Шесть зим - пять лет. МГУшные истории

Шесть зим - пять лет.
(МГУшные истории)

Где-то прочёл, что воспоминания, это события, нанизанные на ниточку времени. Ах, если бы это было действительно так! Потянул за эту временную ниточку и «прокручивай» свою жизнь в обратной последовательности.
Но, нет, всё далеко не так просто. Ниточки времени перепутываются друг с другом, события смешиваются в клубки неясных воспоминаний так, что о «прокручивании» можно просто забыть. Конечно, можно разобрать фотоархив, разложить в хронологическом порядке фотографии, достать из «сундуков» сохранённые вещи того времени, и попытаться в этом окружении вспомнить подробности былых событий и описать их в форме последовательного повествования. Но, даже здесь есть свои подводные камни. Коварная память может исказить прошлое до неузнаваемости, домысливая и «украшая» то, чего на самом деле не было, или было не так. Мы пойдём по другому пути. Иногда в переписке с друзьями, иногда по наитию вдруг вспыхивают в памяти отдельные дорогие и близкие события прошлого, настолько яркие и свежие, как если бы они случились вчера. Вот такими вспышками памяти, размещёнными в более-менее хронологическом порядке, будет составлено это повествование. 

***

Почему такое сочетание чисел шесть – пять? Ведь нормальные молодые люди в наше время проживали свою студенческую жизнь в сочетании трёх пятёрок. Поиграем ка с цифрами! Пять курсов, это пять лет и пять зим. Магия пятёрок! Пять баллов сочинение, пять баллов русский язык и литература, пять баллов история и обществоведение – итого пятнадцать! В давние - давние времена это был высший балл для поступления в любой даже самый престижный ВУЗ Советского Союза. Ах, какие страсти разгорались в начале каждого лета за этот вожделенный балл! Тот, кто всё знал, уверенно шёл на вступительные экзамены, чтобы получить его как должное за свои школьные достижения. Тот, кто думал, что всё знал, надеялся на удачу, страстно мечтал о том же и шёл туда же. А те, кто знал, что ничего не знал, ни на что не надеялся, а полагался лишь на собственную изворотливость, тоже мечтал и шёл туда же, но другим путём. И этот другой путь, благословенный рабфак, зачисление и учёба на котором начинались поздней осенью. Вот так и прибавилась лишняя зима!

Первая зима.

Рассматривая фотографии нашего курса, мысленно задаю вопрос, ведь не все из нас метили в МГУ с первого класса средней школы. Честь и хвала тем, кто целенаправленно двигался к цели и добился её. Думаю, тех, у кого прямая линия была кратчайшим путём в МГУ, по крайней мере, в моём окружении, было не много. Например, если попробовать представить траекторию моего пути в университет, то это такая кривая, что лучше не представлять! Лучше я вам о ней расскажу.
В первом классе я сидел на первой парте, видел всё, что писали на доске, было понятно и интересно. За успешное завершение учебного года был награждён книгой. А во втором классе меня посадили на третью или четвертую парту, с которой я на доске видел лишь художественные меловые разводы. К тому времени как взрослые догадались, что у меня слабое зрение, я уже отстал в учёбе, но сконструировал из меловых абстракций на доске всепоглощающий моё внимание виртуальный мир. Подтягивать хвосты мне не хотелось и в школе я валял дурака со 2 до 9 класса. Учителя за это время разделились на два противоположных лагеря относительно прогнозов моего будущего. Представительницы умеренного лагеря пророчили проблемному ученику карьеру разнорабочего на стройке, представительницы радикального – тюрьму. Хотя я был не согласен с перспективой, начертанной мне вторым лагерем, своим поведением поддерживал кредо и тех и других. Терпение учителей и моих родителей лопнуло в конце девятого класса, когда я, шутки ради поприветствовал, входящую в класс учительницу химии, фашистским приветствием. Стал, так сказать, жертвой советского кинематографа. Тогда многие восторгались стилем Хьюго Босса и естественно я, ушастый идиот, не устоял перед обаянием Иоганна Вайса, главного героя фильма «Щит и меч»!
В вечерней школе у меня проснулась совесть, и я начал по-настоящему учиться. Преподаватель истории Гнат Остапович, внешне поразительно похожий на Н. С. Хрущёва, отметил мою прыть в интерпретациях событий прошлого, и после многочисленных полемик на уроках и тет-а-тет в курилке на переменах, заявил, что у меня гуманитарный склад ума, и напророчил мне будущее именно в гуманитарном направлении.
Напутствие старого учителя запомнил, но штурмовать университет не решился. И поехали мы с другом поступать в Ровенский мелиоративный институт, решив посвятить свою жизнь строительству гидросооружений. Мой друг, Миша Невинный был докой в математике, поэтому на экзамене он сидел впереди меня. Закончив экзаменационную работу, предал её мне, а я предал уже свой списанный вариант нашим сожителям по комнате в общежитии. Мы с Мишей писали работу на русском языке, а вуйки, так мы назвали этих наших новых товарищей, писали на украинском. Заметьте, это был 1971 год! Вуйки получили положительные оценки, нам влепили неуд. Мы, было, подумали о бунте, но к месту вспомнили, что не время, на дворе далеко не декабрь, и не место, ну, нет в Ровно Дворцовой площади.   
Следующим летом я подал документы в Днепропетровский строительный институт. Во время вступительных экзаменов ночью загорелось наше общежитие. О, это, как оказалось постфактум, было самое жаркое событие в моей жизни! Пожар начался на чердаке пятиэтажки. Наша комната была как раз на пятом этаже, и мы с ребятами почувствовали запах гари задолго до пожарной тревоги. Выглянув в окно, по струям дыма, тянущимся как бы над крышей нашего общежития, решили, что горит соседнее здание а, поскольку время было далеко за полночь, махнули рукой, дескать, пускай горит и завалились спать.         
Разбудили нас крики в коридоре, я открыл дверь и увидел мечущихся ребят.
- Что случилось, спросил у пробегающей девицы.
- Горим! -  выпалила она, широко раскрыв глаза, - Кто горит? удивился я. - Мы горим, - взвизгнула она и побежала дальше.
- Дура, - прокричал я ей в след, - чё орать, теплее спать будет!
 Мне, вдруг стало весело, до одури. Свершилось! Уникальное приключение стало ближе, чем собственная рубашка к телу. Судьба подкинула мне редкостный случай, и нужно было выжать их него всё, чтобы потом не было мучительно больно!
Единомышленников оказалось на удивление много.  Сообща решили, не дожидаясь пожарных, потушить пожар собственными силами. Сам собой определился лидер, он со знанием дела распределил роли, и мы самоотверженно сделали шаг к подвигу.
Быстро размотали пожарный рукав из пожарного ящика на стене лестничной клетки и подключили его к вмонтированному в стену гидранту. Наш лидер придумал безопасную систему движения от лестничной площадки внутрь задымлённого помещения и обратно. Мы сымпровизировали из носовых платков подобие медицинских масок и выстроились в цепочку друг за другом. Обхватили руками талию впередистоящего товарища и громко дали клятву, держаться друг за друга насмерть, что бы ни случилось. Только так мы могли быстро и без потерь вытащить всю нашу цепочку из горящего помещения в случае опасности. 
Я оказался третьим в цепочке за лидером с брандспойтом. Резко открыли чердачную дверь и замерли, наблюдая нечто сюрреалистическое. За распахнутой дверью на чердак оказалась гладкая светло серая «бетонная» стена. Мгновение и стена начала покачиваться, теряя на глазах свою гладкость. Стали образовываться небольшие завихрения дыма, которые как бы набухая, стали вываливаться наружу и в какой-то миг «стена» рассыпалась на густые едкие клубы белесого дыма,
- Вперёд, - отдал команду лидер, и мы, покашливая, вошли в задымлённое нутро чердачного помещения. Дым был настолько плотный что, нам не удалось визуально определить очаг возгорания. В этой сплошной удушливой пелене мы не могли долго продержаться, поэтому решили, углубиться ещё на несколько шагов внутрь помещения и направить струю воды в сторону ясно слышимого шума огня.
- Включай воду, - отдал команду лидер. Ребята, ответственные за подачу воды, сработали быстро, но, открыв воду, тут же с криком бросились наутёк от пожарного шланга, который из-за многочисленных прорех мгновенно превратился в поливальное устройство для лужайки.
Из брандспойта стыдливо показалась струйка воды и зажурчала, устроив маленький водопадик у ног, держащего его, парня. Вот так, мы подошли впритык к подвигу, но, увы, по техническим причинам его пришлось отменить.   
Когда приехали пожарные, спаянная огнём команда пожарников-любителей решительно отказалась покидать свои боевые места. Наша восторженная братия с энтузиазмом путались под ногами у пожарных. Если нужно было выбить дверь, мы пытались сделать это первыми, если возникал вопрос у пожарников, куда нужно было направить усилия в первую очередь, мы тут же пытались вставить своё веское слово и погромче. Мат и тяжёлые тумаки на нас не действовали. Разозлённые пожарные стали нас вытеснять силой на нижние этажи.
Заметив такой поворот событий, мы с приятелем резко изменили тактику. Не без сожаления покинули передовые позиции борьбы с огнём и самостоятельно переместились в тыл, и так усердно принялись раскладывать пожарные рукава, что это заметило пожарное начальство, и наши фамилии были занесены в весьма важный блокнот.
Раскладывая пожарные рукава, мы шаг за шагом поднялись обратно почти на пятый этаж и уже начали мнить себя частью пожарной команды. Но, пожарное начальство имело другое мнение о нашей миссии.
Если кто-то представляет пожар, как ревущее по коридорам пламя, то я его разочарую. Горел чердак, а на пятом этаже была только лёгкая задымленность. Пламя было видно лишь, когда пожарники прорубали отверстие в потолке. И то его можно было разглядеть на какие-то мгновения, потому что в проём в потолке тут же направлялись струи воды.
Нам страшно не было вообще. Страшно было пожарникам за нас. Они-то знали, насколько быстро прогорают оштукатуренные деревянные потолки, и к каким трагедиям это приводит. Поэтому отдавая нам чрезвычайно важное поручение, пожарный командир, видимо, схитрил. Он персонально назначил каждому из нас двоих по улице и приказал перекрыть на них движение транспорта.
У нас не было никаких знаков, подтверждающих полномочия и власть над водителями, был только устный приказ какого-то пожарного начальника. Тогда об этом как-то не задумывалось. Мы с другом, преисполненные важностью предстоящей миссии, разошлись каждый на «свою» улицу и приступили к выполнению обязанностей. Я не успел даже заскучать, как в зоне моей ответственности появился нарушитель, «Козёл». 
- Стоять, проезд закрыт! - кинулся я практически по колёса ГАЗ-69. Машина резко затормозила, но никто не спешил открывать дверь, чтобы объясниться со мной. Более того из-под брезентового тента «Козла», не раздалось ни единого звука. Но, как только я освободил дорогу, чтобы подойти к водительской двери, машина резко стартанула мимо меня. Я лишь успел прокричать какие-то ругательства и в сердцах хлопнуть рукой по брезентовому тенту.
К моему удивлению, «Козёл» остановился возле горящего здания, и из него вышло три человека при погонах. Вот дела, я чуть было не перекрыл доступ большому пожарному начальству на пожар! И, сообразив, что это может иметь для меня не очень хорошие последствия, без сожаления покинул свой пост.
Моё стремление вновь проникнуть на пятый этаж и окунуться, так сказать, в гущу событий, обнулила комендант общежития. Как оказалось, она не предполагала, что пожарные привезут с собой столько много воды, которая, стекая по этажам, устроила форменный потоп в подвале. А именно там, в одном из подвальных помещений она хранила наши паспорта. И вот теперь, вся в слезах умоляла добровольцев, рискуя всем, броситься в мутную бурлящую стихию, чтобы   спасти документы.
Так преодолев огонь, мне предстояло пройти и воду. Воды в подвале было ниже пояса, она даже ещё не достигла столешницы стола, на котором стояла коробка с документами. В общем, никакой романтики, но в список «бойцов», отличившихся на пожаре, был записан во второй раз.
Пожар случился накануне последнего вступительного экзамена по физике. Физику я знал хорошо. В вечерней школе её преподавал друг, друга моих родителей. Узнав о цепочке, связывающей нас, друг-преподаватель, создал для меня исключительные условия для изучения предмета. Насел на меня так, что двухтомник Пёрышкина я вызубрил чуть ли не наизусть. Так что, мои знания физики плюс двойные заслуги на пожаре обеспечили мне отличную оценку на экзамене. Так я прошёл огонь, воду, но вот медные трубы оказались неподъемные. Не хватило 1 балла до проходного. Подвела, моя врожденная безграмотность. По сочинению едва удалось дотянуть до тройки и то, за счёт литературных достоинств работы.
Через год я подал документы в Днепропетровский горный институт. Успешно провалил первый же экзамен по математике. Горное дело мне вообще-то не нравилось, так что я не очень расстроился и принял решение утроить усилия по подготовке к экзаменам на следующий год.
В августе 1974 года я встретился с Пашей Хриенко на свадьбе нашего общего друга. Он тогда уже был студентом третьего курса философского факультета МГУ. Выслушав мою историю, предложил попробовать силы на рабфаке этого фантастического факультета. Я тут же сказал - согласный, а уж потом «хлебнул кваску».
Мои родители, люди всецело положительные, интеллигентно не тревожили по утрам сына после подобных торжественных мероприятий. Но, утром после этой свадьбы, мать растормошила меня и со слезами радости на глазах поздравила меня с поступлением в куда-то.
- Оперативно Паша работает, - подумал я, протирая щиплющие спросонья глаза. 
— Вот, смотри, сынок – она протянула мне какую-то бумагу. «Уважаемый ФИО уведомляем Вас, что вы зачислены на первый курс Криворожского горно-металлургического техникума…». (Видимо неуд по математике на вступительном экзамене в горный институт, явился достаточным основанием для зачисления в горный техникум)   
- Техникум! – в сердцах крикнул я, и на глазах матери разорвал уведомление. В раздражении босиком прошлёпал на кухню и швырнул обрывки бумаги в мусорное ведро. Мать за спиной начала часто всхлипывать, а отец, сидя за кухонным столом, вопросительно замер с газетой в руках
- Если у меня не получается поступить в институт, буду поступать в университет! - безапелляционно заявил я. Выждав эффектную паузу, объявил, что, не откладывая до следующего года, еду поступать в МГУ этой же осенью. Мать тихо заплакала, а отец, громко хлопнув ладонью по столу, заявил: «Молодец, сынок! Поезжай в Москву, поступить не поступишь, так хоть нашу фамилию там узнают!» Это был мой последний и счастливый зигзаг на пути в нашу альма-матер. 

