Ни славы, ни денег

Это место, окруженное молчаливой стражей высоких дубов,  неизменно напоминает мне о давно прошедшей жизни, о мире, которого больше нет, об ушедших в небытие людях, населявших его.
— Сколько же лет прошло? — спрашиваю я себя.
И сам себе отвечаю:
— Ox, немало. Пожалуй, вся жизнь прошла, пролетела, промелькнула перед моими глазами, и вот я уже старше любого из них, тех прежних, которых я так неожиданно встретил ранним светлым утром, много-много лет назад.

Я был тогда молодым специалистом и работал по распределению где-то в Новгородской области. В то лето, получив свой первый отпуск, я поехал  к родителям, по-прежнему жившим в городе, где прошло мое детство и ранняя юность.

С детства я занимался спортом. В институте тренировался в секции вольной борьбы, ежедневно бегал “трусцой”. Приехав в отпуск, я в первое же утро отправился на  стадион неподалеку от дома моих родителей, чтобы не прерывать своего обычного распорядка.

В то ласковое июньское утро, бодрый и все еще переполненный эмоциями от вчерашней долгожданной встречи, я тренировался с особым энтузиазмом. Пробежал положенное количество кругов и, присматривая место в тени под деревьями, чтобы там продолжить тренировку, я, не сбрасывая темпа, сошел с дорожки и устремился к невысокой деревянной ограде. И почти в тот же момент неожиданно полетел головой куда-то вперед, зацепившись ногой на полном ходу за невесть откуда взявшуюся корягу — будто кто-то подставил мне подножку. Падая, я все же успел сгруппироваться, и через долю секунды, сделав кувырок вперед,  снова оказался на ногах, продолжая бежать уже в замедленном темпе.

— Ну вот вам, Борис Исаевич, зеленые береты в отечественном исполнении — неожиданно услышал я голос впереди себя и увидел  двоих мужчин. Один из них был лет наверное пятидесяти с небольшим. Среднего роста, худощавый, подтянутый, он был одет в белую футболку и синие тренировочные брюки. На ногах — кроссовки. Он дружелюбно смотрел на меня, улыбаясь немного ироничной улыбкой. Второй, тот,  к которому по-видимому была адресована эта реплика, был повыше ростом и постарше. На нем была клетчатая рубаха с коротким  рукавом и помятые брюки, пузырившиеся на коленях. На ногах его были сандалии. Большая расплывшаяся фигура контрастировала со спортивным видом его собеседника.

Я смутился под пристальным взглядом худощавого, но пройти мимо ничего не сказав в ответ было невозможно. Он продолжал смотреть на меня и в глазах его прыгали искорки веселья.
— Добрый день, — сказал я и назвал свое имя.
— Здравствуйте, — ответил он, — А я — Владимир Григорьевич. А вот, — он слегка повернулся к соседу, — наш конструктор и изобретатель Борис Исаевич.
— Да ладно, хватит ваших шуточек, доктор — включился тот,— это все в прошлом. Все в прошлом.
— Почему? Это не шутки. Мы все знаем, что вы настоящий изобретатель. Не прибедняйтесь, — ввернул его напарник.

Как я узнал немного позже, когда мы стали ежедневно встречаться на стадионе, Доктор и Конструктор, он же Изобретатель, принадлежали к неформально образовавшемуся  “Клубу четырех”. Они регулярно собирались  на небольшой спортивной площадке позади верхнего поля стадиона.  Двое других были Спортсмен и Отец Солдата. Прозвища, за исключением своего собственного, придумал насмешливый Доктор. Встречались они здесь каждый день утром примерно в одно и то же время. Доктор,  впрочем, иногда “прогуливал”.

