Алёна Малова. Глава 30. Дима и Света

Май 1992 года.

Дождь закончился, но воздух оставался тяжёлым, пропитанным влагой и запахом мокрого асфальта. В старом сквере было непривычно тихо. Дмитрий Селиванов пришёл раньше, чем договаривались. Он стоял у чугунной ограды, сжимая и разжимая кулаки, и смотрел на тёмную гладь лужи, в которой отражались серые тучи.

Он помнил этот сквер другим — шумным, залитым солнцем, полным смеха и пустых надежд. Теперь он казался ему чужим, как и всё, что связывало его со Светой.

— Ты опять раньше всех, — голос Светланы Михайловой прозвучал откуда-то сбоку, чуть хрипло, будто она долго молчала, а теперь слова давались ей с трудом.

Дима резко обернулся. Она стояла в трёх шагах от него, кутаясь в тот самый импортный плащ, который раньше так ей нравился. Ткань потемнела от дождя, воротник сбился, и вся она казалась какой-то съёжившейся, будто пыталась стать меньше, незаметнее. Но вся такая же элегантная, будто сошла с обложки модного журнала.

— Прости, — пробормотал он. — Не мог сидеть дома.

Светлана подошла ближе, но не встала рядом — остановилась напротив, будто между ними была невидимая черта, которую нельзя пересекать.

— Я столько ночей не спала, всё думала, как тебе это сказать, — тихо начала она, глядя не на него, а куда-то в сторону, на облетевшие ветки каштана. — А теперь вот стою и боюсь, что если начну, то не смогу остановиться. Но я должна. Дима… я люблю тебя.

Дима замер, будто слова ударили его физически. Он хотел что-то сказать, но язык словно прилип к нёбу.

— Не надо, пожалуйста, не говори сразу «нет», — быстро проговорила она, будто боялась, что он её перебьёт. — Просто послушай. Я готова всё бросить. Работу, эту жизнь, где я каждый день притворяюсь, что мне всё равно. У меня есть квартира, деньги… мы могли бы уехать. В какой-нибудь маленький городок, где нас никто не знает. Ты смог бы устроиться, а я… я бы просто была рядом. Делала бы всё, чтобы ты улыбался. Хоть раз в день. Хоть иногда.

Она замолчала, и в этой тишине стало слышно, как где-то далеко сигналит машина, как капает вода с мокрых веток. Её плечи слегка вздрагивали, будто от холода, но Дима знал — это от напряжения, от того, сколько сил она вложила в эти слова.

— Свет… — начал он, но она резко подняла руку, обрывая его.

— Нет. Не прячься за вежливость. Скажи честно. Просто скажи, есть ли у нас хоть какой-то шанс. Или я всё придумала.

Дима опустил глаза, разглядывая свои ботинки, на которых засохли комки грязи.

— У меня семья, — глухо произнёс он, и сам поморщился от того, как сухо и бездушно это прозвучало. — Жена, сын. Ему полгода. Он каждый день ждёт, когда я вернусь. Я не могу просто взять и уйти.

Светлана медленно кивнула, будто заранее знала, что услышит именно это. Но в её глазах всё ещё тлела надежда — слабая, дрожащая, как огонёк на ветру.

— А если не навсегда? — вдруг выпалила она. — Если просто… попробуем? Хоть немного. Хоть увидеть, что могло бы быть. Или ты… ты вообще ничего ко мне не чувствуешь?

Дима поднял на неё глаза. В них не было равнодушия — только мука.

— Чувствую, — тихо сказал он. — Только это другое чувство. Не могу даже объяснить. Привязанность что ли какая-то.

— Это из-за Алёны, да? — прошептала она, и в её голосе впервые прозвучала не злость, а настоящая, живая боль. — Ты на неё смотришь так, будто она одна во всём мире что-то значит. Скажи честно: ты её любишь?

Время будто остановилось. Капля воды сорвалась с ветки и упала в лужу, и этот тихий всплеск прозвучал оглушительно громко. Дима стоял, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой узел.

— Да, — тихо произнёс он, не отводя взгляда. — Люблю.

Светлана побледнела, будто эти слова обожгли её. Она сделала шаг назад, словно пытаясь уйти от удара, потом медленно кивнула, будто что-то для себя решила.

— Спасибо, что не соврал, — прошептала она. — Это хоть что-то. Лучше горькая правда, чем сладкие отговорки.

— Но это ничего не меняет, — поспешно добавил Дима, боясь, что она неправильно поймёт. — У меня есть семья. Есть сын. И я не могу…

— Я поняла, — перебила она, уже спокойнее. — Ты не можешь. Не хочешь. Или не имеешь права. Какая теперь разница. Главное, что ты наконец-то сказал правду. Хоть одну.

Она повернулась, чтобы уйти, но вдруг остановилась, будто вспомнив что-то важное. Обернулась, и в её взгляде не было ни слёз, ни истерики — только холодная, горькая ясность.

— Знаешь, Дима, — произнесла она тихо, но каждое слово падало, как камень. — Ты всегда умел красиво объяснять, почему нельзя. Про долг, про сына, про «я не имею права». А я вот думаю: может, дело не в правах и обязанностях. Может, ты просто боишься жить по-настоящему. Боишься рискнуть, боишься ошибиться, боишься, что всё пойдёт не так. И прячешься за этими своими «я должен» как за бронёй.

Дима побледнел, но не опустил глаз.

— Это не так, — глухо сказал он.

Она замолчала, сжала губы, будто пытаясь удержать слова, которые рвались наружу. Потом вдруг выпалила, и голос её дрогнул, но не от слёз — от злости:

— Ты неудачник, Дима. Не потому что у тебя ничего не вышло. А потому что ты даже не попробовал по-настоящему бороться. Ни за себя. Ни за нас.

— Прости, — только и смог выговорить он.

— Не надо, — отрезала она. — Не надо мне твоего «прости». Оно ничего не исправит.
И она пошла прочь, ступая по мокрым листьям, не оглядываясь. Дима смотрел ей вслед, чувствуя, как с каждым её шагом что-то внутри него тихо рвётся.