Я не смогу рассказать истории поступления в Университет каждого сокурсника, хотя мне это очень хочется. Поделюсь воспоминаниями моих близких друзей, которые в разные времена поведали мне свои истории.
С Димой Шевченко нас связывает, неподвластная временам и переменам, крепкая мужская дружба. Сейчас он доктор экономических наук, профессор, автор более 40 монографий и учебников. Но, чтобы добиться своих вершин ему пришлось пройти длинный и трудный путь. Димина семья пострадала в годы репрессий, и это отпечаталось чёрной печатью на судьбах почти всех его родных людей.
Дима с детских лет затаил недоброе по отношению к пока виртуальным виновникам их семейной драмы. И вот пришло время встретиться нос к носу с одним из их представителей. И им оказался директор школы, по народной молве, состоявший нештатным сотрудником секретной службы.
 Сама собой сколотилась команда «четырёх мушкетёров» и с их помощью Дима исполнил акт мщения, вылив сверху на голову директору-КГБешнику чернила.
Многое прощалось послевоенным мальчишкам и девчонкам, нужно было лишь покаяться, как это сделали двое из их хулиганской компании. Но, наш герой и его одноклассница отказались это сделать. Сегодня, профессор Дмитрий Анатольевич с недоумением вспоминает, дескать, «… мне дураку из странной и тупой, наверное, гордости, ума не хватило рассказать все своим родителям…». Так и вылетели оба из школы на улицу. Из девятого класса! Событие, надо сказать, просто невероятное. В те годы, за подобные поступки учеников, наказывали … учителей.
Но, вернёмся к воспоминаниям нашего друга. «Сейчас думаю, а вот вернулся бы в школу, покаялся, ума бы хватило, и стал бы, как и остальные мои школьные соученики, обывателем …». Но, тогда ни он, ни его одноклассница этого не сделали. Забегая вперёд, отвлечёмся: спустя годы, Дима, уже аспирант философского факультета МГУ встретился с той самой одноклассницей, ставшей к тому времени директором книжного магазина ныне «Москва», что на Тверской дом 8. Вот так беспокойная, проблемная юность готовит неординарных людей умеющих найти своё место в жизни, обустроить его под себя и для своего окружения, как минимум.
Полгода праздного шатания в среде уличной блатноты, закончились для Димы Шевченко «Комиссией по делам несовершеннолетних и защите их прав». Комиссия по малолетке, как тогда в простонародье её называли, определила трудного подростка в ПТУ по специальности модельщик по дереву. Это была востребованная и весьма уважаемая профессия в промышленном городе Электросталь Московской области.
ПТУ — это почти всегда экстремальная среда, в которой воспитанники либо «ломаются», либо закаливаются. Дима рано понял, чтобы утвердиться в этой жизни, нужно научиться чему-то, что выгодно выделяло бы его из общей массы. Он развил свои музыкальные задатки, научившись играть на гитаре, петь, освоил русский народный танец. И достиг такого мастерства, на которое его окружающие товарищи были не способны. Развивая себя в народных танцах, увлёкся и вскоре стал одним из ведущих танцоров коллектива. Взрослея, Дима заметил, что в девичьей компании он комплексует из-за своей внешности. В смешливой девичьей среде нужно уметь быть смешливым и интересным. И он научился смешить себя так, что смешно становилось находящимся рядом с ним, и это стало восприниматься со стороны как врождённое чувство юмора. Научился читать стихи на уровне мастеров большой сцены. И добился своего, став центром любой компании в любой среде, куда бы его жизнь не забрасывала.
Всё стало, как бы складываться в судьбе нашего юного друга, однако неуёмная тяга к самосовершенствованию не давала Диме покоя. Чего тебе ещё надо, говаривал ему отец, поёшь, играешь, танцуешь, иди на завод, будешь на доске почета! Но, ПТУ и завода для Димы уже было мало.
Вариантов вырваться из окружавшей его рутины было не много, собственно, на тот момент не было совсем, за исключением…. И он отправился в военкомат.
- Возьмите меня, ради Бога, в армию! – обратился Дима к военкому. Сегодня, многие подумают, что это самый лёгкий путь изменить своё окружение или даже судьбу. Ныне обыденностью является принудиловка к армии, добровольцы, наверное, большая редкость. Тогда была другая армия и другое отношение к ней. Почти все, по крайней мерее, старшие командиры были в ней бывшие фронтовики-победители.
- Нет, молодой человек, армия не помойка! Сначала, закончите 11 классов, а затем приходите, поговорим – услышал Дима вежливый отказ военкома. Что, опять парта, учёба? Значит парта и учёба, решил он. И пошёл в вечернюю школу.
Три года «учёбы» в разношёрстой компании рабочей молодёжи: сигареты, девушки, вино, кино, карты! Но среднюю школу закончил успешно и, как награда, Северный флот.
Романтика военной морской службы, конечно же, сделали Диму по-настоящему счастливым человеком, но, увы, ненадолго. При первом же учебном погружении у него обнаружилась клаустрофобия. Нет, он не впал в истерику, не кричал и не умолял выпустить его. Дима стал аргументировано доказывать, почему такой человек как он не может находиться в столь стеснённых условиях. Учебное погружение постепенно стало превращаться в этакую эстрадную репризу, прерываемую взрывами хохота развеселившейся команды.
К счастью, всё закончилось более, чем благополучно. Дима стал заниматься на флоте тем, чему научился на гражданке, продолжил военную службу во флотском ансамбле. Пел, играл на ударных, танцевал, занимался конферансом. 
После армейской службы перед ним предстали два пути, проложенные старшими братьями. Путь сводного брата Володи Жука – тюрьма и рабочая профессия, путь двоюродного брата Евгения Александровича Сидоренко – МГУ философский факультет, профессор логики, Институт философии РАН. Путь первого брата наш герой прошёл в черновом варианте до армии. Никаких серьёзных перспектив, да и просто скучно. Решил идти по второму пути.
Легко сказать, решил! Опять парта, опять школа, только теперь она называлась подготовительные курсы и в свободное время вместо привычных: девушки, вино, карты, кино, изнурительное самообразование. И три года попыток пройти экзаменационный отбор на философский факультет МГУ. Каждый раз, после проверки списка фамилий, поступивших на факультет, по пути к метро срывал и ел противные кисло-горькие яблоки.
Эти яблоки, своего рода достопримечательность МГУ. Яблони, щедро рассаженные по периметру университетского городка от проспекта Вернадского до Мичуринского проспекта и от Ломоносовского проспекта до Университетского, может быть, и символизировали что-то, но и только. Есть их было невозможно. Не помню, кем надоумленные, мы, 205 комната (Копытов, Хлебнов, Музыченко, Затолока), варили из них более-менее съедобный компот.
На третий год поступления наш друг набрал проходной бал и нашёл свою фамилию в списке поступивших абитуриентов на вечернее отделение философского факультета МГУ. На всю жизнь Диме запомнилось, по дороге к метро яблоки на этот раз ему казались сладкими и необычайно вкусными. 
 