Мало что зная о Докторе, остальные трое относились к нему с каким-то особым уважением. Он был невысок ростом, аккуратно, даже изящно сложен, но в его руках опутанных венами, в его узловатых кистях чувствовалась большая сила. Такая сила бывает у людей, занимающихся всю жизнь тяжелым физическим трудом. Доктор почти никогда не говорил о своей работе, а на прямой вопрос обычно отделывался шуткой.  Однажды Конструктор спросил его:
— Что-то мы вас вчера не видели. Как прошло дежурство?
 Доктор устало улыбнулся и ответил только:
— “Приказано выжить…”

Конструктор, Борис Исаевич Башмачников, был крупным, рыхлым человеком лет шестидесяти с небольшим. Совсем недавно его “ушли” на пенсию и он, в отличие от доктора, любил рассказывать о своих изобретениях и усовершенствованиях. В его словах часто звучала обида за то, что с ним так обошлись — лишили любимого дела. Он ругал свое бывшее руководство и надоедал окружающим жалобами на несправедливость судьбы. Его можно было понять, но помочь ему никто уже не мог. На площадке Борис Исаевич, рассказывая,  переходил от одного к другому — искал сочувствия. Выражение его круглого лица чем-то напоминало лицо ребенка, готового вот-вот расплакаться.
В такие моменты Доктор не мог удержаться, чтобы не поддеть его:
— Послушайте, Борис Исаевич, что вы все плачете по родному заводу? Забудьте о них. Вам что планерок не хватает, графиков у генерального? Давно вас, извините, мордой об стол не били?
— Ах, доктор, вы ничего не понимаете. Это была вся моя жизнь. Я пришел туда молодым инженером-конструктором сразу после института и вот этими руками, создавал чудеса. Он переставал размахивать руками и театрально протягивал их в сторону собеседника.

Спортсмен, которого звали Севой, иногда представлялся Олегом. Как правило это случалось, когда он знакомился с молодыми женщинами. Севе-Олегу было лет сорок с небольшим. Он был выше среднего роста и обладал мужественным телосложением. Под гладкой загорелой кожей перекатывались бугры мышц. Он обожал две вещи: свое тело и свободу, и потому не женился. По его убеждению, брак разрушал первое и лишал второго.
Иногда доктор шутливо поддразнивал Севу, видя как тот, закончив тренировку, уплетает яйца вкрутую, запивая их кефиром прямо из бутылки, сидя на скамейке, на которой только что делал растяжки и качал пресс.
— Сева, когда мы наконец будем гулять на вашей свадьбе?
Тот не торопясь, делал несколько  глотков кефира, и добродушно отвечал:
— Да ну вас,  доктор. Зачем покупать корову, если захотелось выпить стакан молока? Вы же знаете, у меня с этим проблем нет.
Сева не всегда был убежденным холостяком — когда-то у него была жена и сын, но с их отъездом на Запад он остался один. Работу тренера он тоже потерял. Его просто вызвали в спорткомитет и объявили, что быть тренером сборной он теперь не может.  Сева выругался прямо в кабинете начальства, хлопнул дверью и пошел работать в вечернюю школу преподавателем физкультуры. Теперь у него не было ни сборов, ни премий, но зато времени для занятий спортом стало хоть отбавляй. Как только устанавливалась теплая погода он делил день между стадионом и пляжем и  это его вполне устраивало.

И вот, наконец последний представитель этой группы — Отец Солдата. Почему Доктор решил назвать его именно так мне стало ясно с первого взгляда — этот человек удивительно напоминал артиста из кинофильма  “Отец солдата”:  та же седина и такой же крупный бугристый нос, вот только выражение глаз было другим. Они были растерянные и словно потухшие. В них читалась тревога и неуверенность. На подтрунивания Доктора он обычно не реагировал, будучи погруженным в какие-то свои мысли. Ступал Отец Солдата тяжело и неловко — спортивный костюм не смотрелся на его расплывшейся фигуре.  Его мало интересовало происходящее вокруг. Отец Солдата проходил пообщаться. Ему, как и Башмачникову, было нечем заняться и не с кем поговорить. Из отдельных фраз, можно было догадаться что в прошлом и у него  была любимая работа. Много лет он работал директором одного из центрального магазина “Оптика”, и был уважаемым человеком. У него были связи в министерстве и на базах, и магазин всегда перевыполнял план.  Работники неизменно получали премиальные, а потому были довольны и свою работу выполняли на совесть. Но вот однажды к нему прислали из министерства молодого человека, которого надлежало обучить и поставить к делу. Этот юноша, которого звали Васей, оказался смышленым и старательным учеником. Вася довольно быстро освоил нехитрые операции и стал получать повышение за повышением. Было похоже, что за ним стоял кто-то в вышестоящей инстанции. Вскоре Васю стали величать Василием Ивановичем и поставили заместителем директора магазина, а  спустя год, его и вовсе назначили директором магазина. Куда делся Отец Солдата? А его без церемоний перевели в отдаленный убыточный маленький магазинчик. Там у него стало пошаливать сердце и вскоре он ушел на пенсию —  работать он уже больше не мог.

