Каинова печать. Последствия

Богословское содержание светской литературы.

Религиозно-философская школа Е.А.Авдеенко                конспект лекций


Отказался Раскольников идти по тому пути, который назначила ему Соня. Но тогда он должен познать следующий оттенок каиновой печати, более тяжкий.

«Он бродил без цели, солнце заходило. Какая-то особенная тоска начала сказываться ему в последнее время. В ней не было чего-нибудь особенного, едкого, жгучего, но от неё веяло чем-то постоянным, вечным. Предчувствовалась безысходные годы этой холодной, мертвячей тоски. Предчувствовалась какая-то вечность на аршине пространства…»

Вот тебе, человек, аршин пространства, никакой у тебя свободы нет, очерчен узенький круг и в нём будешь жить. Несчастный одинокий человечишко. И вечность тебе будет на этом аршине пространства. Только сейчас Раскольников начинает ощущать эту каинову печать как вечную тоску. Однако сейчас, в современной истории человечества есть определённая тенденция, когда эту вечную тоску пытаются облагородить, и придают ей ореол мученичества и называют вечной скорбью. А вечная скорбь – это страдание без Бога, и если кто-то соглашается нести эту каинову печать - вечную скорбь как печать избранничества, то надо понимать эту их позицию как реальную скорбь реально отделившихся от Бога людей. Это страдание не выдумано. Но поскольку оно пытается встать на позицию избранничества, мученичества и даже интеллектуальности, то эта позиция страдания становится комична. Таким образом, вечная скорбь, как жизненная позиция неизбежно несёт в себе ложь. Кто-то, несомненно, может жить с этой тоской и с этой ложью. Однако Раскольников и Свидригайлов не такие люди, они не хотят себя же обманывать, не хотят жить с этой вечной скорбью, и они будут пытаться от неё избавляться.

Итак, преступник совершенно ясно понял, что он сделал и ясно это осознаёт. Он услышал совет, что ему делать. Раскольников теперь понимает, что ему не покаяние предстоит, а путь точно по диагнозу Свидригайлова. От всей его свободы у него осталось только две дороги: или пуля в лоб, или по Владимирке на каторгу. Его состояние меняется далее:

«Он в последнее время, хоть и всегда почти был один, никак не мог почувствовать, что он один. Случалось ему уходить за город, выходить на большую дорогу, даже раз он вышел в какую-то рощу, но чем уединеннее было место, тем сильнее он сознавал как будто чьё-то близкое и тревожное присутствие. Не то, чтобы страшное, а какое-то уж очень досаждающе, так, что поскорее возвращался в город, смешивался с толпой, уходил в трактиры и распивочные. Здесь было уж как будто бы легче".

Вот оно, следующая степень ощущения каиновой печати. Чёрт его потащил, как говорил Раскольников. Но вот, теперь бросил, больше уже ни к чему подбивать не будет, а будет просто рядом присутствовать. Это значит, что если ты хочешь выражать вечную скорбь, ты будешь всё время терпеть ещё чьё-то невидимое, но близкое присутствие.
               
Итак, все персонажи высказались. Человек познал, что есть каинова печать, на нём лежащая. Каждый из персонажей свою мысль до Раскольникова донёс. Игра, драматизм, интрига удаляются из стихии романа. Меняется его стилистика. Она становится более плавной. На первое место выходят незначительные детали. Но не высказался ещё до конца следователь. Он сам Раскольникова посещает на его квартире для последнего разговора. Он меняет свою манеру и говорит с героем более задумчиво, без поддёвки и форса но, всё равно, как чёрт: то имею улики, то не имею улик. А в финале разговора задаёт удивлённый от очевидности вопрос: «Как кто убил?.. Да вы, Родион Романовач, вы и убили-с». Порфирий уверен, хотя и очень рискует, ибо ставка – жизнь, что у Раскольникова одна дорога – по Владимирке. Однако…
   
- «Однако, просьбицу щекотливенькую, так, на всякий случай, чему я, впрочем, не верю и считаю вас не способным. Просьбица-то у меня будет такая: пришла бы вам охота в эти сорок, пятьдесят часов как-нибудь дело покончить, иначе, фантастическим манером как-либо ручки, эдак, на себя поднять… то оставьте короткую, но обстоятельную записочку, две только строчечки, и о камне упомяните». - Порфирий вышел, как-то согнувшись и как бы избегая глядеть на Раскольникова».