Однажды Володя Поляков, поэт, лауреат премии 2021 года им. Марины Цветаевой, неординарный, яркий и блистательный человек во всех отношениях, рассказал о своём пути в МГУ. У него он тоже оказался не совсем прямой линией.
Поляковы жили на «Вторянке», так раньше называли Москву-Товарную по Киевской железной дороге. Маленький Володя часто видел высокое здание университета из окна своей комнаты. Красота новых архитектурных форм завораживала, казалось, в таких великолепных стенах обитают небожители. Присоединиться к их числу в будущем, стало его сокровенной мечтой.
Конечно, был двор с поступками, которые сейчас воспринимались бы как шалость, а тогда тянули на хулиганку. Учителя в школе не раз испытывали напряг от Володиного авантюрного характера. Но, все эти дворовые выходки и школьные шалости уравновешивались пытливым умом и способностью быстро «схватывать» учебный материал.
После восьмого класса совет школьных друзей решил, единой командой поступать в радиотехнический техникум. Как решили, так и сделали. Все как один подали заявления, но по итогам вступительных экзаменов, поступил только Володя. Такой поворот событий не смутил нашего героя, техникум, так техникум, а потом, непременно будет МГУ.
Учёба ему давалась легко, что нравилось преподавателям. Особенно выделялся на их фоне преподаватель физики, он так плотно взялся за нашего друга, что по окончании техникума Володя знал этот предмет назубок. 
После окончания техникума Володя был призван в армию. На призывном пункте оценили его среднетехническое образование очень высоко. Такие специалисты в армии были на вес золота. Перед ним раскрывался широкий мир возможностей облагородить своей службой не только любой уголок нашей бескрайней Родины, но ближнего и дальнего социалистического зарубежья. Столичные военные власти, увидев, такого драгоценного специалиста, решили, что солдат с такой специальностью нужен им самим. И отправили Володю, сначала в учебку, а по окончании оной уже в звании сержанта в отдельный батальон связи во Внуково.
Военный городок, в котором наш друг быстро освоился и успел завоевать уважение своих подчинённых, граничил с многоквартирными двухэтажками, в которых обитали не только разнокалиберные командиры части, но и обычные люди. А среди обычных людей, встречались необычные девушки, и всё они в чарующем калейдоскопе сменяли одна другую перед глазами девятнадцатилетнего парня. Так бесконечно продолжаться не могло.
Наконец Володя нашёл ту, ради которой можно было и на губу, и к чёрту на рога. Она прекрасно готовила, и ей нравилось угощать его своими гастрономическими изысками. Однако такой режим свиданий предполагал дневные встречи в отсутствие родителей девушки. Володя нашёл способ, как ему самовольно отлучатся из части и не быть при этом замеченным.
В своей команде он разработал визуальную систему знаков, хорошо распознаваемых из окна девушки. В случае неожиданной проверки личного состава, Володины подчинённые выставляли условленный сигнал, ориентируясь на который, сержант Поляков, пусть и с небольшим опозданием, но всегда появлялся пред светлые очи начальства.   
Командир части был далеко не простак, стал подозревать нашего сержанта в каких-то неуставных похождениях, разоблачение которых, отныне стало его честью. Он неоднократно устраивал неожиданные проверки, перемежающиеся с немедленными вызовами в штаб и каждый раз его усилия, разбивались о прямой и честный взгляд: «Сержант Поляков прибыл по вашему приказанию!». Чем больше терпел неудач командир части, тем больше росла его симпатия к умному и виртуозному сержанту.
Однажды нашего сержанта «застукали» вне территории части за распитием вермута в компании с другом. Офицер приказал ему самостоятельно доложиться командиру части по поводу своей провинности. Володя так и сделал, доложил о том, что был вне части, но опустил, про вермут. Командир, видимо был доволен, что сержант, наконец, попался. Но, вместо наказания заговорил с ним не как командир, а как очень близкий, достойный доверия, человек:
- Володя, знаю, что ты многократно отлучаешься из части и делаешь это настолько виртуозно, что комар носа не подточит! Молодец, вот в таких сержантах сила нашей армии, - и ещё долго продолжал в таком духе. – Знаю, что ты не скажешь, как ты это делаешь, - добавил он, - знаю и поэтому не спрашиваю.
Командир задумался, и вдруг с открытой улыбкой продолжил, что был таким же лихим бойцом, не пропускающим без внимания ни единой юбки. И, глядя в глаза Володе, спросил:
 - Ведь не просто так за пределы части бегаешь, небось, есть зазноба?
Доверительный, ни чему не обязывающий разговор двух уважающих друг друга мужиков, должен был закончиться так, как закончился.
    - Вы правы, товарищ командир, есть у меня замечательная девушка, - и Володя рассказал о её выдающихся кулинарных способностях.
Последнее командира весьма заинтересовало. - А где, в какой квартире, или, хотя бы, как зовут эту твою…, - напряжённо спросил он. Володя едва успел назвать имя свой девушки, как командир, побагровев, выкрикнул известный Володе номер квартиры! Да, Володя не знал, что его пассия, была племянницей командира.
На следующий день наш сержант был отправлен в командировку. Командиру хотелось, чтобы эта командировка была в такую несусветную даль, куда Макар телят не гонял. Но, поскольку такого специалиста нельзя было оправить далее Московского округа, то он командировал Володю в Ногинск. В новой военной части наш друг быстро освоился и подружился с единственным, помимо его самого, сержантом.
Тамошний сержант сверхсрочник был отличным рубахой – парнем, хотя уже и женатым. Женитьба не очень повлияла на его увлечение слабым полом и, разумеется, однажды нашлись внимательные глаза, застукавшие сержанта в последнем его похождении. Скандал стал набирать обороты, было абсолютно точно зафиксировано, что в аморалке был замечен именно сержант, не ясно было только какой из двоих.
- Володя, - взмолился сержант сверхсрочник, - выручай, друг, ты же знаешь, у меня семья, а тебе, что с гуся вода! Прошу, возьми грех на свою душу, - добавил он, но так, что Володе стало ясно, что человек перед ним, пусть и греховный, может потерять всё, чем дорожит в жизни и, сопоставив последствия, нашёл их для себя просто ничтожными. И согласился принять на себя ношу сию.
Командир тамошней воинской части относился к подобным аморальным проступкам крайне отрицательно, и, прервав командировку нарушителя социалистических норм морали, отправил его обратно во Внуково.
В свою очередь, командир прежней части был настолько шокирован внезапным появлением сержанта с убойным сопроводительным письмом, что с первых же дней по возвращению определил для него особый режим службы. И начались у сержанта сплошные командировки. Однако, он службу знал, нареканий не имел, неоднократно отмечался благодарностями, и, в конце концов был направлен на курсы офицеров запаса. Но, мысль о МГУ не покидала нашего друга. Он знал, что ежегодно осенью в часть приезжают представители из университета и проводят собеседования с дембелями для приёма на рабфак. С нетерпением ждал этого события. Но, армия, есть армия, вызов на курсы офицеров запаса равносилен приказу.
           Перед отъездом на курсы, наш сержант договорился со своими подчинёнными чтобы сообщили, когда в их части будет проходить такое собеседование. Солдаты не подвели, но к моменту, когда пришло сообщение о дне собеседования, Володя успел закончить учёбу и, после успешно сданных экзаменов, уже в звании младшего лейтенанта, томился в ожидании документов для возвращения в часть и демобилизации.
Ситуация была более, чем катастрофическая. Информацию о собеседовании он получил в день её проведения, времени не было не только на ожидание документов, но даже для оформления увольнительной. Единственный шанс добраться из Солнечногорска до Внуково была рискованная самоволка. 
К зданию клуба воинской части во Внуково Володя прибыл с некоторым опозданием. Войдя в клуб, он увидел в коридоре высокого светловолосого парня в штатском костюме.
- Слушай друг, здесь проводят собеседование на рабфак МГУ? - обратился он к парню.
- Здесь и проводим, - последовал ответ, - и затем, показывая рукой на двери, прокомментировал за какой дверью идёт собеседование на какой из факультетов.
Физический здесь, быстро сориентировался Володя и вежливо постучал в дверь. Это был именно тот день, когда всё получается. Он успешно прошёл собеседование на рабфак физического факультета и в коридор Володя вышел победителем! В столь приподнятом настроении он почти не обратил внимания на ироничный взгляд молодого человека.
- Поступил, таки, - с иронией спросил парень, затем засмеялся и спросил, - Ты, что с головой не дружишь? Чего ты хочешь, пять лет вкалывать, забыв о земных благах, чтобы потом на вредных опытах загнуться, или блаженствовать студенческие годы, а после вести здоровую непыльную жизнь? Это было сказано так убедительно, что Володя вспомнил преподавателя техникума, который вдалбливал ему в голову азы физической науки и сколько времени он проводил за учебниками. Стало ясно, во второй раз так прожить своё студенчество он не хочет!
- Слушай друг, - обратился он к парню.
- Сергей, - представился парень.
- Меня, Владимир, так вот Сергей, ты был весьма убедителен и я, пожалуй, попробую пройти собеседование на философский. 
— Вот это правильный выбор, - согласился Сергей, но продолжить начатую фразу не успел. Их разговор прервала открывшаяся дверь кабинета и из него вышла маленького роста полненькая миловидная женщина.
- До свидания, - сказала она в проём двери, и направилась мимо наших друзей к выходу. Очевидно, время собеседований закончилось, и преподаватели стали расходиться по домам.
- Марья Ивановна, - вежливо обратился Сергей к женщине. – Здесь такой случай, - в раздумье, как бы подбирая слова, продолжил он. – Вот, по службе старший сержант не успел вовремя прибыть на собеседование. А парень очень толковый и страстно желает учиться на философском факультете. Может быть можно что-нибудь сделать?
Марья Ивановна, мило улыбаясь, подошла к Володе и спросила, почему он хочет учиться именно на философском факультете.
Почему на физическом, Володя смог бы ответить легко, но на философском, ведь не пересказывать же Серёжины аргументы. Впрочем, сообразительности и изобретательности нашему другу судьба отвесила с лихвой.
- Марья Ивановна, я знаю, что философия — это начало всех наук, это так захватывает! А главное, я очень, очень хочу учиться на философском факультете, - с ударением на последнее «очень», сказал Володя.
 Хорошо, - подобрела, и без того всегда добрая, Марья Ивановна, - назовите два основные направления философии. Ответ Володи её удовлетворил, и она предложила ему пройти в кабинет, где его ожидал экспресс экзамен по русскому языку. Это уже была простая формальность, которая никак не могла изменить ход событий.
Вот такой поворот сделал Володя Поляков после знакомства с Серёжей Сафроновым, а проводившая собеседование Марья Ивановна Филиппова, негласная мама рабфака, открыла двери на философский факультет МГУ обоим нашим друзьям.

