Ален Рене. Хиросима, моя любовь 1959

После просмотра фильма «Ночь и туман» я настороженно подходил к «Хиросима, моя любвь». И не ошибся.

Уже во вступительной сцене мы видим тела обнимающихся влюблённых, кожа которых покрыта радиоактивным пеплом. Это производит сильное впечатление. Другой вопрос — как это было сделано. Возможно, кожу актёров посыпали чем-то вроде рисовой пудры с тальком, а кристаллы заменили карбонатом магния. С помощью монтажа кожа постепенно превращается в обычную — здоровую и гладкую. Это работает.

Женщина рассказывает своему возлюбленному о том, что она видела в Хиросиме. Он же то и дело повторяет: «Ты ничего не видела в Хиросиме. Ты ничего не знаешь о Хиросиме».

Кадры постоянно чередуются: здоровая кожа влюблённых сменяется кожей и ранами людей, поражённых радиацией после взрыва атомной бомбы.

В этом чередовании узнаётся почерк Алена Рене: в «Ночи и тумане» он так же сопоставлял цветную современность и мирные пейзажи с нацистской кинохроникой.

Двести тысяч погибших и восемьдесят тысяч раненых за восемь секунд — и это лишь официальные данные.

Мне странно слушать философствования французской актрисы, которая вечером познакомилась с японцем, а ночью уже оказалась с ним в постели. От таких женщин веет грязью. Её связь с японцем архитектором — попытка заново пережить и оплакать потерю своего первого возлюбленного, немецкого солдата, убитого в день освобождения Франции. Её изгнание, заточение в подвале — это история жертвы войны, которую своя же община уничтожила за «горизонтальную коллаборацию».

Но и здесь я не могу встать на сторону героини. Именно отсутствие морали и духовности ведёт к таким катастрофам. Она встречалась с солдатом в сараях, разрушенных зданиях, подвалам... Можно ли это назвать настоящей любовью? Мое мнение - нет. Простите, но я отказываю героине в праве на возвышенную травму, потому что саму её любовь я не признаю любовью — это блуд. Возможно, в свои года она даже не понимала значения этого слова, но это не меняет ровным счетом ничего.

Кто-то вдруг высунувшись из чужого одеяла скажет: «Любовь не становится ненастоящей от того, что она протекала в подвалах. Она не становится ненастоящей от того, что возлюбленный — солдат вражеской армии». Если вы так рассуждаете, то не удивляйтесь, почему люди до сих пор мучаются и страдают, почему конца и края этому не видно и почему в нынешнем веке, как никогда ярко, звучит повестка о ядерной войне. Вы — песчинка в громадине этого зла.

Конечно, скажете вы, зло в истории часто творится не теми, кто спит с чужими мужьями, а теми, кто уверен в своей моральной правоте. Пилоты «Энолы Гей», конструкторы бомбы, политики — у многих были семьи, и они не «прыгали по сарайкам». Их грех был в другом: они чересчур уверились в своём безгрешии. Одни совершают грех за грехом, другие — добродетель за добродетелью, но и те и другие, не имея внутреннего компаса — духовности, нащупают руки друг друга у ядерной кнопки. Это палка о двух концах. И тот и другой конец бьёт человечество.

Одна из самых запоминающихся сцен — сцена с кошкой, когда Окада, архитектор, приходит на съёмочную площадку к Риве. Они пытаются философствовать о своих чувствах, но всё внимание зрителя забирает белая кошка. Она лишь тянет мордочку вверх, машет хвостиком — и мы уже полностью во внимании. Вот настоящая актриса.

Интересна также геометрическая форма изложения. Если перевести киноязык на музыкальную форму, получится что-то вроде оркестровой классической сюиты. Вообще режиссёры многое заимствовали из классической музыки: не только вставляли в свои фильмы мысли великих композиторов, но и строили картины по музыкальным структурам. Тот же Тарковский старался приблизить свои фильмы к симфониям и с помощью монтажа придвинуть их к классическим музыкальным жанрам.

Движемся дальше. Однако какой же подлец архитектор Окада! Жена уехала в горы, а он тут же пригласил в их дом другую...

Рива спрашивает его:

— Как выглядит твоя жена?

— Красива, — отвечает тот. — Я тот мужчина, который счастлив со своей женой.

— Я тоже... — говорит актриса. — Я та жена, что счастлива жить со своим мужем.

Самое страшное, что у них обоих семьи и они их предают не осознавая этого.


Они сидят в ресторане, и Рива рассказывает о том, как сидела в подвале и слушала «Марсельезу». Идёт противопоставление рук здоровых и рук из прошлого — ободранных о шершавый бетон. Да, образ интересный, но слишком прямолинейный и далеко не новый.

Мы видим актрису в заключении и понимаем, что она тоже многое пережила: её обесчестили, она многое потеряла. Но это никак не даёт ей права делать больно другим, к примеру, той же жене архитектора. Нет ничего на этой земле тайного, что однажды не стало бы явным. Если она сама страдала, то зачем делать больно другим?

Интересна сцена с котом в подвале. Здесь внимание зрителя делится поровну. Оператор берёт крупным планом лицо девушки, затем так же крупным планом — мордочку чёрного кота. Животное не забирает всё внимание. Это хороший урок: животное нужно снимать отдельно от человека, иначе оно неведомым образом крадёт всё внимание. Если же сначала снять, к примеру, глаза животного, затем человека, то эффект удваивается.

Опять же белая, черная кошка - противопоставление, аллегория.

Актриса ходит по Хиросиме, и становится непонятно, в своём ли она ещё уме, потому что мы слышим закадровый голос и понимаем, что она разговаривает со своим убитым возлюбленным-немцем.

Я считаю, что герои не прожили ничего необычного. Все люди страдают, всем больно. Я видывал таких, кто страдал больше Христа, но не кичится об этом, не считает себя жертвой. Выстрадав своё, нужно идти дальше, не разбрасывая вокруг семена греха, чтобы другим не было ещё больнее.

Этот фильм — о слабых людях в жестоком мире. Хиросима — это не только бомба, сброшенная американцами. Хиросима — это финальная точка длинной цепочки грехов, в которой участвуют все, кто живёт без морали. И героиня с её историей сараев и подвалов, чужих постелей — часть этой цепочки, а не её невинная жертва.

Ален Рене — не мой режиссёр. По-моему мнению, он не создал значительно новой парадигмы. Объединение мимолетных отношений и мировых трагедий человечества на одной арене не новая веха. Зачастую Рене брал в основу своих картин то, что уже произошло как великая трагедия: «Ночь и туман» — о концентрационных лагерях, «Хиросима, моя любовь» — об атомной бомбардировке Хиросимы американцами.

Это трагедии, и кадры, использованные в этих фильмах, взяты из кинохроники. Они не сняты Рене и не поставлены им. Режиссёр включил их в ткань своего фильма, выстроив вокруг них собственное повествование и придав им новое художественное звучание.

Именно поэтому я провожу грань между талантом Алена Рене, трагедией человечества и исторической кинохроникой. Это разные вещи.