Кровавая печать

Кровавая печать

Цикл: Карл Ренке - 3

Дождь начался на подъезде к Лёрраху и за полчаса превратился в сплошную стену воды. Дворники «Опель-Олимпии» метались по стеклу, размазывая потоки, не успевая их счищать. Кирилл сбросил скорость до двадцати километров в час и вцепился в руль обеими руками. Дорога петляла вдоль границы, стиснутая лесом с обеих сторон. Ели подступали к обочинам, а их нижние ветви скребли по крыше автомобиля на каждом повороте.

Ехать ночью по такой дороге не имело смысла. Решетов знал, что до Базеля остаётся около семидесяти километров, но в темноте, да под проливным дождём, на незнакомом серпантине можно было запросто слететь в кювет. А кювет здесь, судя по крутизне склонов, мог оказаться обрывом.

Кирилл остановил машину, заглушил мотор. Тишина навалилась сразу, нарушаемая только барабанной дробью капель по металлу. Он достал из бардачка карту, развернул на коленях, подсветив фонариком. Ближайшая деревня находилась в шести километрах к югу, но ответвление к ней он уже проехал. А возвращаться по грязи, когда видимость в десять метров, тоже, наверное, не лучшая затея.

Что же тогда делать? Ехать дальше, пока не достигнет границы или всё-таки найти свободное пространство и развернуться, вернувшись в деревню, надеясь на то, что там будет гостиница. Потому что местные жители без особого желания пускали чужаков на постой.

Мужчина поднял голову и увидел свет. Жёлтый, неяркий, мерцающий в разрывах дождя. Где-то наверху, на холме, за деревьями, горели окна. Решетов вгляделся. Контуры проступали смутно, но даже отсюда угадывались угловатые башни, массивная кладка, зубчатый карниз. Замок, каких вдоль Рейна десятки.

«Интересно, а если попытать счастье там?»

Кирилл сложил карту, сунул обратно, выключил фары. Проверил документы: удостоверение на имя Карла Ренке, доктора искусствоведения, визитная карточка с эмблемой Имперской палаты изобразительных искусств и личной подписью Адольфа Циглера. Президент Палаты не занимался рутинными инспекциями сам. Для этого существовали уполномоченные вроде Ренке, — но его имя действовало безотказно.

В провинции Циглера знали не по портретам в газетах, а по последствиям его приказов. Конфискация, донос, арест. Коллекционеры и хранители предпочитали не выяснять, насколько близко к президенту стоит предъявитель карточки. Достаточно было эмблемы, подписи и намёка на связь с человеком, которого боялась вся художественная Германия. На этом страхе легенда и держалась.

Решетов вышел из машины, поднял воротник плаща. Дождь обрушился на голову и плечи, холодный, тяжёлый. Он запер автомобиль, забрал из багажника небольшой кожаный саквояж и пошёл вдоль обочины, выискивая подъездную дорогу, то и дело поскальзываясь на грязи, чертыхаясь себе под нос.

«Да где же здесь можно пройти?»

Мужчина нашёл путь через триста метров. Узкая, заросшая тропа уходила вправо и вверх, петляя между стволами. На машине здесь было не проехать. Видимо, имелась и более широкая дорога, но искать ему её не хотелось. Кирилл свернул, зашагал, подсвечивая фонарём. Грязь чавкала под подошвами, ветви хлестали по лицу. Саквояж оттягивал руку.

«Проклятие. Ну и погодка. Мало того, что оказался в какой-то глуши, так ещё дождь шпарит и нет нормальной тропы».

Через минут пять лес расступился. Замок вырос перед ним, тёмный, грузный, вросший в скалу. Ближние окна первого этажа светились тёплым жёлтым светом. Из трубы над западным крылом валил дым. Двор, вымощенный крупным булыжником, поблёскивал лужами.

Решетов подошёл к парадной двери, дубовой, почерневшей от времени. Поднял бронзовое кольцо-молоток и ударил трижды. Звук разнёсся гулко, словно по пустой церкви.

Мужчина ждал около минуты. Потом за дверью зашаркали шаги, лязгнул засов, створка приоткрылась. На пороге стоял сутулый старик с седыми висячими усами и водянистыми глазами. Тёмный пиджак, заношенный до блеска, белая сорочка без галстука.

— Добрый вечер, — произнёс Кирилл по-немецки, выговаривая слова с мягким ганноверским акцентом, который шлифовал в языковой школе в Ленинграде, а потом доводил до естественности в Берлине. — Меня зовут доктор Карл Ренке. Я еду из Фрайбурга в Базель. Дорога размыта, дождь усиливается. Не могу ли я попросить ночлег до утра?

Старик смотрел на него, не мигая. Потом покосился на саквояж, на промокший плащ, на отполированные до блеска, а теперь заляпанные грязью ботинки.

— Подождите здесь, — буркнул он и скрылся в глубине коридора, оставив дверь приоткрытой.

Кирилл ждал. Он осмотрелся по сторонам, выхватывая взглядом мокрые деревья с потемневшими стволами. Также заметил вдали широкую дорогу, явно для автомобилей, которая убегала во мрак, петляя. Потом обернулся, больше не найдя ничего интересного, начиная изучать само помещение за дверью.

Из прихожей тянуло теплом, а ещё чем-то довольно неприятным. Решетов принюхался. Тяжёлый, стоячий запах, который он не сразу определил. Сера. Не резкая, как от спички, а плотная, застоявшаяся, будто из колодца. И ещё нечто болотное, гнилостное, перебивающее сухость каминного дыма.

Через минуту раздались шаги. На этот раз быстрые, чёткие. Из коридора появился высокий мужчина лет шестидесяти с лишним. Худой, с резкими чертами лица, изрезанного глубокими складками. Седые волосы гладко зачёсаны назад, обнажая высокий лоб. Глаза светло-голубые, но цепкие, въедливые. На нём сидел костюм-тройка из тёмно-серой шерсти, застёгнутый на все пуговицы.

— Доктор Ренке? — протянул он руку. — Франц фон Крюгер. Добро пожаловать.

Кирилл пожал руку, автоматически замечая каждую деталь. Хватка сильная, но пальцы холодные. На тыльной стороне ладони и на костяшках, глубокие порезы, свежие, с покрасневшими краями. Кожа вокруг них покрыта мелкими пузырями, характерными для химических ожогов. Решетов задержал рукопожатие ровно настолько, чтобы не выдать интереса, и отпустил.

— Благодарю за гостеприимство, герр доктор, — поблагодарил он. — Прошу извинить за поздний визит.

— Пустое. Я всё равно не ложусь рано.

Крюгер отступил, пропуская гостя внутрь.

— Эрнст, примите плащ и саквояж доктора Ренке. Приготовьте гостевую комнату на третьем этаже.

Старик-слуга взял мокрый плащ, принял саквояж. Кирилл остался в костюме, тёмно-синем, сшитом у хорошего берлинского портного. Пиджак промок только на плечах.

— Вы ужинали? — поинтересовался Крюгер.

— Перекусил на заправке под Фрайбургом, но это, признаться, сложно назвать ужином.

— Тогда прошу к столу. Эрнст уходит через час, но что-нибудь приготовить успеет.

— Ваш слуга не живёт здесь?

— Нет. Он приходит утром из деревни и уходит вечером. Как и кухарка, и садовник. Знаете ли, люди здесь суеверны.

Крюгер усмехнулся.

— Они не любят оставаться в замке на ночь.

— Суеверия?