***
Нас, рабфаковцев подселили на свободные места в комнаты третьекурсников. О, это были Личности! Именно так, с большой буквы. Собственно, они то и стали предтечей нашего уникального курса и много для этого сделали, обучив нас азам «правильной» студенческой жизни. В благодарной памяти раз за разом вспоминаются имена и лица тех замечательных ребят: Паша Хриенко, Юра Агапов, Витя Коломиец, Слава Давыдов, Толя Селюков, Валя Вахрушев, Геша Чадайкин, Саша Попов, Володя Виноградов, Женя Морин….конголезец Ипполит, чех Мирослав, эфиоп Али, …
С Аликом Музыченко мы сдружились буквально на пороге в общежитие, но расселили нас по разным комнатам. Его соседями оказались ребята весьма не тривиальные. Валера Изоткин, запомнился как автор метода ответа на любой вопрос по философской тематике без предварительной подготовки. Актуальность своего изобретения он обосновывал случайными превратностями в будущем преподавании. Преподаватель, даже очень опытный, всего лишь человек, которому ничто человеческое не чуждо. Стало быть, возможны ситуации, когда придётся проводить занятия со студентами, не важно, по каким причинам, без предварительной подготовки. Умение грамотно излагать «всё обо всём» приобретается с опытом. И обучаться этому нужно со студенческой скамьи. Для этого нужно стремиться чаще отвечать на семинарских занятиях именно на те вопросы, на которые имеешь весьма скупые представления. Достаточно знать не менее трёх аргументов по теме, на комбинировании которых и выстраивать своё выступление. Сначала подаёшь аргументы в их естественной последовательности, щедро разбавляя словесной водичкой. А затем начинаешь переставлять их местами в произвольной последовательности, импровизируя с аргументацией, настолько долго, насколько у преподавателя хватит терпения тебя выслушивать. Это что-то близко к анекдоту про Василия Ивановича, когда он поступал на биологический факультет. Билет ему попался о верблюде. Обрисовав общие вопросы об этом животном, он перешёл к частностям. Слегка перефразируя, дескать, верблюды ходят так: идёт один верблюд, за ним второй, за вторым третий… Преподаватель отвлёкся, а когда вернулся к прослушиванию ответа, Василий Иванович продолжал: за сорок пятым идёт сорок шестой и так далее. … На восемь тысяч восемьсот восемьдесят шестом верблюде преподавателя осенило: - А, так вы хотите сказать, - радостно обратился он к Василию Ивановичу, - что верблюды ходят караванами? Получив утвердительный кивок головы незадачливого абитуриента, преподаватель заявил, что ответ по данному вопросу его удовлетворил, можно переходить к следующему.  Я хорошо усвоил «метод Изоткина» и это здорово помогало мне в жизни, не только в студенческой. 
Ещё Валера запомнился тем, что в ночь перед экзаменами хоронил свои конспекты. Всё просто и естественно. Накануне экзаменов наступает то самое время, когда, думаю, каждый студент испытывает крайне навязчивое желание взглянуть ещё разочек, ну хоть в пол глазочка в свои конспекты. Сколько раз предупреждали нас родители и учителя, что перед смертью не надышишься! Да только советы мы выслушивали, соглашались, но всё делали по-своему. Вот многие из нас и маялись с этим дурацким желанием кто как, возможно кто-то и всю ночь. Но только не Изоткин. Он придумал с присущей ему изобретательностью как радикально разрешить эту, препятствующую полноценному сну, проблему.
Валера провожал конспекты в последний путь в скорбном одиночестве, ночью, на пустынном берегу реки Раменки. Одиночество, темнота, пустырь - весь этот антураж фильма ужасов, нужен был для того, чтобы, похоронив конспекты без свидетелей и ориентиров, на корню убить частнособственническое желание когда-либо эксгумировать их. Похороны и поминальные переживания об утерянных частичках своего студенческого бытия, Валера ни от кого не скрывал, а методичность, с которой он это делал, оказалась заразительной. У него появились последователи, правда, без особого успеха пыжившиеся превратить это восхитительное чудачество в традицию.
Изоткин всегда ходил на занятия пешком (три остановки автобуса), и на 11 – й этаж факультета поднимался по лестнице, игнорируя лифт. При этом в дипломате носил две разборные гантели по 10 кг каждая! На вопрос, зачем он это делает, Валера с улыбкой отвечал, что, хоть вероятность события почти равна нолю, нельзя полностью исключить его наступление. А, именно, вдруг случайно тебе в руки попадётся ничейный чемодан с золотом, а ты физически не сможешь его унести, вот досада то будет! Затем, добавлял с хитринкой, что даже если судьба не осчастливит его таким чемоданчиком, тело и руки навсегда реально останутся тренированными.    
Вторым соседом был, легендарная личность, Юра Булыженков. В очках-стёклышках он выглядел очень интеллигентно, чем умело пользовался. И был у него африканский друг, звали его Ипполит. Скрепила их дружбу любовь к выпивке. Может даже, скорее, к дармовой выпивке. Чтобы добиться вожделенного результата, они проделывали весьма изящный трюк. (Оговорюсь, тогда злачные места, по меркам современных представлений, трудно было назвать баром. Чаще их называли пивнушками, мы – гадюшниками.)
В очередном гадюшнике Юра покупал кружку пива и, высмотрев подходящую компанию, слово за словом, встраивался в неё. Выждав нужный момент, огорошивал её участников утверждением, что выпить стакан водки без закуски – это вовсе не прерогатива русского мужика. На это способен человек любой национальности, например, негр! Компания, взрывалась дружным негодованием за попытку попрать «русскую честь» и с готовностью заключала с Юрой пари.
И тут, как если бы шествуя московским меридианом в сторону Конго-Браззавиль, случайно в гадюшнике проявлялся Ипполит….! (Наверняка кто-нибудь из студентов философского факультета МГУ второй половины 70-х годов помнит его, не по-негритянски красивого негра, больше похожего, в своей неизменной жёлтой водолазке, на мальчика, чем на юношу). Мужики сначала впадали в ступор, когда этот чёрный пацан, вопреки их уверенности в собственной победе, элегантно опорожнял стакан. Потом приходили в восторг, когда Иппа, аккуратно промокнув носовым платком губы, вежливо интересовался у них на хорошем русском языке, дескать, не будет ли нарушением условия пари, если он закурит сигарету. После такого элегантного завершения номера, Юра с Ипполитом становились, чуть ли не родственниками каждого члена компании, их называли братьями, клялись в вечной дружбе и долго накачивали вожделенным алкоголем.
Однажды я имел счастье непосредственно лицезреть этих уникумов, возвращавшихся в общежитие после своих похождений. Юра с Ипполитом в обнимку неуверенно поднимались по лестнице, распевая в такт своим шагам что-то из народных песен. Несмотря на то, что каждый пел песню своего народа, их дует, объединённый общим ритмом, звучал довольно слажено.
***
      
 На рабфаке меня и Колю Пашкова подселили в комнату № 205 к третьекурсникам. Главным в комнате, на курсе и факультете был Коля, командир оперативного отряда философского факультета МГУ. Откуда-то из Костромской глубинки он, а двумя годами позже, и его родной брат приехали и покорили Москву. Колин брат с детства мечтал о военной профессии и стал таки кремлёвским курсантом.
  Вторым человеком в комнате был Леша, страстный почитатель Сергея Есенина и поэзии в целом. В отличие от основательного и строгого Коли, Леша был душой-парнем. Он учился на кафедре атеизма и был увлечён этим предметом. Леша «зарядил» нас с Пашковым ходить в храмы и записывать проповеди. Тогда поведение в храме.
регламентированное церковным уставом, строго соблюдалось.
Фотографировать и делать рукописные записи, было запрещено. За порядком смотрели старушки богомолки. Эти божьи одуванчики могли, в праведном с их точки зрения негодовании, и «физиономию лица» поцарапать. Но, я, под прикрытием Коли Пашкова и Леши, снимал на камеру слайды и мы, ни разу не попали в серьёзную передрягу, хотя ретироваться приходилось не раз. Для записи проповедей мы устраивали карусель, это когда пять минут слушаешь проповедь, затем быстро выходишь на улицу и записываешь по свежей памяти свою часть проповеди. И так сменяли друг друга до конца службы. Затем, уже в общежитии «склеивали» наши куски в единый текст, который Леша относил на кафедру.
Его на кафедре ценили и уважали. Как-то раз Леша представил меня зав. кафедрой профессору Козлову. Затем эти встречи стали довольно частыми при передаче, как Леша сам представлял, нашего отчёта о работе в том или ином храме. В общем, глаза профессору я намозолил. Всё складывалось очень хорошо, и уж было решил связать свой студенческий выбор с этой кафедрой. (Забегая вперёд, скажу, моё определение со специализацией решило знакомство с Ефимом Федоровичем Сулимовым, и это был правильный выбор).
Атеизм как предмет нам начали преподавать на третьем курсе. Тогда я чувствовал себя уже матёрым студентом и слоган «на экзамен, как на праздник», полностью отвечал моим предэкзаменационным настроениям. А уж экзамен по атеизму, с поправкой на мои былые «заслуги» перед кафедрой, вообще не считал экзаменом. Я был настолько самоуверен и нагл, что перестал посещать лекции по атеизму, которые нам читал профессор Козлов, видите ли, мне не понравилась его манера чтения. Справедливости ради, он действительно был занудным лектором.
Экзамен у меня принимал сам профессор Козлов. Присаживаясь за стол, улыбнулся ему, он мне. Полный порядок, решил я, и бойко стал отвечать на вопрос из, выпавшего на мою долю экзаменационного билета. Материал я знал, поэтому трещал как сорока, не обращая внимания на неодобрительные взгляды экзаменатора. Наконец, он не выдержал, и перебил мой ответ вопросом.
- Уверен, материал вы знаете. Вот это положение вы процитировали близко к тексту из такого-то учебника, здесь добавили из Атеистического словаря, а, скажите, как именно я на лекции освещал этот вопрос?
- Простите, сразу нашёлся я, - по-видимому, это была как раз та лекция, на которой мне не посчастливилось присутствовать по причине болезни.
- Бывает, улыбнулся профессор и добавил, - переходите ко второму вопросу.
Я так же уверено стал строчить по второму вопросу.
- Стоп, - остановил меня профессор в самый разгар, выстреливаемой мной мысли. – Вы только что процитировали близко к тексту такого-то автора, а что я говорил по этому вопросу на лекции?
Я промямлил что-то нечленораздельное, профессор кивнул головой и предложил продолжить ответ. И я продолжил! Но, уже осторожно стараясь не пересказывать то, что почерпнул из учебников, понёс собственную отсебятину.
Только не подумайте, что нёс какую-то околесицу. Я знал предмет, аргументировано имел собственное видение некоторых тем, к тому же, отвечая на вопрос, импровизировал по методу Изоткина.
- Весьма интересная мысль, молодой человек, - перебил меня профессор. – Могу вас поздравить с ней, но, скажите, - уже с явной издёвкой, продолжил он, - как эта ваша мысль коррелируется с моими высказываниями на лекции.
Крыть больше было нечем. Творческий потенциал на генерирование мало-мальски аргументированной отмазки иссяк. Я находился на грани паники.
- Что ж, - наконец резюмировал профессор, - материал вы знаете, но за игнорирование лекций могу поставить только удовлетворительную оценку.
Для меня это была катастрофа, единственная тройка в аттестате и по атеизму! Конечно, сразу же пошёл на пересдачу. Понимая бессмысленность идти на пересдачу к самому профессору Козлову, выждал момент, когда пересдачу принимал бывший поп расстрига, ныне доцент кафедры атеизма по фамилии, надо же так угораздить, Пашков, однофамилец нашего Коли. Собственно выбора у меня не было, вот к нему я и направил стопы своя с претензией на более высокую оценку. Пашков был новым человеком на кафедре, длинноволосый с бородой эспаньолкой, смотрелся весьма современно, это подкупало молодую студенческую душу и хотелось верить, что он наш человек.
На всякий случай, я построил свой ответ на экзаменационный вопрос исключительно на цитатах и ссылках из классиков марксизма. Уж, они-то не заявят претензий за непосещение лекций! Доцент внимательно слушал. Это вселило надежды на успех. Я настолько уверился в себе, что стал отвечать до неприличия уверенно. Даже не заметил, как сдуру изложил близко к тексту что-то из Святого Писания.
- Молодой человек, вы неудачно попытались процитировать Библию, допустив неточности и даже ошибки в пересказе такого-то там канонического текста.
От неожиданности замер, я знал материал, и никого не цитировал, просто излагал эти святые идеи своими словами. Нужно ему сказать, что цитировал близко к тексту, подумалось мне, и уже было открыл рот, как услышал, что, дескать, я не знаю точного содержания канонических идей в данном вопросе. И тут же, этот поп расстрига выдал мне полутора страничную цитату из Библии наизусть. После чего, с видом абсолютного превосходства предложил продолжать ответ.
- Всё, дальше только по классикам, - решил я и затараторил дальше.
- Минуточку, - внезапно вставил своё слово экзаменатор, и то ли торжественно, то ли так мне показалось, резюмировал, - так вы и классиков недостаточно изучили! - и в подтверждение своих слов выдал наизусть длиннющую цитату из Маркса.
Мне так хотелось сказать этому бывшему попу, что МГУ — это не семинария с её зубрёжкой, здесь философские тексты не заучивают, их осмысливают. Но не сказал. Всё равно ничего бы не изменилось, так я и остался с единственной тройкой в аттестате.
Но, вернёмся к Леше. Он был не просто любителем, он был знатоком поэзии. Однажды перед сном прочитал нам наизусть поэму Т. Г. Шевченко «Сон». Лучшего озвучивания этого произведения я больше не слышал никогда. Даже сейчас, заглядывая в «Кобзарь» перечитываю эту поэму, непроизвольно копируя его неповторимую манеру.
Леша не пропускал ни единого дня рождения С. Есенина. Не знаю как сейчас, тогда бытовала своеобразная традиция празднования этого события. У могилы поэта собиралась большая толпа его поклонников. Звучали выступления официальных лиц, и допоздна именитые актёры, сменяя друг друга, читали стихи поэта. После официальной части, наиболее ярые его поклонники отправлялись в заранее арендованное кафе. Пили, читали стихи и опять пили. А Леша читал им наизусть всего Есенина! И читал так, что эти в принципе интеллигентные люди, устанавливали стол посреди зала и Леша, стоя на нём до утра читал стихи.       
***
Рабфак жил, практически полноценной студенческой жизнью. Помимо учёбы, были самые различные мероприятия, на которых мы, рабфаковцы, были неотличимы от обычных студентов. И всё таки...               
Рабфаковец, это почти студент, но ещё не студент. Это «почти», воспринималось весьма тягостно. Мысль, прожить восемь месяцев как студент и не стать им по результатам экзаменов, сводила с ума. Тогда же у меня придумалось объяснение причин привлекательности студенческой жизни.
Может быть, сегодня я домысливаю связи, которых тогда не было, но даже если это так, то истина не особенно пострадает. И анекдот о студенте, и размышление о причинах привлекательности студенческого положения в социуме хронологически совпадают. А анекдот был таков:
Одна бабка рассказывает другой о ДТП с серьёзными последствиями. Ну, и как это у бабок водится, делает это обстоятельно с мелкими подробностями. Наконец её визави не выдерживает:
- Ну, так, кто, кто конкретно попал под машину? Ты можешь мне, наконец, сказать? – нетерпеливо перебивает она рассказчицу.
- Да какой-то студент вон из тех, соседних с нашим домом корпусов – в сердцах ткнула пальцем в жёлтые пятиэтажки ФДС. Получив ответ, вторая бабка облегчённо вдыхает:
- Ну, слава Богу, а то я уж подумала, что человек пострадал»
Тогда же, Юра Агапов, задолго до увлечения этим же экс басиста группы «Секрет» Николая Фоменко, активно увлекался комбинаторикой русских народных пословиц, придавая им неповторимое студенческое обаяние. Ну, например: «Сделал дело, баба с воза!», «Хорошо смеётся тот, кого не вырубишь топором!», «Береги честь смолоду, коли рожа крива!», ну и, конечно же, прямо по теме «Курица не птица – студент не человек!»
Так вот, на рабфаке я спинным мозгом прочувствовал, что студенческая пора случается для человека в том возрасте, когда физиологически он уже вступил во взрослую жизнь, а социум продолжает к нему относиться как к ребёнку. Как же это сладостно, когда ты мыслишь и строишь своё поведение по-взрослому, а взрослое окружение спрашивает с тебя как с дитяти!
Понятно, что такие мысли могли быть порождены страстным желанием продлить состояние студенчества ещё, как минимум, на пять лет. Это и стало эффективным стимулом для учёбы и не только для меня.
Как-то, при третьекурсниках Паше Хриенко и Вите Коломийце, они жили в одной комнате, я усомнился в своих знаниях английского языка. Реакция наших друзей была мгновенна. Они натравили на меня их однокурсницу, как сами называли её, патологическую отличницу Валю. Это была симпатичная девушка, примерно моих лет, которая выполняла любые поручения не просто на отлично, но не менее, чем с золотой медалью! Она приняла поручение по поводу балбеса-рабфаковца как задание крайне чрезвычайное. И отдалась его исполнению со всей своей нерастраченной девичьей страстью. И эту страсть Валя обрушила на меня Ниагарским водопадом в ….. подвале общежития после отбоя. Девушка и юноша тет-а-тет ночью в подвале! Ух, какие предположения попёрли, аж шкура зашевелилась! Но, нет! Всё было далеко не по-голливудски!
Просто без звукоизоляции занятия теряли смысл, такова уж была природа Вали. Она могла реализовать свой менторский потенциал исключительно в полный голос! И делала она это, как с гранатой под танк, как «это есть наш последний и решительный бой»! Противостоять такому натиску было бессмысленно. Через пару тройку занятий у меня остались всего две перспективы будущего, выучить этот проклятый английский язык или застрелиться.  Поскольку реализовать вторую перспективу было нечем, то к весне 75 года она довела меня почти до психопатического состояния, но английский подтянула так, что на вступительных и всех последовавших экзаменах проблем с этим предметом не возникало. Правда, иногда вдруг вспоминаются её одобрительные «Quite right!», хлёсткие как выстрел, леденящие душу как звук падающего ножа гильотины, и до сих пор непроизвольно вздрагиваю.
Наверное, что-то подобное о себе мог бы рассказать каждый из нашей рабфаковской братии. Ежели вглядеться в фотографии той поры, можно догадаться, что эти расслабленные улыбающиеся лица мгновение назад были напряжёнными ликами Роденовского «Мыслителя» в поте лица вгрызавшихся в гранит науки.
К весне 75 года, этот гранит, тем паче в формате средней школы был основательно изгрызен, а остававшийся от него гравий уже не внушал серьёзных опасений по поводу грядущих выпускных-вступительных экзаменов. Весеннее солнышко и пробивающаяся зелень уже настойчиво символизировали для нас тогда радость грядущих перемен.