Доктор был хирургом. В молодости он хотел “делать науку”, изобретал новые методики операций и послеоперационной реабилитации, совершенствовал инструменты и изобретал новые уникальные приспособления, которые для него изготавливали на местном военном заводе. Больные у него выздоравливали в необычайно короткие сроки и с полным восстановлением здоровья. Но его статьи не печатали, и даже с докладами на хирургическое общество не выпускали.

Он бросил попытки заниматься наукой и ушел в практическую работу, погрузился в нее целиком. Правда, при этом продолжал интересоваться достижениями медицины, много читал специальной литературы и даже занялся изучением английского языка, чтобы читать статьи иностранных хирургических журналов в оригинале. У него все получалось, но о его достижениях знали только сотрудники — “большая хирургия” была закрыта для этого человека.

Доктор привык делать то, чего больше никто не делал. Он брал на стол безнадежных больных, и всегда выходил победителем. Он вытаскивал людей с того света, нередко бросая вызов логике и здравому смыслу. Так было, когда он “взял на стол” солдата с ножевым ранением сердца, и потом, когда собрал по частям девятилетнюю детдомовскую девочку, сбитую самосвалом, промчавшимся на красный свет. Так было и с почти обреченной молодой женщиной, дважды прооперированной до него другими врачами. Владимир Григорьевич настаивал на третьей операции, за которую он брался вопреки категорическим возражениям столичных “светил”. Тогда его вызвали на консилиум и маститый хирург-профессор обратился к упрямцу:
— Доктор, вы хоть отдаете себе отчет в том, что если больная умрет на столе, то вас будут судить? Не лезьте! Дайте ей умереть спокойно!
На что был дан немедленный ответ:
— Если она умрет, я уйду из хирургии.
Он провел сложнейшую, изматывающую и абсолютно блестящую операцию, а потом больше двух недель не отходил от больной, следя, чтобы все его требования по уходу, лечению и питанию неукоснительно соблюдались.
Еще через неделю женщину выписали в хорошем состоянии для долечивания в поликлинике.

 Он брался и за безнадежных онкологических больных. Однажды к нему на улице подошел мужчина, лицо которого показалось доктору знакомым.
— Здравствуйте, доктор. Вы меня не узнаете?
Безошибочная память на все связанное с работой, напомнила фамилию. Это был сын пациентки, которую Владимир Григорьевич прооперировал около двадцати лет тому назад по поводу рака желудка. Хирургу тогда пришлось полностью удалить желудок больной, и он сейчас колебался спросить у сына о ее здоровье — женщине уже в то время немолодой, а сейчас через столько лет и при таком диагнозе …
— Мама в порядке, — словно читая его мысли, радостно произнес мужчина. — Молимся за вас! Спасибо вам, доктор!

Ему во всем сопутствовал успех. Но успех давался дорогой ценой: бессонными ночами, многочасовым операциями, когда он терял килограммы веса, ранней болезнью позвоночника. Он расплачивался временем, которого никогда не оставалось для отдыха и для семьи, здоровьем и самой жизнью своей.