— Старый дом, старые истории. Вы же знаете, как это бывает. В каждом замке свой призрак.

Они прошли по коридору с низкими сводами. Стены из серого тёсаного камня, кое-где покрытые потемневшими гобеленами. На стенах портреты в тяжёлых рамах: мужчины в жабо и кирасах, женщины с надменными лицами. Свет давали редкие электрические лампы под мутными плафонами, горевшие вполнакала.

Крюгер привёл его в столовую. Длинный стол из морёного дуба, камин с ещё живым огнём, свечи в бронзовых канделябрах. Окна закрыты тяжёлыми портьерами, сквозь которые днём не пробивался ни один луч. Кирилл сел на предложенный стул, положил руки на стол.

Вскоре Эрнст принёс поднос. Это была тарелка густого супа с копчёностями и картофелем, тёмный хлеб, масло, холодная говядина, нарезанная тонкими ломтями. Бутылка рейнского. Хозяин разлил вино, поднял бокал.

— За случайных путников.

— За гостеприимных хозяев, — отозвался Кирилл.

Выпили. Вино оказалось приличным, сухим, с лёгкой горчинкой. Решетов принялся за суп. Горячий, густой, с дымным привкусом копчёного мяса. Тело согревалось, напряжение отступало. Но только внешне. Внутри работал отлаженный механизм, фиксирующий каждую деталь, каждый жест, каждую паузу хозяина. Профессиональная привычка.

Крюгер ел мало, а больше пил. Левая рука, та, что с порезами, лежала на столе, и Кирилл заметил, что пальцы время от времени подрагивают, словно по ним пробегает судорога.

— Так вы из Фрайбурга, доктор Ренке? — спросил Крюгер, промокнув губы салфеткой.

— Проездом. Еду в Базель по делам Имперской палаты.

— Палаты… — покрутил бокал хозяин замка. — Вы работаете непосредственно с Циглером?

— Выполняю его личные поручения.

Кирилл отломил кусок хлеба.

— Инспекция частных собраний. Каталогизация. А иногда изъятие.

— Изъятие, — повторил мужчина, и губы его чуть дёрнулись. — Понимаю. Скажите, доктор, вам не кажется, что весь этот крестовый поход против дегенеративного искусства несколько чрезмерен?

«Осторожно, — подумал Решетов. — Провокация или искренность?»

— Я выполняю поручения, герр доктор, — ответил он ровно. — Оценка государственной политики выходит за рамки моих полномочий.

— Дипломатичный ответ, — усмехнулся Крюгер. — Не обижайтесь, я не ловлю вас на крамоле. Просто любопытно поговорить с человеком из столицы. Я живу здесь один, а новости до меня доходят обрывками и довольно запоздало.

— Какие именно новости вас интересуют?

— Любые. Что говорят в Берлине? Как настроения после Польши?

— Победоносные, разумеется, — откинулся на стуле Кирилл. — Кампания заняла чуть больше месяца. Генералы довольны. Фюрер доволен. Народ доволен.

— А Запад?

— Франция и Англия объявили войну, но не предприняли ничего существенного. Они сидят за линией Мажино и ждут. Журналисты уже называют это «странной войной».

— Sitzkrieg, — кивнул мужчина. — Сидячая война. Забавно. Объявили войну и сидят. Как будто надеются, что она сама рассосётся.

— Или выжидают момент.

— Возможно. Но я думаю, что они просто не верят в реальность происходящего. Для них война остаётся абстракцией. Они не понимают, что имеют дело с силой иного порядка.

— Вы имеете в виду вермахт?

— Я имею в виду волю. Коллективную, направленную, абсолютную. Нацию, сплочённую единым замыслом. Это редкое явление в истории. Обычно народы рыхлы, аморфны, и каждый тянет в свою сторону. Но иногда появляется человек или идея, которые превращают толпу в монолит. И тогда этот монолит способен крушить всё на своём пути.

— Звучит так, будто вы одобряете.

— Я учёный, доктор Ренке. Я наблюдаю и анализирую. Одобрение или осуждение не входят в мои профессиональные обязанности.

Он помолчал, глядя в бокал.

— Хотя, признаюсь, метод меня интересует больше, чем результат. Каким образом один человек может подчинить волю миллионов? Где тот рычаг, о котором мечтал Архимед?

— Пропаганда, — предложил Кирилл. — Экономика. Страх.

— Поверхностно, — отмахнулся Крюгер. — Пропаганда, это инструмент, а не причина. Экономика, это фон. Страх, это симптом. Настоящий механизм лежит глубже. На уровне, который современная наука едва начинает нащупывать.

Эрнст вошёл, убрал тарелки, поставил на стол блюдо с сыром и грушами. Поклонился.

— Я ухожу, герр доктор, — обратился он к Крюгеру. — Завтра в семь, как обычно.

— Хорошо, Эрнст. Ступай.

Старик ушёл. Через минуту где-то внизу хлопнула дверь. Потом тишина. Замок опустел.

Крюгер налил ещё вина. Кирилл заметил, что хозяин пьёт много, но пьянеет мало. Глаза оставались ясными, речь по-прежнему чёткой.

— Вы физик, герр доктор? — спросил Решетов.

— Физик и антрополог. Двойная специализация. Гёттинген, выпуск девятьсот шестого года.

— Серьёзная школа.

— Великая школа. Позже, уже после войны, я вернулся туда, чтобы слушать лекции Макса Борна, и работал с Дебаем. Потом ушёл в собственные исследования. Признаться, мне стало тесно в рамках академической физики. Слишком много ограничений, слишком мало дерзости.

— А какого рода исследования, если не секрет?

Крюгер откусил грушу, прожевал, вытер пальцы салфеткой.

— Биофизика. Влияние низкочастотных колебаний на живые организмы. Резонанс клеточных структур. Если угодно, физика воли.

— Физика воли, — повторил Кирилл с интонацией вежливого интереса. — Необычное сочетание.

— Но точное. Понимаете, доктор Ренке, вся западная наука последних трёх столетий занималась расчленением мира на элементы. Атомы, молекулы, клетки, волны. Мы прекрасно научились разбирать вселенную на части. Но мы забыли, как собрать её обратно. Мы не понимаем главного, что связывает материю и сознание. Что заставляет мёртвую материю породить мысль.

— И вы нашли ответ?

— Скажем так, что нашёл направление, — наклонился вперёд Крюгер. — Древние знали то, что мы утратили. Называли это разными именами. Греки говорили о «пневме», индусы о «пране», германцы о «вриле». Алхимики искали «квинтэссенцию». И всё это, попытки описать одно и то же, первородную энергию, пронизывающую мир. Силу, которая лежит в основании всего живого и неживого.

— Звучит скорее как метафизика, нежели физика.

— Потому что вы мыслите в старых категориях. Метафизика и физика разделены искусственно. Аристотель этого разделения не знал. Парацельс не знал. Ньютон, кстати, тоже. Вы в курсе, что Ньютон написал больше трактатов по алхимии, чем по механике?

— Слышал об этом.

— А Тесла? Его эксперименты с резонансными частотами выходили далеко за пределы электротехники. Он утверждал, что обнаружил способ воздействовать на саму ткань пространства. Его лабораторию в Колорадо-Спрингс закрыли не из-за нехватки денег. Нет. А её закрыли потому, что то, что он там делал, пугало даже его самого.

Кирилл молчал, давая Крюгеру говорить. Привычка разведчика. Чем меньше говоришь сам, тем больше рассказывает собеседник.

