Небо над пропастью. Глава 16. Домой

Она вернулась в свой родной город. К бабушке.

Дверь открылась, и бабушка, увидев Риту на пороге, уставшую и в пыли, схватилась за сердце. Потом заплакала. Потом долго гладила её по голове, причитала, поила чаем и всё спрашивала: «Где же ты была, девочка моя, что же с тобой случилось?»

Рита рассказала не всё. Только то, что нужно: что уезжала работать, что училась, что теперь знает травы и умеет лечить. И что хочет открыть своё дело в родном городе.

— Я помогу, — сказала бабушка. — Чем смогу — помогу.

И Рита начала свое дело.

Сначала — маленький ларёк на городском рынке. Травы, сборы, мази. Она делала всё сама: закупала сырьё, сушила, упаковывала, стояла за прилавком. Люди шли к ней охотно — она улыбалась, говорила искренне, и зелья её хорошо помогали.

Затем — павильон побольше, дело расширялось, покупателей становилось всё больше. Однажды в павильон зашла грузная, тяжело дышащая женщина. Рита сразу узнала это круглое лицо, хотя оно сильно обрюзгло и пожелтело. Светлана Ивановна. Бывшая заведующая, что когда-то повесила на неё недостачу в четыреста рублей — те самые деньги, которые бабушка много лет копила себе на похороны.

Светлана Ивановна скользнула по хозяйке равнодушным взглядом, не узнав в ней ту самую практикантку. Это и неудивительно — люди редко смотрят на продавцов или уборщиц. Она попросила средство от давления, хотя наверняка ей нужно лечить печень. Рита молча подала сбор, взяла деньги и долго смотрела вслед. Ни злости, ни торжества — ничего. Только лёгкое удивление: как странно жизнь тасует людей. Светлана Ивановна выглядела совершенно больной и потерянной. Что ж, у каждого своя дорога.

Через год Рита сняла небольшое помещение в центре города. Ещё через год — открыла большой магазин.

Название она придумала сразу: «Русские корни». Корни того леса, который её спас, и того, что остался в её снах.

Дед не появлялся. Не звал. Не снился. Иногда Рита думала: может, он умер? Но где-то глубоко внутри знала — нет. Он ждёт. И когда-нибудь они снова встретятся.

Однажды, когда магазин «Русские корни» работал уже несколько месяцев, а Рита научилась безошибочно определять свежесть травяного сбора по одному только запаху, в дверь вошла заплаканная женщина. Она вела за руку мальчика лет семи, который то и дело расчесывал покрасневшие руки.

— Помогите, — сбивчиво заговорила она, озираясь на пучки трав под потолком. — Мы с Ваней уже были у всех врачей, в Москву даже ездили советоваться. Мази не помогают, говорят — аллергия, а на что — непонятно. Может, у вас есть что-нибудь...

Рита отложила ступку и подошла к мальчику. Опустилась перед ним на корточки, взяла его ладони в свои и внимательно осмотрела сыпь.

— Что он ел вчера? — спросила она спокойно.

— Да всё как обычно... кашу, яйцо, апельсин...

— Апельсин, — повторила Рита. — И руки мыл с мылом? Новое купили?

Женщина удивлённо заморгала.

— Да, купила на рынке, импортное, дорогое...

— Уберите импортное мыло, уберите апельсины, — сказала Рита, поднимаясь. — Это не аллергия, это диатез на фоне цитрусовых и химии.

Она прошла за прилавок, достала баночку с бледно-зелёной мазью.

— Вот, возьмите. Череда и чистотел, настаивала сама. Мажьте три раза в день. И купите хозяйственное мыло, без отдушек. Через неделю всё пройдёт.

Женщина схватила баночку, прижала к груди.

— Спасибо вам. Сколько я должна?

— Нисколько, — Рита вдруг улыбнулась. — Это подарок. Заходите через неделю, расскажете, как дела.

Когда за женщиной закрылась дверь, Рита подошла к зеркалу, висевшему в углу магазина, и долго смотрела на своё отражение. Она помогала людям — и это было правильно. Это было то, ради чего стоило жить, а знания, полученные от деда, придавали ей сил.