***
9 мая 75 года нас, с Колей Лебедевым, пригласили в поход на Оку третьекурсники: Юра Агапов, Паша Хриенко, Витя Коломиец, Толя Селюков, Валя Вахрушев, Слава Давыдов и др. Вернувшись в Москву, которая праздновала 35летие Великой Победы, мы решили истратить оставшуюся сумму общака в ближайшем кабаке. Ближайшим кабаком оказался ресторан гостиницы «Россия», тот, который был со стороны Красной площади. Вахтер, возмущённый нашей наглостью, наотрез отказался пустить внутрь. В то время для посетителей были обязательны костюм и галстук. Мы же предстали пред его светлы очи в туристических облачениях, основательно пропахших костром. Но, удалось-таки сломить сопротивление строгого привратника, а затем и не менее строгого метрдотеля, тем, что растопили их сердца наглым враньём, разыгранным настолько хорошо, что нам поверили. Дескать, мы сейчас прощаемся с Москвой, а с рассветом на долгие годы отбываем в Сибирь строить БАМ.
Метрдотель расположил нашу кампанию в отдельной кабинке, предварительно взяв с каждого из нас обещание «не казать нос миру» из неё. А нам это было и ненужно, потому что заказали, ну, прямо по Игорю Северянину, ананасы с шампанским! Восторгу не было предела, когда на стол водрузили шампанское и большую вазу со щедрой горой долек ананаса! Собственно, я, до этого момента пробовал ананасы только в конфетах и раскатал губы при виде этого изобилия, вожделея наесться от пуза. Но, увы, тоненькие дольки ананаса были выложены в один ряд на перевёрнутой вверх дном тарелке. Однако эта ложка дёгтя не испортила настроение тогда и воспоминания сегодня.
Студенчество, это такая волшебная пора, в которой возможны самые невероятные странности и, назовём так, незавершённости. Это, как правило, некие приятные встречи и события, оборванные временем и основательно заархивированные в собственной памяти, которые вдруг обретают завершённость спустя многие годы. В том походе на Оку с нами была юная девушка Галя. Даже не юная, а скорее в том возрасте, когда девочка только подходит к этой замечательной поре. В ней было больше детской непосредственности и трогательности, чем юношеского обаяния и уж, тем более, женственности.  Это не минуло глаз доброй половины мужского состава нашей туристической бригады, которая, с упорством комариной своры стремились оказать ей всяческое внимание. 
Кстати, комаров там действительно было видимо-невидимо! И все они жаждали именно моей крови! Сердобольные девчонки испробовали на мне все против комариные средства, которые выпускались в СССР и странах ближнего социалистического зарубежья. Поразительно, но все эти чудодейственные средства только усиливали комариный аппетит, возбуждая его в качестве острой приправы. Для меня, выросшего в некогда Ингульской (Перевозской) паланке земель войска Запорожского, комары, конечно же были знакомы, но не в таких количествах и не с таким лютым аппетитом. Очень скоро эта летучая гнусность загнала меня в облако дыма от костра, в котором уже спасалось от этой же напасти нежнейшее создание женского пола по имени Галя, о которой я уже упоминал выше.
Там, в дыму костра, деля одну беду на двоих, у нас появилось взаимопонимание, скоро переросшее в дружбу. Правда, дружили мы не долго. Галя была настолько юна и очаровательна, что к ней было страшно прикоснуться. Сразу стало ясно: любое затягивание наших дальнейших встреч было опасно серьёзными последствиями для моего холостяцкого статус-кво. И я сказал себе Сигизмунд, т.е. Серёга, что ты делаешь? Это ж ещё только рабфак, впереди целая студенческая жизнь, о которой ты так мечтал и стольким пожертвовал!
Без шуток, я действительно страстно мечтал пережить студенчество на всю катушку и дал себе зарок пресекать любые отношения, чреватые обручальным кольцом. И был верен ему аж до конца третьего курса. Хотя, конечно, увлечения были, но никого не обманул и не сподличал. Главное, до сих пор считаю, что поступил, может быть неправильно, но честно. Ну, да Бог тому судья!
Но, вот прошли годы и времена кардинально изменились. Настала пора «Одноклассников» и на её страницах мы вновь встретились с Галей.  Сначала была радость узнавания, обмена воспоминаниями и, наконец, всё это вылилось в желание встретиться. И мы встретились. Галя приехала с мужем Женей на персональном автомобиле с шофёром и номером МОС. Оба красивые и счастливые совместной жизнью, думается, что мы с супругой создали у них похожее впечатление, потому что до сих пор продолжаем общение.