— А религия? — продолжал Крюгер, всё больше оживляясь. — Что такое молитва, как не попытка резонанса? Монахи, суфии, буддийские ламы, все они используют повторяющиеся формулы, ритмы, дыхательные техники. Зачем? Чтобы войти в определённое состояние сознания. Состояние, в котором грань между наблюдателем и наблюдаемым размывается. В котором воля начинает напрямую воздействовать на материю.

— Вы верите в магию, герр доктор?

Кирилл чуть приподнял бровь.

— Я верю в физику, — отрезал Крюгер. — Магия, это физика, которую ещё не формализовали. Древние называли демонами то, что мы сегодня можем описать как… как автономные энергетические структуры. Сгущения первородного поля. Они существуют, доктор Ренке. Я знаю, потому что работал с ними.

Повисла тишина. Огонь потрескивал в камине. За окнами стучал дождь. И под всем этим, едва уловимый низкочастотный гул, от которого тонко ныло в висках, как на погоду.

— Работали с ними? — переспросил Кирилл ровным голосом.

Крюгер запнулся, словно сказал больше, чем собирался. Отпил вина, поставил бокал. Пальцы дрожали.

— Это долгая история, — проговорил он тише. — И не для светской беседы. Скажите лучше, доктор Ренке, вы бывали на Востоке?

Переход казался резким, но Кирилл уловил логику. Крюгер прощупывал его, искал единомышленника. Или хотя бы человека, способного понять.

— Бывал, — ответил Решетов. — В прошлом году я участвовал в экспедиции в Тибет. По линии Имперской палаты. Каталогизация культовых предметов.

Он произнёс это спокойно, не меняя выражения лица. Светловолосый, гладко выбритый, с аккуратным пробором назад, Карл Ренке выглядел именно так, как должен выглядеть немецкий чиновник, человек без лишних эмоций, без лишних вопросов. Но за этим лицом находился Кирилл Решетов, капитан Разведывательного управления Генерального штаба Красной Армии, агент «Грач», прятавший воспоминания, к которым старался не возвращаться.

Тибет. Экспедиция Бранда. Официально, зоологическая и этнографическая миссия. Неофициально, поиск Шамбалы. Решетов присоединился к группе по заданию Москвы, прикрываясь ролью специалиста по буддийскому искусству. Немцы искали мифический источник арийской силы. Но вот нашли кое-что другое. Кирилл помнил каменные коридоры, уходящие в глубь горы, воздух, который звенел и вибрировал, словно натянутая струна, и свет, которого не должно существовать на такой глубине. Они нашли Шамбалу. Или Шамбала нашла их. Об этом знали только его куратор и начальство в Москве. Больше никто. И он предпочитал, чтобы так оставалось.

— Тибет! — оживился мужчина. — Вы участвовали в экспедиции Шефера?

— В экспедиции Бранда. Но к моему огромному сожалению, я не могу обсуждать подробности.

Кирилл чуть качнул головой, как бы с сожалением.

— Конечно, конечно. Но скажите хотя бы… вы видели что-нибудь… необъяснимое?

— Горы, — ответил Решетов. — Много гор.

Крюгер засмеялся, но смех вышел натужный, сухой.

— Вы осторожный человек, доктор Ренке. Это хорошо. Осторожность сохраняет жизнь. Но иногда она мешает видеть.

— А неосторожность мешает жить, — заметил Кирилл.

Хозяин замолчал, глядя на свои израненные руки. Потом тихо, будто самому себе, проговорил:

— Знаете, что самое сложное в моей работе? Нет, не формулы. Не аппаратура. Не поиск энергии. Самое сложное, это контроль. Древние называли это подчинением демонов. По сути, это биорезонанс. Настройка собственного сознания на частоту сущности. Но сущность… она не пассивна. Она отвечает. Сопротивляется. Пытается подчинить тебя. И если ты хоть на мгновение ослабишь хватку…

Он не договорил, встряхнул головой.

— Простите. Вино развязывает язык. Вам, вероятно, это кажется бредом старого затворника.

— Нисколько, — мягко ответил Кирилл. — Продолжайте. Мне интересно.

— Нет, довольно на сегодня, — решительно поднялся Крюгер. — Вы устали, я устал. Позвольте показать вам комнату.

Он достал карманные часы, щёлкнул крышкой. Посмотрел на циферблат, и Кирилл заметил, как напряглись мышцы. Половина одиннадцатого.

Они вышли из столовой, поднялись по каменной винтовой лестнице на третий этаж. Коридор был узкий, с низким сводчатым потолком. Электрические лампы здесь не горели, поэтому Крюгер нёс керосиновую лампу. Тени прыгали по стенам, уродуя пропорции.

— Вот ваша комната, — толкнул он тяжёлую дверь. — Постельное бельё свежее. Камин я попрошу…

Крюгер осёкся, вспомнив, что слуга ушёл.

— Впрочем, я сам разведу огонь.

Мужчина прошёл к камину, присел, начал складывать дрова. Руки дрожали сильнее, чем за ужином. Спичка сломалась, вторая тоже.

— Позвольте, — взял у него коробок Кирилл, чиркнул, поднёс пламя к бересте.

Огонь схватился, загудел в трубе.

— Благодарю, — Крюгер выпрямился. — Если вам понадобится что-нибудь ночью, я в лаборатории. Нижние ярусы. Но прошу вас… не спускайтесь вниз без необходимой надобности. Там опасно. Химикаты, оборудование, высокое напряжение. Не хотелось бы, чтобы гость пострадал.

— Разумеется.

— Тогда, спокойной ночи, доктор Ренке.

— Спокойной ночи.

Крюгер вышел, прикрыв дверь. Шаги его удалялись, потом стихли. Кирилл остался один.

Комната, в которую его поселили, оказалась небольшая. Узкая кровать с чугунной рамой, комод с мраморной столешницей, умывальник, платяной шкаф. Окно выходило во двор, но за стёклами царила сплошная чернота и стук дождя. На стене над кроватью висело распятие из тёмного дерева.

Решетов снял пиджак, повесил на спинку стула. Потом достал из внутреннего кармана плоский «браунинг» модели 1910, проверил магазин, семь патронов, дослал один в ствол, вернул на место. Расстегнул жилет, ослабил галстук. Сел на кровать.

Гул. Тот самый, низкочастотный, едва уловимый. Он пробивался снизу, из-под пола, из-под фундамента. Звук не столько слышался, а сколько ощущался давлением в ушах. Крюгер говорил про дизель-генератор. Возможно. Но Решетов знал, как звучат дизельные моторы. У них ровный, рыкающий ритм. А этот же гул плыл, менялся, то нарастая, то затухая. Словно дышал.

Кирилл лёг, закрыл глаза, заставляя себя расслабиться. Мышцы спины, шеи, ног отпускало медленно, по одной группе. Техника, которой его научили ещё в разведшколе. Спать в любых условиях, на полу, в поезде, под обстрелом. Тело помнило, выполняло команду. Сознание угасало.

Проснулся мужчина от холода, резкого, сквозного, пробирающего до костей. Кирилл открыл глаза. Камин ещё тлел, угли мерцали красным, но тепла от них не шло. Воздух в комнате загустел, стал ледяным. Решетов выдохнул и увидел пар. Белый, плотный, повисший в полутьме.

«Странно», — подумалось ему.

Он сел на кровати, посмотрел на часы. Без четверти два. Спал меньше трёх часов.

«Неужели ударили морозы?»

Холод не отступал. Температура продолжала падать. На оконном стекле поблёскивал иней, хотя на улице не могло быть ниже пяти-шести градусов тепла. В камине зашипело, и угли начали гаснуть, словно их заливала невидимая вода.