Закончил Порфирий своё общение с Раскольниковым как-то неловко, словно ему было неудобно и даже страшно думать о том, что будет происходить с героем эти сорок, пятьдесят часов. А в эти сорок, пятьдесят часов происходит как бы заочное общение Раскольникова и Свидригайлова. Они друг о друге вспоминают. У Раскольникова только две дороги: пуля или по Владимирке, но в этой ситуации Достоевский хорошо понимает и старается передать нам мысль библейского мировоззрения: главное своё решение человек не выбирает, ибо его свобода не имеет никакого отношения к понятию выбора. Решение в Раскольникове произойдёт на такой глубине его личности, и в таких тайниках воли, что это решение будет для него и неожиданным, и отвратительным. Когда созрело в нём понимание, что страдание нужно будет принять, то в эти же часы разрешить свою мысль вышел в город и Свидригайлов. Та борьба, которая в них обоих происходила, может быть, была и похожа, но решение они приняли разное. Здесь Достоевский даже не описывает эти их состояния, просто он даёт нам понять, что могло происходить, и что тому предшествовало, а именно, предшествовало наказанию, когда Раскольников решится пойти в участок для признаний. Оба они бродят по городу, каждый перед своими решениями. Каждая деталь этого странствия будет иметь значение в том последнем действии, которое примет Аркадий Иванович Свидригайлов. Кстати, имя Аркадий можно перевести как – житель счастливой страны. А Марфа Петровна, его супруга, это образ как бы многозаботливой евангельской жены. Но и Аркадий, и Марфа прописаны на крайнем удалении и от счастья, и от евангельской истины.
                Необходимо сказать о снах Свидригайлова. Они необычны. Он спит, но просыпается как бы в следующий сон. Он идёт как бы по ступеням, но вниз, туда, куда ранее не доходило его сознание. И вот тогда становится несколько понятнее, что же этот человек хочет. Последний человек, с которым говорит Свидригайлов и которого он искал в свидетели своего самоубийства, был пожарный при каланче. В данном контексте пожарный в подтопляемом и сыром городе, это фигура несколько абсурдная. Достоевский намеренно нагнетает вокруг Свидригайлова обстановку абсурдности и быстро приводит его к развязке, ибо времени у Свидригайлова нет,  он уже проспал нужное ему ночное время. Здесь Достоевский доводит фигуру этого пожарного в его абсурдности до кульминации:
 
«Небольшой человечек, закутанный в серое солдатское пальто в медной ахиллесовой каске. Дремлющим взглядом холодно покосился он на подошедшего Свидригайлова. На лице его виднелась та вековечная брюзгливая скорбь, которая отпечаталась на лицах еврейского племени».

Получается, что последний свидетель это вечно скорбящий человек с вечной упорной скорбью. Что же он сторожит на улице в ранний час?

«Молча они, Свидригайлов и «Ахиллес», рассматривали один другого. «Ахиллесу» наконец показалось непорядком, что человек не пьян, а стоит перед ним в трёх шагах, глядит в упор и ничего не говорит».

Т.е. небольшой человечек в ахиллесовой каске, недремлющий в своей вечной скорби, последний свидетель жизни явился Свидригайлову перед смертью как воплощение идеи, что можно жить с этой вечной скорбью, но только в сфере высокого комизма. Но именно так ни Свидригайлов, ни Раскольников точно жить не хотят.
«Свидригайлов изготовился к выстрелу, и последние его слова были к маленькому «Ахиллесу»: - Отвечай, что поехал, дескать, в Америку! – Свидригайлов спустил курок».