный чай. – Его вкус каждого сродни нашей жизни: лёгкий, едва уловимый, не оставляющий воспоминаний; насыщенный, с не похожим на иные шлейфом-характером; горький, терпкий, с назойливым послевкусием грянувшей в жизнь беды. Твоё сердце я стану врачевать этим, – открыта банка с изумрудными коконами-чаинками.
Послушные сведущей руке чаинки улеглись на дне чайника. Заполненный вскипевшей водой, он источал тонкий аромат.
Девушка во все глаза глядела на волшебство в чайнике: словно освобождённые от пут кокона бабочки, избавленные от чар чаинки расправили шлейфы платьев с многочисленными оборками и  изящными рюшами и, взмахнувшие широкими рукавами, закружились в грациозном танце.
Вдохновлённая зрелищем девичья душа, едва слышно напевая в такт, повторяла новые и новые па.
Улыбнувшись блеску, наполнившему взгляд путешественницы, хозяин плеснул бледно-жёлтый чай на деревянный поднос, наполнил сосуд новой порцией дымящейся воды.
На славу сплясавшие чаинки прикорнули отдохнуть. Воздух благоухал, перебирая струны воспрянувшей жизнью девичьей души.
Налив зелье в фарфоровую чашечку, китаец протянул её гостье:
– Теперь испей.
С первым же глотком хлынули в её сердце новые чувства. Остыла в нём занозой живущая обида, забурлило желание дышать полной грудью, оставив прошлое за спиной, радоваться новому дню.
– Древние рецепты исполнены житейской мудрости, – улыбнулся довольный преображением гостьи старец. – Они исцеляют сердца, воскрешая желанием жить в гармонии с миром и собой.

Путеводная нить
Голубой искрится снег. Уже второй день за окнами вьюжит, а в горнице у  потрескивающей поленьями русской печи тепло.
На скамье, крытой домотканой полосатой дорожкой, рядком уселись бабушка с внучкой. Перед ними – плетёная корзина с неказистым крестьянским богатством: торчащими в стороны грозным ежом иглами, крючками, толстыми и не в пример им худыми спицами, разномастными пуговками, затейливым шитьем, пёстрой ватагой клубков шерсти.
– Который день зима лютует, – сетовала бабушка. – Но нам холода нипочём, – ободряюще улыбнулась она внучке. – Станем вместе вязать. Открою тебе, дитятко, матушки моей секрет. В нём обычаи народные, с деда-прадеда начало ведущие. Будет тебе обнова и наука. Выбирай клубок, какой глянется.
Глянув на разношёрстную компанию перед нею, девочка нерешительно протянула руку к корзинке. Во вздрогнувшую от неожиданности ладошку толкнулся пушистый голубой Клубок.
 – Возьми меня, – заговорил он с опешившей девочкой. – Моя нитка непростая – путеводная. Голубая, как струя родника, что утоляет жажду в знойный день, как неутомимый ручей, упрямо пробирающийся извилистой дорогой к реке, как стремнина, бурлящим потоком спешащая к морю, к пристани её новой жизни.
Опомнившаяся девочка взяла Клубок в руку и показала бабушке.
 – Молодец! – похвалила та. – Пора за дело. Запасись терпением. Вязание – судьба человека: вначале капризная нить путается, узлом вяжется, а то и рвётся, вокруг спицы свободно вьётся, а иной раз душит её тугой петлёй, – наставляла она внучку. – Всякое бывает. Главное – не сдаваться, терпеливо постигать науку жизни да советами бывалых людей не брезговать.
– Мотай на ус, – подмигнул Клубок ретиво взявшейся за работу девочке. – Выбранная тобою нить судьбоносная. Мудрость и опыт народные станут подспорьем в постижении науки. Верно им следуя, сумеешь создать новый, благородный узор полотна своей жизни.