Кирилл встал, подошёл к двери. Приложил ладонь. Дерево ледяное, будто на морозе. Открыл.

Коридор. Тёмный. Тишина. Нет, даже не тишина. Тишина, это отсутствие какого-либо звука. А здесь звук присутствовал, тот самый гул, теперь заметно сильнее, ощутимее. Он давил на перепонки, вызывал тупую, ноющую боль.

Решетов накинул пиджак, проверил пистолет. Взял фонарь со стола, включил. Луч выхватил серые стены в пыльной паутине, каменный пол, чёрный провал лестницы.

Профессиональное чутьё, то самое, которое на языке разведки называлось «шестым чувством», а на деле было сплавом наблюдательности, опыта и нутряного, звериного инстинкта, это чутьё толкало его вниз. Замок скрывал что-то, что выходило за рамки обычной научной лаборатории. Крюгер работал не на Циглера, не на Имперскую палату. Его исследования, те самые «автономные энергетические структуры», контроль, биорезонанс, всё это пахло «Аненербе». Оккультным отделом СС. Проектами Гиммлера, Вирта, Вилигута. Людьми, которые искали сверхоружие в мифах и обрядах. Информация такого рода стоила дороже любых военных карт. Москва должна знать.

Кирилл спустился на второй этаж. Библиотека пуста, дверь открыта. Лампа на столе погашена. Мужчина заметил раскиданные по столу документы, но пока не стал к ним приближаться. Он прошёл дальше, на первый этаж. Здесь коридор раздваивался. Налево, парадная часть. Направо, служебное крыло.

Запах ударил, когда он свернул направо. Сера, тяжёлая, удушливая, и сладковатый смрад стоячей болотной воды. Кирилл поморщился, но продолжал идти. Луч фонаря скользил по стенам. Камень потемнел, покрылся влажным налётом. Под ногами хлюпало.

Он дошёл до двери, ведущей в подвал. Та оказалась тяжёлая, дубовая, окованная железом. Три замка. Верхний открыт, ригель выдвинут. Средний открыт. Нижний открыт. Дверь приоткрыта на ширину ладони. Из щели полз холод и гул.

Решетов потянул дверь на себя. Она поддалась с тихим скрипом. За ней начинались каменные ступени, крутые, истёртые, ведущие вниз. Свет мерцал на стенах, отражённый, слабый, желтоватый.

Кирилл начал спускаться. Двадцать ступеней. По обеим сторонам тянулись стены из грубого камня, покрытые плесенью и чем-то бурым, не то ржавчиной, не то засохшей кровью. Под потолком также тянулись толстые кабели в матерчатой оплётке, уходящие вглубь.

«Интересно, — подумал мужчина. — Любопытно, чем это он там занимается».

Внизу, коридор, узкий, сводчатый. Слева два помещения, двери распахнуты. Кирилл заглянул в первое. Каменная комната, пустая, если не считать металлических стеллажей вдоль стен. На стеллажах, канистры с маркировкой «H;SO;» и «HNO;», стеклянные бутыли, мотки проволоки, инструменты.

Во второй комнате он остановился. На полу валялась одежда. Военная форма, серо-зелёная, офицерский китель с погонами лейтенанта вермахта. Рядом сапоги, портупея. Кирилл присел, поднял китель. Ткань изодрана, словно по ней прошлись когтями. Не звериными. Звериные когти рвут параллельными полосами. А эти же разрывы расходились веером, от центра к краям, будто что-то вцепилось и развело ткань в стороны. На подкладке темнели пятна, бурые, засохшие. Запёкшаяся кровь.

Решетов положил китель на место. Обыскал комнату. Нашёл ещё одну форму, на этот раз фельдфебельскую. Те же разрывы, та же кровь. И планшет, кожаный, с инициалами «W. H.» на клапане. Внутри пусто. Дальше, ещё куча различной одежды, но уже гражданской, как мужской, так и женской.

«Предыдущие гости доктора Крюгера. Или подопытные».

Кирилл почувствовал, как холод, тот самый, неестественный, пронизывающий, усилился. Дыхание облаком повисло в фонарном свете.

«Что здесь происходит?»

Взгляд скользнул дальше, ещё к одежде и ещё. Женское платье, обувь, мужские штаны и всё в засохших пятнах крови. Если прикинуть на глаз, всё это могло принадлежать семи разным людям.

Он медленно выпрямился и пошёл к концу коридора. Там, за поворотом, виднелась ещё одна дверь. Полуоткрытая. Вот из-за неё как раз лился неровный свет и доносился голос Крюгера, монотонный, ритмичный, на языке, который Кирилл не мог определить. Не латынь, не немецкий, не санскрит. Что-то более древнее, гортанное, со звуками, которые человеческое горло не должно производить.

Решетов подошёл к двери, прильнул к щели. Там оказалась лаборатория. Большая, вытянутая, с низким арочным потолком. Стены из грубого камня, пол был выложен плитами, на которых мелом нанесены круги, один в другом, с символами по окружностям. В углу громыхал генератор, дизельный, массивный, обвешанный проводами. От него тянулись кабели к медным стойкам, образующим прямоугольную раму над каменным алтарём в центре комнаты. Электроды на стойках потрескивали синими искрами.

Крюгер стоял перед алтарём, спиной к двери. Халат, тёмный, испачканный бурыми разводами. Руки подняты, ладони обращены вперёд. Левая рука перетянута жгутом выше локтя, а из надреза на предплечье ровной струйкой стекала кровь, падая в медную чашу на краю алтаря. Капли ударялись о металл с мерным стуком. Но не долетали до дна. На полпути они замирали, зависали в воздухе на долю секунды, а потом исчезали. Втягивались. Растворялись в чём-то, что висело над алтарём, внутри медной рамы.

Кирилл смотрел, и дыхание его стало тише. Тьма. Не тень, не отсутствие света, а субстанция. Сгусток, размером с человеческий торс, антрацитово-чёрный, с поверхностью, которая медленно двигалась, переливалась, словно нефть в невесомости. Она не поглощала свет и не отражала его. Она существовала в каком-то другом регистре, где свет не имел значения. Воздух вокруг неё дрожал, искажался, как над раскалённым камнем, но не от жара. От холода. Инеем покрылись стойки, электроды, край алтаря.

Она дышала. Вдох, расширение, пульсация, от которой дрожал воздух. Выдох, сжатие, и температура в комнате падала ещё на градус. С каждой каплей крови, которую она впитывала, сгусток уплотнялся, обретал контуры. Не форму, нет. Намёк на форму. Что-то длинное, изогнутое, с отростками, которые медленно шевелились, как щупальца морского существа. Поверхность влажная, лоснящаяся, словно покрытая слизью. Ни глаз, ни рта, ни конечностей. Масса. Живая, осязаемая, пульсирующая. Хтоническая плоть.

Крюгер перестал читать. Опустил руки. Голос его, хриплый, прерывающийся, зазвучал по-немецки:

— Ты слышишь меня, древний? Я кормлю тебя. Я даю тебе кровь и волю. Ты привязан к кругу. Ты привязан ко мне. Повинуйся.

Тьма не ответила. Она просто пульсировала. Вдох. Выдох. Вдох.

Мужчина шагнул вперёд, протянул правую руку к сгустку. Пальцы вошли в темноту. Он вскрикнул, тонко, сдавленно, но не отдёрнул руку. Тело его задрожало, на лбу выступил пот, мгновенно превращающийся в иней. Он шептал что-то, слишком тихо, неразборчиво.