Если человеку нужна была операция, стремились попасть именно в ту больницу, где он работал. Люди приезжали со всего города, иногда очень издалека. А он был всего лишь обычным ординатором, не заведующим отделением, не главным врачом района, и не кандидатом медицинских наук. Он просто умел безошибочно поставить диагноз, мгновенно определить “угол атаки” на болезнь, безукоризненно провести самую трудную операцию, назначить правильное послеоперационное лечение и довести пациента до полного излечения. О нем говорили, что делает чудеса и называли хирургом от бога. Доктор жил своей работой и любил ее до самоотречения.

О своей работе Владимир Григорьевич говорил:”Ни славы, ни денег…”.
Во всем, кроме работы, он был удивительно нетребовательным: осенью и весной носил один и тот же любимый плащ, зимой — одно пальто, годами не ездил в отпуск, всегда довольствовался малым. Только до работы он был жаден. У него не было хобби, не было увлечений. Он умел рисовать, мог писать стихи, любил музыку, но все это постепенно ушло на второй план. Появлялся сложный случай, и ничего уже не существовало кроме болезни и человека, которому нужно было все мастерство и весь опыт хирурга. А сложные случаи шли чередой: день за днем, месяц за месяцем, год за годом.

Так пролетели тридцать пять лет от окончания медицинского института. Он старался поддерживать форму — хирургу это необходимо, — и незадолго до своего пятидесятилетия начал ежедневно ходить на стадион. Он бегал вокруг футбольного поля, делал несложные упражнения, позволяющие поддерживать мускулатуру, растягивался, тренировался. Все это было нужно, чтобы продолжать служить профессии.

В пятьдесят пришла болезнь, редкая, мало изученная и неизлечимая болезнь. Он срезал кусочек маленькой опухоли и отнес на гистологический анализ, но ответ не был однозначным. Тогда он пошел на консультацию к своему бывшему профессору — признанному авторитету в этой области медицины. Профессор посмотрел на маленькое коричневое припухлое пятнышко на четвертом пальце стопы хирурга, взглянул на заключение гистологов и сказал:
— Не волнуйтесь, коллега! Это — фиброма. Все доброкачественно. Живите долго и не беспокойтесь. Все будет хорошо.

Спустя какое-то время такое же пятнышко появилось в симметричном месте: на четвертом пальце другой стопы. Профессор ошибся. Предстояло жить с неумолимым онкологическим заболеванием. Доктор знал, сколько примерно осталось у него времени.  Он не мог сдаваться болезни. Ни на минуту он не мог представить себе жизнь с уменьшенной нагрузкой, снижение темпа своей профессиональной деятельности. И эта жизнь продолжалась без каких-либо поблажек и скидок на болезнь. Большинство, окружавших его людей не догадывались, что Владимир Григорьевич был неизлечимо болен. Как и раньше он работал одновременно в двух, иногда в трех местах. Была основная работа в больнице, консультации в родильном доме и полставки в детской больнице.

Казалось, что ничего не происходит внутри его организма и только маленькие коричневые бляшки по ходу кровеносных сосудов все появлялись и появлялись на его ногах, руках, по всему телу. Он не лечился. Заболевание было редчайшее и даже он, при всей феноменальной своей эрудиции и по-прежнему безотказной памяти, не мог подумать ни о каком лечении.

Но вот появились и серьезные нарушения: стали опухать стопы и пальцы рук. В какой-то момент он понял, что не может вязать хирургические узлы, а значит не может самостоятельно проводить операции. Тогда он решился на эксперимент. Он и до этого экспериментировал над собой, а потом делился опытом с другими, но сейчас все было еще более серьезно, еще более опасно. Он решил делать себе инъекции нового препарата, который только что начали осторожно применять в химиотерапии некоторых онкологических заболеваний. Лекарство было чрезвычайно токсичным и его давали только в условиях госпитализации, чтобы можно было мониторить состав крови в процессе лечения.