***
Ах, «это май баловник, это май чародей веет свежим своим опахалом». Самый романтичный месяц в году, не мог не повлиять на молодых нахалов, возомнивших себя уже частью благословенного мира МГУ им. М.В. Ломоносова. Приближались экзамены, но сомнения в успешности их сдачи если и были, то мы их упорно прятали даже, наверное, и от себя. 
Последние дни пребывания Музыченко в «рабфаковской» комнате были отмечены весёлым и дурашливым событием. В июне студенты сдали экзамены и разъехались кто куда, а у нас, рабфаковцев, наступила пора выпускных, одновременно и вступительных экзаменов. Само по себе событие так себе. Подошли к нему уже довольно спаянной командой и пережили его, помогая друг другу, можно сказать, легко. Так, например, Валера Копытов проявил отеческую заботу к ближнему. Ну, ежели конкретно, то ко мне. Проверил моё сочинение, нашёл в нём и исправил аж 17 ошибок. Что поделаешь, разгильдяйство в школе, врождённая безграмотность, вопиющая рассеянность и увлечённость содержанием в ущерб форме были тому причиной. Мне пришлось здорово попотеть, чтобы более-менее избавиться от этой беды. Я действительно стал писать довольно грамотно. Но, это уже другая, далеко не романтическая история о ежедневных многочасовых штудиях учебного материала в читалках, в укромных уголках общежития и даже во время пеших прогулок по городу.
Так вот, в те последние рабфаковские дни экзамены уже были сданы, мы с Колей Пашковым облачились в стройотрядовскую форму и уже щедро обмыли вожделенный статус студента МГУ в кафе «Метелица», что на Новом Арбате. Вокруг бурлила молоденькая абитуриентская братва, подселённая к нам в полупустое общежитие на время прохождения коротких подготовительных курсов. Все они целенаправленно суетились, а мы безнадёжно изнывали.
И вдруг, кто-то из нас где-то обнаружил кем-то забытую рыболовную удочку. Серёга Хлебнов тут же взорвался идеей, как ударить этой бесхозной снастью, но изнывающей действительности, расцветив её чем-то весёленьким. Что-что, а отчубучить какую-нибудь дурость мы тогда были готовы с пол оборота! Каким-то чудом отыскалась открытая банка консервов «Килька в томате». Выудить из неё более-менее целостный экземпляр труда не составило, проблема проявилась в другом, как его крепить к леске при отсутствии крючка.
- А не нужен крючок – тут же заискрил идеями Музыченко, - нужно взять столовую вилку и стилизовать её под рыболовный крючок. Не делая паузы на вдох, Алик показал, скрючив пальцы, как должен выглядеть этот аксессуар снасти. В качестве подтверждения верности идеи, крякнул и проскрипел голосом так, как это умел делать только он.
   Хитро прищуренные глаза, скрюченные пальцы, выразительное кряканье и, главное, полуулыбка, полу гримаса его лица не оставили нам ни единого шанса, чтобы не согласиться с его представлением об эталоне столовой вилки, трансформированной в рыболовный крючок. Перевоплощение вилки в неожиданную для неё ипостась было встречено с восторгом. Не знаю, что так развеселило Музыченко, мы то ржали от восторга, насколько точно музыченковский виртуальный проект, составленный из жестов, мимики и кряканья, соответствовал его воплощению «в металле».   
Завершив приготовления, мы как стая голубей-переростков, облепили подоконник, живописно свесив ноги на улицу. Серёга Хлебнов «забросил» удочку с наживлённой килькой в кусты так, чтобы над верхним их обрезом находился поплавок, и замерли в ожидании момента.
«Рабфаковская» комната Музыченко была расположена в нескольких шагах от входа в общежитие именно с той стороны, с которой вытекал и, соответственно, в которую втекал студенческий поток. Как раз против окна комнаты студенческая масса замедляла шаг для осуществления крутого виража, чтобы вписаться в поворот на крыльцо, или, соответственно, выписаться из него в обратную сторону.
Нужного момента мы ждали долго. Если честно, то я уже не помню подробностей развязки нашей интриги с удочкой. Хорошо запомнилось веселье от содеянной ерунды. Ерунда, конечно же, была в полном смысле ерундовая, и те, для которых мы её продемонстрировали, смотрели на нас, скорее всего, как на конченных идиотов. Но, как же это было весело! Весело так, как бывает только счастливцам, для которых только что распахнулись перспективы их студенческого будущего. 

***
Хотелось ли нам с Колей Пашковым немедленно помчаться домой с радостной вестью для родных и близких о поступлении в лучший ВУЗ СССР? Конечно, хотелось, но покинуть МГУ просто вот так, мы не могли. Коль уж стали студентами, нужно было с первого дня этого нового статусного бытия обживать все возможности, которые оно нам сулило. Стойотряд – это была часть студенческой жизни, и мы решили, не откладывая в долгий ящик, испытать её прелести на собственной шкуре. Поэтому, вместо немедленных родительских восторгов предпочли испытания суровыми стройотрядовскими буднями в Подмосковной деревне Ивойлово.
Стройотряд был сформирован из студентов вчерашних третьекурсников, т.е. наших друзей и наставников. Командир отряда, Витя Коломиец, если в двух словах, при своей внешней суровости, был и остаётся человеком мягким и интеллигентным, отличным парнем, не лишённым чувства юмора.
Обучение на рабфаке заканчивалось в конце июня, соответственно наши экзамены проводились уже после студенческой сессии. Поэтому, мы с Колей Пашковым приехали в отряд в то время, когда бойцы уже прошли адаптацию к физическим нагрузкам и были погружены по самые уши в строительные будни.
Радостными их будни назвать было трудно. Нет, всё было в отряде хорошо, дружно и даже душевно. И работа кипела так, как может кипеть в руках, изголодавшихся по физическому труду, великовозрастных балбесов. Отдавались они ей со всей душой и бескомпромиссно гордились её результатами. Беда была в том, что этими результатами были крайне недовольны работодатели. Но, по порядку.
Основным фронтом работы была каменная кладка. Каменщиков было двое на весь отряд. Девушка, уже не помню её имени. До студенчества она работала на стройке и имела соответствующий опыт. Вторым каменщиком был третьекурсник Геша Чадайкин, в смысле он считал себя таковым.
Мы с Колей приехали в самый разгар чадайкиной славы. Геша был отчасти похож на нашего Кондрата, с разницей, что Кондрат прилагал специальные усилия, чтобы то, что он делает, было смешно. Геше этого делать было не нужно. Всё, что он делал, было смешно само по себе. 
Будучи главным каменщиком отряда, он выполнял самую сложную работу. Выкладывал столбы между проёмами ворот совхозного гаража. Парни соорудили ему леса, и он бойко стал выводить ряд за рядом, кирпичную кладку. Для последних рядов кладки, леса оказались недостаточно высокими, переделывать их под низенького Гешу нужно было время, которого в стройотряде, понятное дело, не было никогда. Геша сначала подложил под ноги ящик, потом на него нагрузил кирпичи. Когда и этого не хватило, он взобрался прямо на возводимый им столб.
- Геша, опомнись, колона сырая, завалишь ненароком, – попытались его урезонить братья по мастерку.
- Не надо меня учить, - гордо отмахнулся он, - весу во мне, как в молодом барашке, а для этой колоны это не вес! К тому же и опыт у меня, чай не впервой так работать приходилось.
Народ уважительно замолк и стал с восхищением лицезреть Гешену эквилибристику. Он ловко клал себе под ноги кирпич за кирпичом, осторожно переступая всё выше и выше по свежей кладке. Возможно, всё закончилось бы хорошо, но пришёл мастер и своим намётанным глазом определил, что Гешена колона всё больше стала приобретать форму раструба. И так разорался, как если бы Геша строил этот чертов колхозный гараж для личного пользования этого чертова мастера.
Более того, мастер посмел разувериться в способностях наших каменщиков и, засучив рукава, преподал им мастер класс, собственноручно поправив кладку. Зря, он так недооценил таланты наших умельцев! Они за такое пренебрежение к себе вывели угол капитальной стены с чудовищным отклонением от вертикальной оси. Ну, может быть были и другие причины, по мне, так завалить угол можно было только сознательно. Поскольку, этот огрех имел чисто эстетический характер и не нарушал технических условий, его оставили как память и назидание.   
Эти события случились до нашего появления в отряде и были подробно и красочно пересказаны друзьями. Эти Гешины подвиги имели последствия для нашей с Колей стройотрядовской истории. И связаны эти последствия с местной достопримечательностью.
Ещё при подходе к деревне Ивойлово мы с Колей не смогли остаться равнодушными к живописной церквушке, расположенной на самом высоком месте деревни, в которую как бы упирается дорога.
«Церковь Воскресения Словущего была построена в 1860 году под руководством московского архитектора Владислава Грудзина. Архитектура храма тяготеет к эклектике. К церкви также пристроена высокая шатровая колокольня, которую видно издалека. К сожалению, дальнейшая судьба этого храма сложилась очень печально - церковь успешно просуществовала до конца тридцатых годов прошлого века, однако впоследствии она была закрыта советской властью и быстро пришла в запустение ... В наши дни церковь признана памятником архитектуры и внесена в реестр культурного наследия РФ».
Не мудрствуя лукаво, описание церкви взял из Интернета, просто так, для справки. А её роль в последующих событиях, проявилась исключительно как бы с технической стороны.
Руководство совхоза, разуверившись в мастерстве приглашённых каменных дел мастеров, прикрепило к нам своего штатного специалиста в качестве матера-наставника. По каким-то причинам этот мастер выбрал себе в ученики уже известную нам девушку–каменщицу и меня, а Колю Пашкова и Толю Селюкова – подсобными рабочими.  Знакомство с каменных дел мастерством, преподанное мне в Ивойлово, запомнилось навсегда. Учитель, как называла мастера девушка, довольно быстро мне «поставил руку и глаз» для выполнения азов каменной кладки. А вот дальше, произошло невероятное для простого сельского мужика-строителя. В качестве эталона для оттачивания приобретённый мной строительных навыков, он предложил мне внимательно исследовать кирпичную кладку местной деревенской церкви. И главное в этом исследовании состояло в измерении толщины кладочных швов. Помню, как вчера своё изумление, когда, измеряя эти швы линейкой пытался найти, скорее уже из принципа, расхождения в их ширине более, чем на два миллиметра, и не нашёл. Так, благодаря деревенскому мужику я приобрёл способность видеть не только эстетическую красоту любимого мной православного зодчества, но как бы, и техническую сторону его исполнения.
   С финансовой точки зрения наш отряд не задался. Очень скоро кончились деньги на продукты питания, и настала пора полуголодного испытания. Отряд бойко включился в процесс обратной эволюции, снизойдя к палеолитическому опыту охоты и собирательства.   
Пока Геша Чадайкин безуспешно промышлял охотой, по его убеждению, на «одичавших», т.е. не находящихся под присмотром хозяев, кур, мы, группа энтузиастов-собирателей, занялись сбором грибов. Первый опыт на этом поприще мне преподали Юра Агапов и Саша Попов.
Однажды за этим занятием, мы с Юрой Агаповым углубились в лес и, мягко говоря, потеряли ориентиры. К тому времени я, будучи до этого степным обитателем, освоился с лесом настолько, что стал чувствовать себя почти Дерсу Узалой. Сначала заподозрил, а потом самонадеянно уверился в том, что обладаю непогрешимым внутренним компасом, таким же, как у перелётных пернатых. Поэтому, задушив лёгкие намёки на Юрино лидерство, взял тяжёлую ношу Ивана Сусанина на себя. При этом, если герой русской истории сознательно запутывал врага в лесных дебрях, я проделывал то же самое со своим другом бессознательно.
Не знаю, куда бы мы вышли, к Ледовитому океану ли или к польской границе, это не важно, главное, что в том направлении, куда указывал мне мой внутренний «птичий» компас, деревни Ивойлолво не было.
Наконец Юра не выдержал и поставил меня перед дилеммой, продолжать осваивать лесные просторы Русской равнины вместе с Дерсу Узалой или возвратиться с ним в наш лагерь. Понятное дело, мой выбор пал на второй вариант, иначе продолжения моей истории в МГУ могло бы и не быть.   
***
Завершился мой рабфак ещё одним занимательным приключением. Билеты на самолёт до Днепропетровска на ближайшие рейсы были распроданы. Пришлось согласиться на «горячий» билет до Кривого Рога, по маршруту для меня ещё неизведанному. Главное, что до этого города самолёты летали не из моего уже «родного» аэропорта Внуково, а из незнакомого Быково.
До Быково я решил добраться на электричке, благо на табло над лобовым стеклом головного вагона красовалась вывеска «Аэропорт Быково». Стало быть, как в Домодедово, 10 минут пешком до аэроперрона, решил я и рассчитал время так, чтобы прибыть прямо к началу регистрации на рейс.
Всё оказалось совсем не так, как мне рассчитывалось. По прибытии на станцию Быково выяснилось, что до аэропорта нужно добираться на автобусе. Отправление ближайшего рейса до аэропорта по времени почти совпадало со временем моего взлёта. Отмахнувшись от дежавю с Дерсу Узалой, решил домчаться до аэропорта пешком.
Мчаться у меня как-то не очень получалось. Тяжёлый рюкзак, мало того, что противно подталкивал в спину при каждой припрыжке, но ещё и норовил завалить меня при кренах на поворотах.
Благодаря участливым прохожим, направлявшим «стопы моя» в нужном направлении, я, наконец, выскакал на рубеж прямой видимости вожделенного аэропорта Быково. Дорога упиралась в красивое здание со шпилем, но, как же эта «канадская граница» была далека! Сил и десяти минут, чтобы добраться до неё, увы, у меня уже не было.
Скорее из упрямства, чем из осознанного побуждения, я из последних сил затрусил по дороге. Силы стали быстро истощаться, а через залитые потом глаза угадывалось, что расстояние между аэропортом и мной наотрез отказывалось сокращаться. Остался единственный вариант развития событий, это издать громкий крик отчаяния и «упасть на дно колодца».
Вдруг, за своим левым плечом, я услышал призывный сигнал автомобильного клаксона. Передо мной остановился однодверный автобус на базе ГАЗ 51. Дверь распахнулась, но, каково же было моё отчаяние! Спасение рядом, но свободного места в нём для меня не оказалось. Автобус был забит людьми настолько плотно, что места в нём не нашлось для единственного меня, даже при совместном пассажирском выдохе.
Положение спас шофёр, он открыл свою водительскую дверь и предложил с точки зрения моей пластики совершенно невозможное. Но, выбора не было. Я, втиснув рюкзак под водительское сидение, каким-то непостижимым образом скрючился, нависнув над головой водителя, кряхтящим несуразным вопросительным знаком. Благо автобус был служебный и водитель знал правила работы аэропорта. Подъехав к невысокому ограждению взлётного поля, он остановил автобус, выгрузил меня и указал рукой на самолёт, в чреве которого растворялась реденькая цепочка последних пассажиров.
 - Давай, парень, прямо через лётное поле, на регистрацию ты уже опоздал!  - скомандовал водитель. Наскоро поблагодарив его, я, собравшись с силами, насколько мог бодро припустил к самолёту.
Да, были же времена, когда в самолёт можно было попасть прямо с «улицы», легко преодолев условные ограждения! 