А потом произошло нечто, отчего Кирилл непроизвольно отшатнулся от двери.

Сгусток дёрнулся. Расширился. Один из отростков метнулся вперёд и обвил запястье Крюгера. Старик вскрикнул, рванулся назад, но отросток держал. Его поверхность мокрая, блестящая, оставляла на коже чёрные разводы. Кожа под ними мгновенно темнела, сморщивалась.

Генератор в углу загрохотал, обороты подскочили. Стрелка вольтметра метнулась вправо, к красной зоне. Лампы на потолке вспыхнули, полопались. Искры посыпались дождём. Электроды на стойках также заискрились, дуга между ними побелела, потом с хлопком погасла. Поле, удерживавшее сущность, рухнуло.

Кирилл видел это. Видел, как сгусток расползся, растёкся, перехлестнул через край алтаря. Как потёк по полу, заливая меловые круги, поглощая их. Как Крюгер упал на колени, хрипя, и кожа на его лице потемнела, пошла морщинами, словно за секунду проживая десятилетия.

Решетов выхватил браунинг. Бесполезный жест, он понимал это. Пуля бесполезна против того, что не имеет тела в привычном смысле. Но рука сработала автоматически, и тяжесть оружия в ладони вернула ощущение контроля.

Генератор взвыл, захлебнулся и заглох. Электричество погасло. Фонарь Решетова, единственный источник света, до этого выключенный на время, выхватывал из тьмы фрагменты кошмара.

Крюгер выглядел, обмякший, повисший на отростке, как тряпичная кукла. Лицо его превратилось в маску, обтянутую пергаментной кожей. Глаза ввалились, рот раскрылся в беззвучном крике. Тело стремительно теряло массу, одежда обвисала.

Сущность росла. Пожирая Крюгера, она уплотнялась, обретала объём. Отростки удлинялись, ощупывали пол, стены, стойки. Где они касались камня, тот чернел, крошился. Воздух сгущался, становился вязким, трудным для дыхания. И холод. Чудовищный, запредельный, от которого суставы деревенели. А потом исчез звук.

Нет, он не стих, не заглох, а просто исчез. Абсолютная, звенящая глухота. Кирилл открыл рот, попытался крикнуть, но не услышал собственного голоса. Дыхание, сердце, шорох одежды, всё пропало. Мир стал глухим.

Тьма повернулась к нему. У неё не имелось глаз, не было лица, не существовало ничего, на чём мог бы зафиксироваться взгляд. Но Решетов с абсолютной, ледяной ясностью ощутил на себе внимание. Огромное, древнее, нечеловеческое. Его рассматривали, оценивали, прикидывали.

Каждая клетка тела кричала: беги. Развернись, беги вверх по лестнице, прочь из подвала, из замка, подальше от этой мерзости. Инстинкт выживания, заложенный миллионами лет эволюции, вопил на одной ноте.

Но Кирилл не побежал. Он стоял, прижавшись спиной к стене коридора, и дышал. Медленно, через нос, считая выдохи. Один. Два. Три. Тело слушалось, хотя пальцы на рукоятке браунинга побелели от напряжения. Лицо оставалось неподвижным, тем самым лицом без выражения, которое носил Карл Ренке и которое Кирилл Решетов выработал годами подпольной работы. Нет паники. Есть задача.

Сущность медленно ползла к двери. Тело Крюгера, высосанное, иссохшее, отвалилось от неё и рухнуло на пол с сухим стуком. То, что осталось, напоминало мумию. Чёрная, скрюченная, с оскаленным ртом.

«Что делать? Бежать? Но а если эта тварь сможет выбраться из подвала, из замка?»

Если разорвать связь между кровью и мелом, между плотью создателя и вызванной им мерзостью, то якорь исчезнет. Тварь потеряет опору в этом мире.

Мужчина попятился от двери лаборатории, чувствуя собственное безумное сердцебиение, хотя лицо оставалось бесстрастной маской Карла Ренке. Сущность ползла к выходу медленно, будто нащупывая дорогу в непривычной среде, подобно глубоководной твари, вытащенной на поверхность. Отростки перемещались по камню, оставляя после себя чёрные, влажные следы, от которых твёрдый материал осыпался, превращаясь в труху. Кирилл развернулся и побежал по коридору назад, к подсобке.

Шагов своих он не слышал. Вообще ничего не слышал, так как мир погрузился в абсолютную, звенящую глухоту, какую испытывают ныряльщики на большой глубине, когда давление воды сжимает барабанные перепонки до предела. Беззвучие было полным, тотальным, пугающим своей неестественностью.

Подсобка встретила его стеллажами вдоль стен, заваленными канистрами, мотками проволоки, инструментами, которым не находилось применения. Кирилл вспомнил, что видел здесь запасную канистру с соляркой для генератора, и схватил её обеими руками. Тяжёлая, литров на пять, может, больше. Металл холодный. Он развернулся, готовясь бежать обратно, и замер.

Сущность частично заполняла коридор. Она больше не ползла, а текла, расползалась по стенам и потолку, словно чернильное пятно на промокашке, только в трёх измерениях. Чёрная, мокрая, лоснящаяся поверхность переливалась в тусклом свете фонаря, который Решетов ухитрился не выронить. Тварь двигалась не так, как двигаются живые существа. У неё не было конечностей в привычном понимании, не было головы, не было глаз. Она просто перетекала, просачивалась, заполняла пространство, как вода заполняет опрокинутый сосуд, подчиняясь каким-то своим, нечеловеческим законам физики. И там, где она проходила, камень чернел, покрывался сетью трещин, крошился. Воздух сгущался, становился вязким, густым, словно желе, каждый вдох требовал усилий, лёгкие работали с натугой.

И в этой колышущейся черноте, на одно леденящее кровь мгновение, проступили лица. Не целые, а фрагменты. Перекошенный в беззвучном крике рот, выпученный, остекленевший глаз, дрожащий старческий подбородок. Лица лейтенанта, фельдфебеля, пропавших гражданских, предыдущих гостей доктора Крюгера, проступали из маслянистой поверхности, словно утопленники, пытающиеся вырваться из толщи тёмной воды. Их сознания были растворены в этой мерзости, но не уничтожены. Они беззвучно кричали, и Решетов с ужасом осознал, что их синие, мёртвые губы выговаривают одно и то же слово.

— Холод… — читалось по ним. — Холод…

Мужчина стоял, прижимая канистру к груди, и понимал, что между ним и лабораторией теперь стена живой тьмы. Пройти через неё означало прикоснуться к этой мерзости. А прикосновение, он своими глазами видел, что случилось с Крюгером, как старик за считанные секунды превратился в иссохшую мумию, словно сущность выпила из него не только кровь, но и само время, все прожитые годы разом.

Но круги, якорь, который удерживал тварь в этом мире, они в лаборатории. За этой стеной.

Решетов переложил канистру вместе с фонарём в левую руку, правой нащупал в кармане пиджака рукоять браунинга. Плоский, удобно лежащий в ладони, надёжный. Он прицелился в ближайший отросток, торчащий из чёрной массы, и выстрелил. Звука выстрела мужчина не услышал, но отдачу ощутил всем телом, привычное, успокаивающий толчок в запястье. Пуля прошла сквозь тёмную субстанцию, как сквозь воду, даже не замедлившись, и выбила из стены фонтанчик каменной крошки. Сущность дёрнулась. Не от боли, так как боль предполагает нервную систему, а у этой твари её не было. Она дёрнулась от удивления, если такое слово вообще применимо к чему-то настолько чуждому. Отростки замерли на мгновение, словно тварь задумалась, пытаясь понять, что это такое пролетело сквозь её плоть.

