Чего? Сего

Когда мне случается ехать в электричке, я стараюсь занять место у окна на лавке, на которой может разместиться лишь два пассажира. Неизбежный сосед слева – это, понятно, временное неудобство, но зато вдвое меньшее, нежели, когда этих соседей двое. Сразу оговорюсь, что на таких нелюдимов и интровертов, как я, – электрички вообще не рассчитаны, да и появились они во времена, когда властвовал коллективизм, а вокруг были сплошь одни друзья-товарищи. Я прекрасно помню свою бытность в этих «товарищах». Ничего, терпимо, местами даже очень интересно и прогрессивно. Товарищ, я был, правда, не ахти какой, не отщепенец, конечно, но товарищем был не для всех и, пожалуй, что не всегда. Спортом я занимался некомандным, профессию избрал для себя сугубо индивидуалистическую, и в квартиру заселился – однокомнатную…
Однако в те, коллективистские времена, я чувствовал неизмеримо бОльшую вовлечённость в общественные дела, чем сейчас, и ощущал вполне значимую силу притяжения к различного рода структурным социальным ячейкам, находя в былой связности даже некоторую полезность. Чувство постороннего локтя как-то особенно не мешало, да и невозможно было не признавать бесспорного преимущества коллективистских форм организации общества в плане разумного и гармонического устроения.
Но это всё дела прошлые, а сейчас ко мне присоседилась пожилая женщина с огромным пыльным мешком на утлой ручной тележке.
«Сударь, вам моя поклажа не помешает?» – обратилась ко мне женщина. Использование полузабытого слова применительно ко мне взбудоражило моё пылкое воображение. Перед моим мысленным взором начали проноситься вереницы архаических образов, густо пропитанные нафталином. Тут были и лощёные франты во фраках и котелках; и услужливые приказчики в шёлковых жилетках и брюках на цветных подтяжках; и даже набившиеся в наш вагон николаевские городовые, в белых гимнастёрках, перепоясанных затяжным ремнём, и блестящих сапогах, натёртых сажей и свиным салом… Верно, нелепость такого обращения разбудила не только мою фантазию, но и воображение других пассажиров, ибо все начали оборачиваться на меня, не скрывая при этом своей ироничной улыбки. Однако если бы на моём месте оказался институтский староста нашей группы, то слова хозяйки пыльного мешка непременно попали бы в точку, поскольку у него была именно такая фамилия. Но фамилии, в отличие от остальных общеупотребимых слов, имеют в своей основе столько всего такого, чего не следует соотносить с известными нам понятиями и определениями, что об этом не стоит даже напоминать. А следует обратить внимание на то, что слово «сударь» безвозвратно исчезло из повседневного обихода, как, впрочем, и слово «товарищ», в качестве вежливого обращения к незнакомцу.
Любопытно, что не все архаизмы – вышедшие из употребления слова, так пронзительно режут слух своей откровенной нелепостью. Меня, например, совсем не раздражает подчинительный союз «дабы», или лексико-фонетический архаизм – «зерцало». Но почему-то слово «брадобрей» и указательное местоимение «сей» – меня очень коробит. Особенно – сей. Сей, сего, сие, при сём... Что за несуразные нафталиновые слова из крепостных заёмных писем времён «оно»!
«Ишь ты, критик, дерьма какая!», – повторил бы для меня из той эпохи небезызвестный извозчик Белинского. Только дело тут совсем не во мне, а в сущности самого языка, который, несмотря на стихийный характер своего бытования, имеет и свою внутреннюю логику, и свои правила языковой самосборки. И тут оказывается важным не только то, что означает само слово, но и как оно произносится, и какие при этом возникают образные ассоциации. Вспомним хотя бы Бродского:

…на площадях, как «прощай» широких,
в улицах узких, как звук «люблю».

Если оглянуться на десятилетия назад, то придётся признать, что только на моей памяти совершенно исчезли некоторые слова, какие-то поменяли свой род, а где-то сместилось ударение или стало допустимым различное произношение устоявшихся прежде слов.
«Всё течёт, всё меняется». И со времён Гераклита Эфесского динамика перестроений пока остаётся всё той же. Правда, я совсем не знаю, как бы мне пришлось обращаться к упомянутому Гераклиту, окажись он со мною рядом в переполненной электричке и ему бы помешал мой пыльный мешок на тележке. «Сударь» или всё же пресловутый «товарищ»? Нет-нет, только не это!