Вторая зима.

Собственно первый курс был не очень богат на впечатления, которыми хотелось бы поделиться. До 150 страниц оригинального философского текста к каждому семинару, коих в день, бывало, и по два, и по три, требовали много времени, даже в выходные дни. Но, мы как-то умудрялись упорно вгрызаться в гранит науки и отрываться в студенческих дурачествах на полную катушку.
***
Утро было туманное, а мысли навязчивые. О несчастном будильнике замолвите слово - зажужжало в голове сразу же после пробуждения. А ведь и правда, как же его не вспомнить? – вяло ворочалась мысль в унисон с механическим пережёвыванием завтрака. Ну и что, что вещь неодушевлённая, зато, каким фонтаном эмоций эта штука награждала плеяду бедных студентов при каждом соприкосновении с ней!
Этот будильник нам достался по наследству от ребят третьекурсников, в комнате которых мучился на протяжении всего рабфака Алик Музыченко. Нет, соседи у Алика были вполне нормальные ребята. Уже знакомые нам по ходу рассказа Валера Изоткин, Юра Булыженков и некто, современный типаж Обломова по фамилии, если память не изменяет, Буслаев. (Каждый раз, наведываясь в гости к Музыченко, я видел этого типа лежащим в постели. Видимо, лень была его вторым именем).
Для чего они держали в своей комнате этот будильник, который кроме как в качестве изысканного орудия пыток, использоваться не мог? Этот казус, скорее всего, объясняет природу того, что в народе зовётся бедным студентом. В частности, любая вещь в хозяйстве этого персонажа, имеющая сколько-нибудь, заметную полезность, воспринималась не иначе, как даром небес. Ежедневная борьба за извлечение этой самой полезности, придавала его внешнему облику тот специфический флёр, который бескомпромиссно выделял из толпы обычных обывателей именно как бедного студента. Ну, не в смысле нищего, а просто человека, утомлённого бесконечным поиском.
Виталик Кондратьев, сочувственно глядя на, вечно нахохливавшегося в безуспешной попытке противостоять зимней стуже пальтишком на рыбьем меху, Серёжи Хлебнова, в поэтической форме выразил саму глубинную суть бедного студента:
Зима. Студент наш торжествуя,
В «школу» обновляет путь.
Вдруг, голой пяткой снег почуяв,
Несётся рысью как-нибудь.

Бразды пушистые вздымая,
Несётся он быстрей трамвая!
В пальто, изношенном его,
В Европу врублено окно!