Этого мгновения хватило. Кирилл рванулся вперёд, прижимаясь спиной к стене, протискиваясь мимо тёмной массы. Он чувствовал на лице влажный холод, от которого кожа мгновенно онемела, будто её окунули в жидкий азот. Один из отростков вяло мазнул по плечу. Ткань пиджака зашипела, потемнела, и Кирилл почувствовал, как холод прожигает насквозь, добирается до кости. Плечо мгновенно онемело, рука едва слушалась.

«Проклятие! Что я делаю?»

Он ввалился в лабораторию, спотыкаясь, едва удерживая равновесие. Алтарь перед ним, массивный каменный блок с оплавленными краями. Медная рама над ним покосилась, обвисла, электроды погасли. Меловые круги на полу размазаны, но всё ещё различимы, белые линии на сером камне, образующие сложный геометрический узор, в котором угадывались отголоски каббалистических печатей и тибетских мандал. Тёмные пятна крови Крюгера, впитавшиеся в поры камня за долгие месяцы ритуалов, образовывали второй, внутренний круг, более тёмный, почти чёрный. Это якорь, центр связи между мирами. Тварь питалась этой кровью, держалась за неё, как утопающий за соломинку.

Решетов опустился на колени, поставил канистру на пол, открутил крышку. Руки дрожали, но он заставил их слушаться. Профессиональная выучка, годы тренировок, умение действовать хладнокровно, когда каждая клетка тела вопит от ужаса.

Маслянистая солярка хлынула из горловины, растеклась по камню, залила меловые линии и кровяные разводы. Запах нефтепродуктов на мгновение перебил вонь серы и гнили. Кирилл вылил половину канистры на круги, потом повернулся и облил деревянные ящики у стены, кучу промасленных тряпок в углу, обугленный корпус генератора.

«Если не получится, то я не смогу выйти из помещения, — подумал он. — Тварь просто не выпустит».

Он достал из кармана спички, чиркнул. Крохотный язычок пламени вспыхнул в темноте, жёлтый, живой, обнадёживающий. Потом бросил спичку на залитый соляркой пол.

Огонь вспыхнул с глухим утробным хлопком. Пламя побежало по кругу, голодными языками лизнуло алтарь, взметнулось к потолку. Жар ударил в лицо, нестерпимый после ледяного холода, исходившего от сущности. Меловые линии почернели, задымились, затрещали. Камень под ними начал крошиться от резкого перепада температур, трещины побежали во все стороны, словно паутина. Кровь Крюгера, впитавшаяся в поры камня, выгорала, превращаясь в едкий чёрный дым и копоть, поднимающуюся к сводчатому потолку.

Звук вернулся. Он обрушился на Решетова, как цунами, оглушающий, всепоглощающий. Вой. Низкий, вибрирующий на грани слышимости и ультразвука, раздирающий барабанные перепонки, заставляющий резонировать каждую кость в теле. Кирилл пошатнулся, схватился обеими руками за край алтаря, пытаясь удержаться на ногах. Камень под пальцами был горячим, почти обжигающим.

Демоническая сущность за его спиной метнулась обратно в лабораторию, к горящим кругам. Отростки забились в конвульсиях, заскребли по каменному полу, по тому самому месту, где огонь пожирал последние следы крови, уничтожая якорь, связывающий тварь с этим миром.

Решетов поспешно отступил к стене, зажав рот и нос рукавом пиджака. Дым ел глаза, слёзы текли по щекам, жар становился невыносимым. Пламя расползалось по лаборатории, жадно хватаясь за всё, что могло гореть, за деревянные ящики с реактивами, за прорезиненную изоляцию проводов, за промасленные тряпки, за старые журналы, сложенные стопкой у стеллажа. Огонь ревел, словно живое существо, пробудившееся от долгого сна и радующееся свободе.

Сущность корчилась в центре лаборатории, в эпицентре огненного кольца. Отростки втягивались обратно в основную массу, поверхность пузырилась, покрывалась язвами, из которых сочилась чёрная жидкость, густая и вязкая, как смола. Запах усилился, стал почти физически осязаемым, гниль и сера смешались с вонью горелой плоти, хотя у твари не было плоти в человеческом понимании. Она металась между горящими кругами и выходом из лаборатории, будто до конца не могла решить, что важнее, якорь, который удерживал её в этом мире, или бегство от огня, который пожирал этот якорь.

Огонь добрался до центрального круга, до самого большого кровяного пятна, того места, где Крюгер раз за разом капал собственной кровью, укрепляя связь. Камень не просто зашипел и задымился, а он лопнул с сухим треском, раскололся надвое, обнажив тёмную пустоту под полом, из которой, должно быть, старый безумец и вытащил эту демоническую мерзость.

Из трещины ударила волна жара, первого настоящего тепла за всю эту ледяную ночь, и сущность, оставшуюся без опоры, без якоря, без единственной нитки, связывающей её с материальным миром, начало затягивать обратно в разлом.

Она сопротивлялась. Отростки вцепились в края медных стоек, в алтарь, в выступы каменной кладки. Основная масса тянулась вниз, в трещину, точно невидимая рука хватала её и тащила в бездну, но часть твари ещё оставалась в лаборатории, судорожно цепляясь за этот мир. Кирилл видел, как под давлением отростков стойки гнутся, ржавеют, рассыпаются трухой за считанные секунды.

Медь окислялась, покрывалась зелёным налётом, чернела, крошилась. Сталь ржавела, превращаясь в бурый порошок. Камень старел, также покрывался трещинами. Всё, к чему прикасалась сущность, проживало ускоренную жизнь от рождения до смерти, минуя всё, что между ними, и превращалось в прах.

Но прежде чем рассыпаться, материя на миг переживала чудовищные метаморфозы. Из потемневших медных стоек, будто нарывы, лезли омерзительные, похожие на бледные поганки наросты. По камню ползли мокрые, пульсирующие лишайники мертвенного, серо-зелёного оттенка. Это была больная, торопливая, неестественная жизнь, порождённая аурой демона, жизнь, которая не могла существовать в нашем мире и потому в следующую же секунду обращалась в зловонный прах.

Демон потянулся к тому, что осталось от Крюгера. Мумифицированное тело старика лежало у подножия алтаря, скрюченное, почерневшее, с оскаленным ртом и ввалившимися глазницами. Последняя связь между сущностью и этим миром. Плоть и кровь создателя, того, кто произнёс заклинания, начертал круги, пролил первую каплю крови на камень и открыл врата.

Решетов понял, что нужно делать. Он, не давая себе времени на колебания, шагнул вперёд, к телу Крюгера, но останавливаться и прикасаться к этой иссохшей, мертвенной плоти не стал. Даже сейчас, когда каждая секунда на счету, инстинктивное отвращение оказалось сильнее. Кирилл упёрся ботинком в бок мумии и толкнул. Рёбра хрустнули, провалились внутрь, словно картонная коробка. Тело качнулось, покатилось к краю трещины. Решетов пнул ещё раз, сильнее, и останки Крюгера свалились в разлом, рассыпаясь на куски на лету. Череп отделился от позвоночника, руки отвалились, кости рассыпались.