Но в глубине души она знала: есть и другая сила. Та, которой научил её дед в тёмной избе. Сила слова, способного не только лечить, но и калечить. И она пока не решила, будет ли её использовать.

Решение пришло само — в тот день, когда бабушка рассказала ей правду. Однажды вечером, когда они сидели за чаем, бабушка вдруг замолчала и долго смотрела в свою чашку.

— Рита, — сказала она наконец, — я тебе должна кое-что рассказать. Я молчала, пока ты была слаба. Думала — незачем тревожить, пока на ноги не встанешь. Но теперь ты крепко стоишь, и я хочу, чтобы ты знала правду.

И она рассказала. О том, как Ирина Евгеньевна обзванивала учителей. Как весь город судачил о «воровке Захаровой». Как соседка принесла эту злую весть, и сердце бабушки не выдержало.

— Я знала, что ты не виновата, — закончила бабушка тихо. — Я всегда знала. Но они... они чуть не убили меня своей ложью.

Рита слушала, не перебивая. Лицо её оставалось спокойным, только пальцы, сжимавшие чашку, побелели.

— Изумруд, — сказала она, когда бабушка закончила. — Лиза сказала, что я украла изумруд.

Бабушка кивнула. А Рита уже не слышала её — она снова была на выпускном балу. Лиза в центре зала, и тяжёлая изумрудная капелька на её груди, поднимающаяся и опускающаяся в такт дыханию. Отцовский подарок, который она надела впервые. И который теперь стал оружием против неё.

— Я поняла, — сказала Рита и поднялась из-за стола.

В ту ночь она долго стояла у окна, глядя на тёмный двор. Потом подошла к зеркалу и внимательно, будто впервые, всмотрелась в своё лицо.

Из зеркала на неё смотрела та же Рита Захарова — светлые волосы, голубые глаза, тонкие черты. Слишком узнаваемая. Слишком уязвимая.

Она достала из комода ножницы.

Утром бабушка ахнула, увидев её.

— Рита, что ты сделала?!

— Так надо, — сказала она. — Меня не должны узнавать.

— Но почему?!

— Потому что я не хочу, чтобы кто-нибудь из них знал, что я вернулась. Пока не хочу.

Она подошла к зеркалу и внимательно, будто оценивая незнакомку, оглядела себя. Светлые волосы, которые раньше струились ниже плеч, теперь были коротко, почти по-мальчишечьи острижены. Рита встряхнула головой, и пряди рассыпались в лёгком, продуманном беспорядке.

— Так надо, — сказала она своему отражению. — Меня не должны узнавать.

На следующий день она отправилась в центр. Деньги, скопленные с продажи трав, приятно оттягивали карман, но тратить их следовало с умом. Рита обошла несколько магазинов, пока не нашла то, что искала. Платье из тёмно-синей, почти чёрной ткани, которая красиво облегала фигуру и делала её выше и стройнее. Никаких блёсток, никаких бантов — только безупречный крой и благородная простота.

«Встречают по одёжке, — вспомнила она наставления Рашида, который учил её когда-то, ещё на московском рынке. — Богатая женщина не носит мишуру. Она носит качество. Она не кричит о себе — она говорит шёпотом, и заставляет себя слушать».

Рашид знал, о чём говорил. За годы работы в его лавке Рита перемерила десятки платьев, щупала сотни тканей — от дешёвого кримплена до итальянского шёлка. Она научилась безошибочно определять, что стоит своих денег, а что разлезется после первой же стирки. Она знала, какой фасон скроет недостатки фигуры, а какой — подчеркнёт достоинства. И сейчас этот опыт пригодился.

Она выбрала ещё строгий серый жакет, который сидел как влитой, и туфли на устойчивом каблуке. Потом, поколебавшись, купила простой серебряный кулон — ничего лишнего, только тонкая цепочка и маленький камень, холодно мерцающий в ямочке между ключицами.

Дома, облачившись во всё новое, она снова подошла к зеркалу. И не узнала себя.