Синяя Птица
Синий вечер встал над селом. На околице, под дряхлыми ветлами ютится обветшалая лачуга. Давно поселились здесь неизбывная нужда и болезни. Обречённо делят с ними кров до срока постаревшие супруги и трое мал мала меньше детей.
Зелёной весной в надежде на спасение от голодной смерти одолжили они у сердобольных сельчан тощий мешочек пшеницы, засеяли лоскут пашни. Но не взошёл хлеб в оскудевшей с годами земле. Отчаявшейся матери оставалось уповать лишь на Бога. Истово била она земные поклоны в
молитвах призреть милостью её семью, пока не забылась без памяти.
Очнулась женщина от голоса зовущей её с улицы дочери. Вышла, едва переставляя ноги, из избы и увидела удивлённых мужа и детей. Повела вслед за ними взглядом в сторону крыши их лачуги и замерла: в неведомо когда свитом там гнезде – невиданной красы птица. Переливается синее оперение, золотой короной искрится хохол.
Приветила семья облюбовавшую их лачугу гостью. С той поры чудо не покидало подворье: на следующий день после обильного дождя густой щетиной взошла пшеница, богач из соседнего села нанял мужика, некогда маститого плотника, ставить ему новые хоромы, отступила хворь от сытых отныне детей.
Не нарадуются супруги счастью, синими крыльями чудесной птицы заботливо укрывшему семью от невзгод.
Как-то на исходе знойного августовского дня забрёл в село коробейник. Постучавшись в окошко в нарядных наличниках уже исправной избушки, попросился на постой. Польщённые честью хозяева охотно пустили пришлого в дом.
За щедрым угощением, за увлекательными рассказами гостя о заморских странах и нравах чужих не смогли хозяева удержаться и своей диковинкой похвастаться.
Загорелись  глаза  купца  алчным  огнём. Во что бы то ни стало решил он завладеть чудесной птицей.
– Настанут холода, улетит она в тёплые края, поминай, как звали, – стал стращать хозяев. – Да и ныне много ли проку от эдакого дива? Ни мяса для жаркого, ни пуха для подушки. Продайте лучше её мне, – уже без обиняков произнес купец и посулил растерявшимся от соблазна хозяевам большие деньги.
Не устояла женщина, презрев, какой ценой спасены её дом и семья, и согласилась продать птицу. Взобралась она осторожно на крышу, к гнезду спящей кудесницы, набросила на ту мешок и крепким узлом завязала.
Раздумал жадный коробейник ночевать в этом доме, боясь, как бы не пошли хозяева на попятный. Торопливо простившись, отправился в путь. Но, не сладив с одолевшим любопытством, развязал мешок с заветным богатством.
Тотчас встрепенулась птица, одним взмахом крыльев обезоружила захватчика, пронзительным голосом, пеняющим его совести, оглушила и была такова.
Осенней порой показалась на просёлочной дороге идущая, видать, из чужих краёв женщина в широкополом плаще из синей парчи с шитым золотом капюшоном.
Остановилась на околице, у крайней избы, осмотрелась. Вокруг – запустение и злыдни. За  домом послышался сетующий на тяжкий жребий женский голос.
Открылась взгляду странницы завалинка, на ней – причитающая хозяйка лачуги.
– На судьбу жалуешься? – заговорила с нею незнакомка. – Справедливо ли ей пеняешь?
Подняла на путницу взгляд отрезвлённая вопросом женщина.
– Права, голубушка, я сама – причина своих неурядиц и бед, – винилась она. – Своими руками продала данное свыше счастье. Не стало Синей Птицы – угас священный свет в горнице и душах наших. Отныне царит в них разлад. Налетевшая гроза молниями выжгла, градом вытоптала посев. Прослышав о перепавшем нам богатстве, украли золото коробейника разбойники. Не вынес кары муж, бросил семью, отправился в поисках лучшей доли куда глаза глядят. Осталась я с ребятишками на произвол судьбы в надежде вымолить всё-таки прощение за мою ошибку, уповая, что выпавшие нам испытания послужат им добрым уроком.
– Какую же насущную истину постигнут дети? – ждала ответа, казалось, удовлетворённая раскаянием женщины незнакомка.
– Счастье семьи – мир в душах, любовь и взаимопонимание, а их не купишь за деньги. Его не продают, не предают. Это бесценное богатство, которое берегут с трепетом в сердце.
Улыбнувшаяся  странница  сняла  капюшон.
Всё вокруг озарил волшебный свет благодати.
– Непомерной ценой ты поняла главное, – провозгласила утешенная путница. – Проповедуй эту мудрость детям своим, и они будут счастливы.

С чистого листа
Играющий всеми цветами радуги хамелеон завершил очередную сказку.
Увлечённые историей слушатели увидели: внимавшая преображённому сказителю девочка рисует в мятом блокноте вынутыми из видавшего виды рюкзака цветными карандашами картинки к услышанным удивительным сказкам.
Стержни шести карандашей уже стёрты до деревянного остова азартной рукой фантазёрки.  Безупречным деловым костюмом в измождённом работой коллективе щеголял один карандаш – фиолетовый.
Девочка перевернула лист, следующий и последний, разлинованный для заметок, глянула на него задумчиво и, осенённая идеей, протянула руку к фиолетовому карандашу.
Угадавший её желание, тот охотно прильнул к девичьим пальцам:
– Польщённый выбором, я готов сослужить тебе верную службу, – заговорщицки прошептал он. – Как и мои уважаемые предки, чернила, запечатлевшие летописи человечества, я знаток  многовекового богатства слова народного. Мой стержень-характер твёрд, ничто не сломит его на пути к цели. Кончик-язык отточен, ему присущи остроумие, слог оратора, неистощимый арсенал непревзойдённого мастера речи. По первому же зову я стану твоим собеседником и поверенным твоих мыслей.
– С чистого листа мы вместе напишем новую сказку, – улыбнулась всем девочка, – светлую, вселяющую в каждого уверенность в торжество добра и счастливое завтра.