И сущность хлынула следом. Все отростки разом оторвались от стен, от стоек, от всего, за что цеплялись, и тварь рухнула в трещину, утягиваемая вниз непреодолимой силой, обратно в ту темноту, откуда её вызвал безумный старик. Последний отросток, самый длинный, метнулся в сторону Решетова, будто пытаясь схватить, утащить за собой. Кирилл отшатнулся, но не успел. Влажная, ледяная плоть скользнула по его лицу, от виска до подбородка, оставляя за собой жгучий холодный след. Потом отросток исчез, втянутый в разлом вслед за основной массой.

Трещина схлопнулась. Камень сомкнулся с глухим ударом, от которого содрогнулся пол под ногами, посыпалась штукатурка с потолка. На том месте, где секунду назад зияла тёмная пустота, осталось лишь оплавленное, почерневшее пятно, слегка вогнутое, точно по нему прошлись раскалённым прессом.

Гул прекратился. Тишина, которая наступила, казалась оглушительной после воя сущности. Обычная, земная тишина, нарушаемая только потрескиванием разрастающегося пожара и собственным хриплым, надрывным дыханием. Решетов стоял, опершись о стену, и жадно глотал воздух, обжигающий лёгкие. Сердце колотилось, как паровой молот, в висках стучало, перед глазами плыли чёрные круги.

«Неужели это всё?»

Пламя разгоралось с каждой секундой. Деревянные балки под потолком задымились, затрещали, одна из них обвалилась, рухнув на пол в фонтане искр. Генератор в углу плавился, корпус лопнул, и из него потекла расплавленная резина, шипя и источая едкий чёрный дым. Дышать в лаборатории стало невозможно. Кирилл развернулся и, спотыкаясь, выбежал в коридор.

Огонь следовал за ним по пятам, пожирая подвальные помещения одно за другим. Решетов взбежал по каменной лестнице на первый этаж, зашагал к библиотеке. Там, на столе под лампой, лежали бумаги Крюгера. Он не мог оставить их здесь, эти записи стоили больше, чем некоторые операции. Москва должна знать, с чем столкнулась Германия. С чем может столкнуться весь мир, если эксперименты Крюгера не были единичным случаем безумия.

Кирилл подошёл к столу, смахнул со лба пот, смешанный с сажей, и принялся спешно пробегать глазами бумаги при свете керосиновой лампы. Дневники, исписанные мелким, убористым почерком. Чертежи аппаратуры. Формулы, в которых физика переплеталась с алхимией так тесно, что невозможно было провести грань.

Решетов нашёл то, что искал. Несколько страниц, озаглавленных «Проект Резонанс. Хтоническая сущность. Протокол связи и подчинения».

Он начал читать, пробегая глазами строки, фиксируя ключевые моменты. Крюгер писал, что опирался на труды средневековых алхимиков и чернокнижников, тех, кого официальная наука давно записала в шарлатаны. Особенно часто упоминался Корнелий Агриппа Неттесгеймский, живший в шестнадцатом веке, автор трактата «Оккультная философия», в котором описывались методы вызова и подчинения духов. Крюгер утверждал, что Агриппа был не мистиком, а практикующим физиком. Просто он использовал терминологию своего времени. То, что алхимики называли «духами стихий», на самом деле являлось автономными энергетическими структурами, сгустками первородного поля, пронизывающего вселенную.

Далее шла ссылка на Парацельса, швейцарского врача и алхимика, жившего в ту же эпоху. Парацельс описывал существ, которых называл «элементалями», духами земли, воды, огня и воздуха. Крюгер полагал, что Парацельс наблюдал те же самые сущности, что и он сам, только классифицировал их по-другому, опираясь на аристотелеву теорию четырёх стихий.

Но самым важным источником для Крюгера оказался трактат некоего Иоганна Тритемия, аббата из Шпонхайма, жившего на рубеже пятнадцатого и шестнадцатого веков. Тритемий написал книгу под названием «Стеганография», которая формально посвящалась криптографии, но, по мнению Крюгера, содержала зашифрованные инструкции по вызову и связыванию хтонических сущностей. Тритемий описывал метод, который называл «кровавой печатью», ритуал, в ходе которого маг использовал собственную кровь для создания постоянной связи с вызванным духом. Кровь, пролитая в определённой последовательности на определённые символы, создавала резонанс между волей мага и субстанцией духа, позволяя первому контролировать второго.

Крюгер модернизировал этот метод, добавив к нему наработки современной физики. Он создал электромагнитное поле высокой частоты, которое, по его теории, усиливало естественный резонанс между кровью и сущностью. Генератор, медные стойки, всё это служило для создания «клетки», физического контура, за пределы которого тварь не могла выйти, пока связь с кровью оставалась неразорванной.

В дневнике описывались первые эксперименты. Крюгер начинал с малого, с попыток вызвать так называемых «низших элементалей», слабых сущностей, едва осознающих себя. Постепенно он переходил к более сложным формам. Записи становились всё более сумбурными, почерк дрожащим. Крюгер описывал, как сущность сопротивлялась контролю, как она пыталась вырваться, как он с каждым разом был вынужден проливать всё больше крови, своей и чужой, чтобы удержать её. Последние записи датировались вчерашним днём. Крюгер писал, что чувствует, как связь слабеет, как тварь становится сильнее, а он сам слабее. Он боялся, что скоро не сможет контролировать её, но остановиться уже не мог. Сущность требовала крови. Всё больше крови.

Решетов медленно отложил листы в сторону, трогая онемевшее лицо после прикосновения демона, размышляя о последнем абзаце. Другие последуют за мной. Значит, Крюгер работал не один. Аненербе, это структура, десятки учёных, лабораторий, проектов, разбросанных по всему рейху. Кто-то курировал исследования старика, финансировал оборудование, присылал ассистентов или подопытных. Значит, есть люди, которые знают, чем занимался Крюгер. И которые попытаются повторить его эксперимент, учтя ошибки предшественника.

Москва должна знать об этом. Каждое слово, каждая формула, каждый чертёж.

Потом, будто очнувшись, вспомнив о пожаре в подвале, Кирилл сгрёб все бумаги в охапку, запихал во внутренний карман пиджака, а также взял в руки. Дневники, чертежи, даже разрозненные листы с набросками и заметками на полях. Всё, что могло представлять ценность. Всё это он запихает в саквояж и отправит по одному ему известному адресу.

Снизу, из подвала, доносился рёв пламени. Дым просачивался сквозь щели в полу, стелился под потолком библиотеки. Времени оставалось мало. Решетов поднялся на третий этаж, в гостевую комнату, забрал свой плащ, проверил, не оставил ли чего-нибудь. Протёр рукавом дверную ручку, спинку стула, край умывальника, стирая отпечатки пальцев. Профессиональная привычка, доведённая до автоматизма. После чего спустился вниз.

Ночь заканчивалась. Дождь прекратился несколько часов назад, тучи рассеялись, и на востоке, над вершинами елей, небо светлело, окрашиваясь в холодные серо-розовые тона. Воздух приятно пах мокрой землёй, хвоей и гарью. За спиной у Решетова замок горел, пламя вырывалось из окон первого и второго этажей, дым поднимался к бледнеющему небу чёрным столбом.

Кирилл пересёк вымощенный булыжником двор, нашёл ту самую тропинку, по которой поднялся сюда вчера вечером, и начал спускаться к шоссе. Грязь чавкала под ботинками, ветви хлестали по лицу, но он шёл быстро, не оглядываясь. Через пару минут мужчина уже добрался до того места, где оставил свой «Опель-Олимпию». Машина стояла на обочине, покрытая влагой от дождя, но невредимая.