На неё смотрела незнакомка. Холодная, собранная, уверенная в себе женщина с прямой спиной и спокойным, оценивающим взглядом. Она выглядела как те самые клиентки, которые приходили к Рашиду и небрежно, не глядя на ценники, отбирали лучшее. Ухоженные, знающие себе цену, привыкшие повелевать.

Рита усмехнулась. Когда-то она смотрела на таких женщин с восхищением и подобострастием. Теперь она сама стала одной из них. Вернее, научилась ею притворяться — так хорошо, что никто не отличит.

— Ну, здравствуй, — тихо сказала она своему отражению. — Теперь ты — это я.

Она больше не была прежней Ритой — девочкой из коммуналки, которую можно унизить, обвинить в краже и вышвырнуть за дверь. Она стала кем-то другим — тем, кто мог за себя постоять. И этот кто-то был умён и опасен.

Теперь, проходя мимо зеркала, она видела не жертву, а хищницу, которая только начала выходить на охоту.

Это случилось через несколько дней.

Рита возвращалась из магазина домой, когда на перекрёстке увидела знакомую фигуру. Ирина Евгеньевна, мать Лизы, шла по тротуару с хозяйственной сумкой в руке. Та самая женщина, что когда-то стояла на пороге их коммуналки и требовала разорвать дружбу с Лизой. Та самая, что обзвонила полгорода с грязными сплетнями. Та самая, чья ложь едва не убила бабушку.

Рита замерла. Сердце стукнуло громко, тяжело. Она стояла прямо на пути Ирины Евгеньевны, но та скользнула по ней равнодушным взглядом — и не узнала. Просто обошла стороной, как обходят незнакомку, и зашагала дальше.

И тогда Рита поняла: она действительно изменилась. Прежняя Рита исчезла. Осталась только эта новая женщина — с короткими волосами, в тёмном платье, с прямой спиной и холодным взглядом.

И этой женщине никто не смеет причинять боль.

Губы Риты сами собой сложились в шёпот — те слова, которым учил её дед долгими лесными ночами:

— Что ты сеяла — то и пожнёшь, что носила в себе — тем и захлебнёшься. Слово твоё против тебя обернётся, ложь твоя тебе под ноги ляжет.

Ирина Евгеньевна вдруг споткнулась на ровном асфальте. Нога её подвернулась, она вскрикнула и рухнула на тротуар, выронив сумку. Яблоки покатились по пыльной дорожке.

— Ой! Ой, нога! — закричала она, схватившись за щиколотку. — Помогите!

Прохожие бросились к ней, кто-то вызвал «скорую». Рита стояла неподвижно и смотрела. Она знала — это перелом. Трещина в кости, которая будет заживать долго и мучительно. Каждый шаг теперь будет напоминать Ирине Евгеньевне о том, что случилось на этом самом месте.

Рита развернулась и пошла прочь. Её никто не остановил. Никто не заметил.

Вечерний город плыл перед глазами, как во сне. Она только что сломала человека. Не защищаясь — нападая. И самое страшное было не в том, что она это сделала. Самое страшное — ей понравилось. Понравилось чувство власти, которое волной поднималось откуда-то из живота и застилало глаза. Понравилось быть не жертвой. Понравилось карать.

В груди у неё билось странное чувство — не радость, не злорадство. Что-то другое. Осознание. Она поняла, что больше не жертва. Что сила деда — тёмная, страшная, разрушительная — теперь живёт в ней. И она может использовать её. Может мстить. Может уничтожать. И от этого осознания её бросало в дрожь — не от страха, а от собственного могущества.

Дома она долго стояла под душем, смывая с себя невидимую грязь. И дала себе слово: больше никогда. Никогда не использовать этот дар во зло. Она не станет злой ведьмой с лесного хутора. Она будет лечить. Помогать. Строить будущее.

Но внутри, глубоко под сердцем, она уже знала: дар попробовал крови. И теперь будет просить ещё. Она чувствовала это — глухое, тёмное желание, похожее на голод.