 — В больницу я не лягу, — сказал он жене, которая была врачом-кардиологом. — Ты будешь делать инъекции дома.
— Вова, но это же самоубийство. Так делать нельзя. Ты себя погубишь.— Она понимала угрозу для сердца и протестовала как могла.
— Если я не буду оперировать, мне незачем жить.
Таков был его ответ.

Лекарство подействовало. “Веретенообразные” пальцы вернулись в норму и он мог как и прежде оперировать и вязать хирургические узлы. Но опасное лекарство только на время задержало развитие болезни. Основной удар был впереди. Главным побочным эффектом оказалось разрушительное действие на сердце. До сих пор здоровое сердце начинало “барахлить”, сбиваться с ритма. Вскоре аритмия стала постоянной спутницей хирурга. Владимир Григорьевич называл это состояние “болтанкой”, как в попавшем в грозу самолете.
Хирург не отступал и не уменьшал нагрузки. Он ложился на пол, когда начиналась “болтанка”, словно искал поддержки, опоры, расслабления на надежной поверхности, Приступы становились более частыми и более длительными.

Утром, уходя на свое последнее дежурство, он вошел в лифт и повернулся к жене, которая, стоя на лестничной площадк, провожала его.
  — Люся, а умру, — сказал он, глядя ей в глаза. Но она не поняла и, как бы на ходу, —  она тоже торопилась на работу, —   коротко сказала:
— Мы все умрем.
Двери лифта закрылись. Живым он его больше уже никогда не видела.

Дежурство было обычным:  операции, новые больные, обход хирургии и вызовы к пациентам из других отделений. Он прошел все, сделал все, а на обратном пути, не доехав одной остановки до дома, зашел в роддом. Он хотел осмотреть недавно прооперированную больную — нужно было убедиться, что с ней все в порядке.
В последний раз осмотрев пациентку, он вышел на больничный двор и сел на скамейку перед клумбой с цветами.

Был тихий теплый сентябрьский день, светлый и спокойный.  Доктор успел все, что ему нужно было сделать в эти сутки с небольшим.Теперь он мог идти домой, но не было сил подняться со скамейки. Мимо прошла молодая врач-терапевт, поздоровалась и внимательно посмотрела ему в лицо.
— Владимир Григорьевич, вам плохо?
— Ничего, ничего, Ирочка. Пройдет. Я посижу немного.
— На вас лица нет. Давайте зайдем в кабинет и сделаем электрокардиограмму. Ну пожалуйста — это ведь всего несколько минут.
— Нет-нет, не беспокойтесь. А пойду домой. Вот только посижу минут пять и пойду.
Она пошла куда-то дальше через двор по своим делам, а он, поднявшись, преодолевая незнакомую слабость,  с тяжелым портфелем в руке с трудом двинулся в сторону своего дома. Нужно было только перейти дорогу и спуститься на пару сотен метром вниз по улице. Какой-то прохожий, заметив его состояние, предложил помощь. Взял портфель доктора в правую руку и поддерживая его левой, повел к дому. Так с помощью постороннего доктор поднялся лифтом на свой этаж, с трудом повернул ключ в замке и, держась за стену, медленно дошел до гостиной. Там стоял его любимый диван. Владимир Григорьевич вытянулся на нем, громко два раза позвал по имени жену и умолк навсегда. 

Обо всем том я узнал, когда через год приехал в очередной отпуск к родителям. Башмачников, которого я в первое же утро встретил на площадке, сказал мне, что доктора с ними уже давно нет. От него же я узнал телефон жены доктора, позвонил ей и попросил разрешения навестить. Она и рассказала мне как все произошло.

Перед тем, как вернуться к себе в Валдай я пошел на могилу доктора. На черном гранитном монументе был высечен его портрет. Доктор смотрел на меня, улыбаясь своей доброй, чуть насмешливой улыбкой. Под портретом на черном камне была надпись:
“Жизнь свою отдавший людям вечной памяти достоин”.
Я снова всмотрелся в портрет.
— Как живой, — подумал я.