Решетов, переодевшись в чистое прямо здесь же, приведя себя в порядок, сел за руль, бросил саквояж на заднее сиденье, завёл мотор. Тот ожил с первого раза, ровно заурчав. Кирилл включил фары, выехал на шоссе, повернул на юг, к швейцарской границе.

В зеркале заднего вида замок Крюгера пылал, как гигантский погребальный костёр. Пламя охватило уже все три этажа, крыша рухнула, осыпавшись внутрь в фонтане искр. Дым стелился над лесом, чёрный и густой. Через час, а может, меньше, из ближайшей деревни выйдут слуги, Эрнст и остальные, направятся к замку по накатанной тропе и увидят то, что осталось. Вызовут пожарных, но будет поздно. Потом приедет полиция, начнут искать хозяина и возможно гостя. Обугленные останки так и не найдут. А вот оплавленное оборудование, взорвавшийся генератор — это да. Заключат, что доктор фон Крюгер погиб при несчастном случае в ходе научных экспериментов. Местные жандармы на этом успокоятся. Но придут другие.

Придут люди из СС, из Аненербе, в чёрных мундирах с серебряными молниями на воротниках. Они будут рыться в пепле неделями, допрашивать каждого жителя деревни, поднимут все архивы, все записи телефонных разговоров Крюгера за последний год. Будут искать его записи, оборудование, результаты экспериментов. Но ничего не найдут. Записи едут в Москву. Оборудование расплавилось в пожаре. Результаты сгорели вместе с лабораторией.

Но это не означало, что угроза исчезла. Крюгер писал: «Другие последуют за мной». Значит, где-то в рейхе, в других лабораториях, в других подвалах, работают иные безумцы, вызывающие других тварей из тьмы. И рано или поздно кто-то из них добьётся успеха. Научится контролировать сущность, не став её жертвой. И тогда…

Решетов не стал додумывать эту мысль. Он сосредоточился на дороге. Серпантин петлял между холмами, асфальт блестел от ночной влаги. Лес отступал, уступая место пастбищам и виноградникам. Первые лучи солнца пробились сквозь рассеивающиеся тучи, бледные и холодные, окрасив небо в жемчужно-серый цвет. Туман стелился по низинам, цепляясь за кусты и изгороди.

До швейцарской границы оставалось чуть больше двадцати километров. Решетов вёл машину спокойно, не превышая скорости, держась правой стороны. Обычный немецкий учёный-инспектор, возвращающийся из командировки. Документы безупречны. Легенда выдержит любую проверку.

Он подъехал к пограничному переходу ровно в семь двадцать утра. Шлагбаум, окрашенный в чёрно-белые полосы, будка, рядом с которой стоял пограничник в серо-зелёной форме с красной нарукавной повязкой. Молодой, лет двадцати пяти, с аккуратно подстриженными светлыми волосами.

Кирилл остановил машину, заглушил мотор, опустил стекло. Достал из внутреннего кармана документы, протянул пограничнику. Лицо его оставалось бесстрастным, усталым лицом человека, который ехал всю ночь и мечтает только о горячем кофе и чистой постели.

— Доброе утро, — произнёс он ровным голосом, с лёгким ганноверским акцентом. — Доктор Карл Ренке. Еду в Базель, научная конференция.

Пограничник взял документы, неторопливо полистал. Посмотрел на лицо Кирилла. Задержал взгляд на секунду дольше, чем требовалось. Решетов почувствовал, как напряглись мышцы, но лицо осталось неподвижным.

— Всю ночь в дороге, герр доктор? — спросил пограничник, возвращая документы.

— Да. Выехал из Фрайбурга вчера вечером. Хотел доехать затемно, но дождь задержал.

— Понимаю, — кивнул пограничник. — Дороги размыло. Ну что же, тогда удачной поездки.

Он отступил, махнул рукой напарнику в будке. Шлагбаум медленно поднялся. Кирилл тронулся с места, проехал границу. Швейцарская сторона, ещё одна проверка, ещё более формальная. Полицейский в тёмно-синей форме бегло просмотрел паспорт, поставил въездной штамп, вернул.

— Willkommen in der Schweiz.

Решетов кивнул, завёл мотор, поехал дальше.

Базель встретил его утренней прохладой и запахом свежеиспечённого хлеба из пекарен. Улицы были почти пусты, только редкие прохожие спешили на работу, поднимая воротники пальто от пронизывающего ветра с Рейна. Кирилл остановился у первого же почтового отделения, вошёл внутрь, где за стойкой дремал пожилой служащий в очках на верёвочке.

Решетов взял бланк открытки, написал адрес в Берне. Подставной, за которым стоял связной советской резидентуры. Текст короткий, три слова на немецком, безобидные для постороннего глаза, но означавшие для посвящённого: срочная встреча, важная информация, немедленно. Опустил открытку в ящик, вышел обратно на улицу.

Потом доехал до гостиницы «Три короля» на набережной Рейна, одной из лучших в городе, где останавливались дипломаты и состоятельные путешественники. Снял номер на третьем этаже с видом на реку. Поднялся по лестнице, застеленной красной ковровой дорожкой, открыл дверь ключом, тяжёлым и старомодным, вошёл внутрь и заперся за собой на замок и цепочку.

Комната оказалась просторной, светлой, с высокими окнами и тяжёлыми портьерами цвета бордо. Кровать с белоснежным бельём, комод, платяной шкаф из тёмного ореха, умывальник с мраморной столешницей. Кирилл сбросил саквояж на пол, снял пиджак, рубашку, подошёл к зеркалу над умывальником.

Из отражения на него смотрел Карл Ренке. Бледное, гладко выбритое лицо, светлые волосы, зачёсанные назад, усталые глаза. Обычный немецкий интеллигент средних лет. Кирилл наклонился ближе к зеркалу, всматриваясь в своё лицо. Всё нормально. Никаких следов. Никаких отметин.

Он умылся холодной водой, вытерся жёстким полотенцем, а потом лёг на кровать поверх покрывала. Закрыл глаза. Тело просило отдыха, но сознание не отпускало. Перед внутренним взором снова и снова проплывали картины ночи: горящая лаборатория, корчащаяся тварь, иссохшее тело Крюгера, рассыпающееся в прах.

«Другие последуют за мной».

Решетов открыл глаза, посмотрел в потолок. Где-то там, в Германии, в недрах СС, кто-то читает отчёты Крюгера. Кто-то планирует новые эксперименты, основываясь на его ошибках. Кто-то готовится открыть врата снова, шире, надёжнее. А в Москве должны знать об этом. Каждую деталь. Каждое слово из дневников старика.

Кирилл лежал, глядя в потолок. Перед глазами всё ещё плыли чёрные щупальца и горящие круги, но разум уже работал иначе, холодно, аналитически, как его учили. Ведь где-то в сейфе московского начальства лежали карты Европы, исчерченные стрелками вероятных ударов. Польша пала. Франция и Англия медлили за линией Мажино, не понимая, что имеют дело с силой иного порядка. Не мистической, а вполне земной, собранной из стали, пропаганды и миллионов вымуштрованных тел. Той самой «коллективной волей», о которой с таким восторгом говорил покойный Крюгер. И эта сила уже набирала обороты. Пройдёт полгода, и она обрушится на Европу, сметая границы, как карточные домики. На этом фоне ночной демон, едва не вырвавшийся из подвала, казался сущей мелочью. Древний ужас, выползший из тьмы веков, мерк перед тем ужасом, который человек готов сотворить собственными руками.