Ну, это так, к слову. Вернёмся к будильнику.
По внешнему виду это был самый, что ни на есть заштатный будильник, но ох, уж этот внешний вид. То, что это устройство отличалось очень шумным ходом, с мерзким, почти человеческим, с этакой хрипотцой, постаныванием, было всего лишь лёгким намёком на его зловредную сущность. Ходил этот аппарат насилия исключительно по собственным соображениям. Попытки подкорректировать его механику физическими воздействиями были идентичны, скажем, шаманским заклинаниям и заканчивались ничем. Но, самое мерзкое и восхитительное, очевидное и невероятное в нём, была манера реализации своего главного функционала. То есть будить людей в нужное для них время.
Будильнику было глубоко плевать на нужды людей и их желание наслаждаться его зуммером в нужное именно для них время. Он звонил исключительно в 5 (пять) часов утра, ВСЕГДА. Бесполезно было выкручивать его «будильную» стрелку с любой степенью остервенения в надежде пробудить в этом мерзавце хоть малейший намёк на пунктуальность. Результат был всегда один. Пять часов утра! В 17-00 он подло спал. А Алик мучился!
Правда, нужно отдать должное нашим старшим братьям, пользовались они будильником исключительно в исключительных случаях. Однако они были ребятами куда более пунктуальными, чем этот мерзкий аппарат и, руководствуясь девизом «лучше недоспать, чем опоздать», пребывали в режиме перманентного исключительного случая всегда. И это ещё не всё! Как говорится, беда не бывает одна. Это по поводу мучений Алика. Против него в коалицию с будильником вошёл, вы не поверите, тепловоз.
Этот тепловоз ездил вдоль Мичуринского проспекта со стороны Киевской железной дороги, пересекал не зарастающую травой студенческую тропу к винно-водочному магазину, затем круто поворачивал в сторону области и, впритык к комнате, в которой мучился от соседства с будильником Музыченко, терялся где-то там, куда мы не захаживали. Кстати, этот тепловоз и винно-водочный магазин связаны, не только со страданиями Алика, но и с более трагическими событиями, и даже, как мне кажется, с мистикой.
Может не стоило бы рассказывать об очень личных воспоминаниях и связанных с ними аналогиями, но я это сделаю. Всю жизнь они время от времени возникают в памяти и будоражат моё гипертрофированное воображение. Может быть, заражу кого-нибудь тем же, ну, чтоб не одному будоражиться.
Бывший винно-водочный магазин на Ломоносовском проспекте д.34 был одним из знаковых мест для каждого студента ФДС МГУ, который мало-мальски ощущал себя таковым (студенток вежливо опускаю), Внештатным комендантом этого магазина был наш Коля Чернов. Бог весть как это у него получилось, но он был своим человеком для продавщиц и частенько появлялся пред очи вожделеющей публики по ту сторону прилавка. И оттуда же из-за прилавка грозным голосом наводил порядки в торговом зале. Я как-то раз попытался попасться ему на глаза, чтоб отметиться как свой, но не для того, чтобы без очереди, а исключительно апломба ради. Чернов заметить меня заметил, но всем своим видом дал понять, что при исполнении он выше всякого панибратства. В общем, не человек – кремень! Но, это так, к слову.
Однажды, томясь в очереди в ожидании открытия магазина, я услышал занятный диалог из серии «как это будет при коммунизме». Один из стоящей за мной троицы, был вахтёром в нашем 5 корпусе ФДС. Это был наш дом на протяжении рабфака и первого курса, так что этого маленького щупленького мужичка, те, кто там жил должны помнить.
Невольно прислушавшись к разговору за спиной, заинтересовался. Наш вахтёр растолковывал своим друзьям особенности распределения спиртосодержащих продуктов при коммунизме. Его уважительно слушали как человека знающего, ведь служил даром, что вахтёром, но ведь с философами как-никак.
- Ты, что думаешь, если при коммунизме всё будет бесплатно, так водкой хоть залейся? – вопрошал он. - Э, нет! Этак наш брат вмиг сопьётся без всякой пользы для общества. Там, брат, другой подход будет. Вот, скажем, ты Вася, - обратился он к одному из собеседников, - захотел выпить, не просто так, типа, а почему бы и нет. А очень захотел! Вот тут тебе прямой путь к участковому врачу! Дескать, так и этак, вот мои анализы, рентгеновский снимок в фас и профиль, значит по поводу назревшей потребности, так сказать, употребить. Она смеряет тебе давление, пощупает, Васенька, твою печёночку, - хохотнул он, - а как же без этого! И вот, только потом, строго по медицинским показаниям выпишет рецепт. Например, тебе Анатолий Григорьевич – обратился он ко второму мужику, - пятьдесят грамм водки, а тебе, Васенька, пятьдесят грамм сухенького в день! Закончив тираду, наш вахтёр, как мне показалось, зловеще рассмеялся, а мне и его друзьям стало как-то грустно, что ли. Как же хорошо, что наш вахтер не оказался бабой Вангой!
Впрочем, я всё ещё не о том. Вино-водочный на Ломоносовском 34, был каким-то притягательным местом для знаменитостей. У входа в этот магазин я столкнулся нос к носу с Владимиром Высоцким и Станиславом Говорухиным. Насчёт Говорухина я догадался позже, а Высоцкого узнал мгновенно. Хорошо запомнил, что на нём был надет индийский джинсовый костюм, цвета индиго со светло голубыми как бы потёртостями. Стоил он ровно 50 рублей. Ну, мне ли этого не знать! Именно такой костюм мне чудом попался в ГУМе. Я даже немного потолкался в очереди, но, эх, если бы у меня были тогда пятьдесят рублей! Их у меня не было и потом, зато костюм запомнился навсегда. Так что ошибка исключена напрочь! Сначала я узнал свой несостоявшийся костюм, а уж потом детально рассмотрел, того кто в нём находился.
Что таких замечательных людей привлекло к этой московской невзрачности, не знаю. Ну, понятно, наше сознание не любит мириться с неопределённостью, предпочитая самую что, ни на есть ужасающую интерпретацию, чем вообще никакой. В общем, как-то у меня не получается свести это к простому случаю, даже с учётом того, что мимо этого магазина проходила, пусть и «кривая», но дорога на новопеределкинские дачи. Ведь, спустя годы напротив этого магазина попал в аварию Николай Караченцев. И, наконец, окончательно добиваю свои некогда марксистско-ленинские, но до сих пор материалистические убеждения, поднося дрожащей рукой к глазам скан титульного листа газеты «Правда» со статьёй о строящемся дворце науки МГУ и, несколько подвисаю. Ведь газета вышла в день и год рождения нашего друга Володи Полякова! Разумом понимаю, что это случайность и ничего более неё, что принцип причинности и каузальные силы, связывающие подобные события, это аберрации нашего сознания, апофения, но каждый раз заканчивая эту мысль, чувствую галопирующее стадо мурашек по спине и, как бы улавливаю едва слышимое за левым плечом, мерзким скрипучим голоском: - Хе-Хе – и чуть погодя – Ну-Ну!
А вот, и ещё один трагический штрих, связанный теперь уже с тепловозом. Двигался этот аппарат со скоростью пьяного одноногого инвалида, постоянно посвистывая. Особенно он заливался соловьём при пересечении знакомой уже нам не зарастающей народной тропы к винно-водочному магазину. И, надо же такому случиться, именно на этой тропе этот тепловоз пересёкся с задумчивым физиком, и несколько повредил ему ногу. Не знаю, насколько сильно. Я видел этого бедолагу, лежащим на диване на проходной нашего общежития в ожидании скорой помощи. Нужно отдать должное этому парню, держался он молодцом. Улыбался с видом, дескать, ну не повезло увернуться от одного из промчавшихся перед носом тепловозов!
Вот этот зловредный тепловоз в союзе с будильником и мучили нашего Музыченко на протяжении всего рабфака. Алик, возвышенная душа, эстет до мозга костей, страдал тогда тонким слухом и чутким сном, а его соседи третьекурсники – перманентным исключительным случаем.
В общем, нашему другу приходилось почти ежедневно испытывать мучения в попытках провалиться в сон под звуки издевательского хода будильника. Наконец, когда ему это удавалось, к окну подкрадывался тепловоз и, дождавшись четырёх часов утра, радостно издавал два коротких, но громких свистка.   
Пока наш друг размышлял над целями и задачами, по его мнению, бесполезного тепловозовова свиста, вожделенные минуты, предначертанные для сна, без пользы утекали в никуда. Но, Морфей всё-таки брал своё, и Алик вновь проваливался в сон. Однако, стоило ему лишь перевернуть первую страничку приятного сновидения, как его вновь вырывал в мир реальности теперь уже истошный перезвон будильника - Караул! Пожар! Спасайся, кто может! - ровно в пять часов утра. И так весь рабфак!
На первом курсе Алику таки удалось избавиться от соседства с тепловозом, но с будильником расстаться было не так просто.
После рабфака Музыченко перебрался в комнату на противоположной стороне здания. Теперь его отделял от тепловоза коридор и анфилада комнат, заселённая менее чувствительными к его свисткам студентами. И это была благословенная 205 комната! Музыченко, Копытов, Хлебнов, Затолока – её классический состав.
Немного забегу вперёд, чтобы не рвать смысловую нить эпических событий с будильником. Наша, уже закалённая студенческой жизнью, рабфаковская братия, почувствовала себя на первом курсе настолько уверенно, что в основной своей массе ринулась сочетать обучение в университете с сугубо меркантильным занятием по добыванию денег.
Банальная разгрузка вагонов была так себе занятием, философски мыслящих удовлетворить никак не могла. Тут нужен был постоянный источник дензнаков, в соответствии со щедростью которого, определялась степень безбедности существования бедного студента.   
Самым популярным источником для этой цели оказалась работа дворником. Явным лидером этой ипостаси студенческого бытия был Серёга Хлебнов. И отдавался он ей без остатка.
Разминки по сухонькому, Сергей Михайлович тоже жаловал, ну или даже более того. Однако во времена листопада и снегопадов его как будто подменяли. Нет, от Бадачони и Хашавелю он не отказывался никогда, но всегда импровизировал процесс. После стадии возлияния, наш друг пропускал, не менее важную его часть, так называемую: «А посветиться!».
Вот, вспомнились наше студенческое выражение, такое близкое и понятное нашей среде, и подумалось, как давно это было и как далеко ушло в прошлое. Настолько далеко, что нынешняя молодёжь может и не понять его значение. Впрочем, этот наш студенческий сленг адаптировал к вечно изменяющейся действительности Г. Данелия в фильме «Осенний марафон». Устами героя Евгения Леонова эта вторая часть процесса звучит так: «А, поговорить! Ну, что ты ….?»
Главное, Серёга, пропуская эту вторую часть процесса, никого не оскорблял. Мотивировка алогичности его поведения была всегда убийственно логична и понятна всем. Дескать, кому, как ни ему, становиться грудью в борьбе со стихией, чтобы защитить малышей от её пагубностей. Оно и понятно, ведь Серёга работал дворником в детском саду. Благородство и бесшабашность – таков уж был наш Сергей Михайлович Хлебнов!
Правда на курсе были и такие индивиды, которые добывали искомые дензнаки на более продвинутом уровне. Сторож - тогда звучало гордо! Не то, что сейчас, даже про себя произнести противно – секьюрити - тьфу!   
Сторож, это вам не дворник, здесь нет рутинного аврала в борьбе со стихией. Здесь главное постоянство, то есть всегда быть на чеку, чтобы в любое мгновение пресечь всевозможные посягательства несознательных элементов на охраняемые тобой объекты социалистической собственности. Приходишь вечером на службу, обустраиваешь себе рабочее место, затаиваешься на нём и героически бдишь всю ночь без просыпу.
На этой стезе у нас лидировал Володя Миков. Он охранял «трилистник» строящейся лечебницы для партийной верхушки, что на Ленинских горах. Трудно себе представить более ответственную работу, доставшуюся нашему другу. Выполнял он её, видимо, с честью, поскольку, когда на этом объекте случился пожар, приведший к потере сверхценных объектов социалистической собственности, произведённых капиталистическими антагонистами, его без тяжёлых последствий просто уволили, даже без занесения в личное дело, так сказать.
Мне тоже посчастливилось отметиться на этом поприще. Я охранял склад, вдумайтесь только, железобетонных конструкций. Единственной ценностью, которую можно было похитить из него без использования тяжёлой строительной техники, была гора чернозёма и, собственно, сторож. Чернозём в окрестностях метро Калужская! Если кто-то сегодня подумает, что его тогда, во времена нашей юности, нужно было охранять, то он сильно заблуждается. Ну, в общем, не гордый объект охраны, как у Микова, а так. Ну, что это за склад, если в нём даже крысы жить брезговали, в общем, не склад, а секьюрити какое-то!
Однако, очень скоро всё изменилось. По соседству с моим складом располагалась охраняемая база озеленителей. По случайности мой график дежурств совпал с графиком Серёги – озеленителя. Познакомившись с ним, я был приобщён к озеленительской традиции, называемой ужином по пятницам. Состоял он из общей трапезы того, что оставалось от обеденных тормозков и запивалось тем, что Бог послал. Бог озеленителей любил и всегда посылал щедро. Но, самое восхитительное в этой истории было то, что, дежуря ночь через две, мы с Серёгой каждый раз попадали именно на эти щедрые «пятницы». Так на собственном опыте верифицировал срытый смысл русской пословицы, правда не всех семи пятниц на неделе, но убедительно трёх.   
Однажды на одной из таких посиделок Серёга раскрыл для меня своё увлечение кроссвордами. Для всех других это его увлечение сидело глубоко в печёнках. И не удивительно. То, что не мог разгадать дома, Серёга запоминал и изо дня в день терзал своих сослуживцев необходимостью делать это вместо него.
       Не минула чаша сия и меня. На одном из таких застолий он попросил меня разгадать слово из стольких то букв, что-то там уже не помню, обозначающее. Наверное, ангел-хранитель мне шепнул правильный ответ на ухо, и я его мгновенно выдал. Публика была шокирована скоростью ответа, а Серёга стал считать меня своим другом. Ну и уже как другу предложил то, от чего я отказаться никак не мог.
Его тёща работала продавщицей кондитерских изделий и вместо того, чтобы списывать просроченную продукцию в утиль, списывала её к себе домой. Самым быстро портящимся продуктом оказались заварные пирожные. По ходу событий ими была закормлена вся родня по самые уши, даже Серёгины сослуживцы, глядя на нескончаемые эклеры на столе по щедрым пятницам, предпочитали закусывать рукавом.
И вот, настал тот день, когда я, изнурённый ночным бдением за сохранностью советской железобетонной собственности, пришёл в общежитие с кульком эклеров!!! Слова бессильны… дальше можно не продолжать! До этого момента я даже не подозревал, что могу быть настолько необходимым людям.
Короче, эклеры меня вознесли, а к будильнику радикально изменили отношение. Отныне он перестал быль для нас только экспонатом технического казуса и памятью о страданиях Алика. Мы вновь впустили его в нашу жизнь.
По общему решению комнаты я должен был стать для руководства складом образцом ответственного и в высшей степени пунктуального служаки. На кону стоял увесистый кулёк дармовых эклеров. Ради такого блага даже Алик Музыченко изменил ненависть к будильнику на благожелательность. Серёга Хлебнов, ранее страстно желавший сбросить будильник со второго этажа на асфальт и полюбоваться зрелищем разрушения, скрипя сердцем, решил повременить с этим, в чём, конечно же, была немалая заслуга рассудительного Валеры Копытова. Ему вообще была непонятна сама постановка проблемы с будильником. Да, он смеялся вместе со всеми, слушая рассказы о нём. Да, он гордился тем, что жил в комнате, в которой находилась столь знаменитая для местных обитателей вещь. Но был к ней абсолютно равнодушен. Ему незачем было его ненавидеть, спал он крепко и будильник при всём своём старании не мог этому помешать.
В общем, будильник вновь обрёл право на жизнь, ну это мы так решили. Как же мы были наивны! Наше гуманистическое отношение к неодушевлённой вещи было ею же грубо попрано. Этот железный монстр воспринял наш жест как приглашение к насилию, что нам незамедлительно и продемонстрировал. Он отказался идти. Дескать, оне от длительного безделья устамши! Желаете, чтоб шёл, трясите!
Ну, мы и трясли его, пока спать не захотелось. Вот тут-то наши желания и совпали, т.е. с нашим желанием спать у него пробудилось желание идти. И он пошёл, щедро заполняя тишину засыпающей комнаты мелодикой своего бодрого мерзко звучащего хода.   
Убаюканная сговорчивостью будильника, 205 комната отошла ко сну. Поскольку вся эта бодяга была затеяна в честь моей работы и сопутствовавшим ей эклерам, будильник водрузили на стул и поставили у меня в головах. Я слышал каждый скрип, каждый стон его жужжащего механизма и делал отчаянные попытки заснуть.
Наконец молодой организм взял своё, и я стал проваливаться в сон. В тот самый момент, когда тело лишается веса, мысли приземленности и всё это вместе взятое накрывает волной расслабленного блаженства, будильник остановился. Стараясь не шуметь, я осторожно потряс его и повторил попытку заснуть.
За вторым или третьим повторением события, я в сердцах попытался схватить этого гада, но то ли промахнулся, то ли он увернулся, и выскользнул из моей руки. Будильник весело загрохотал по паркету и закатился глубоко под кровать. Музыченко проворчал что–то неодобрительное в полусне, Копытову и Хлебнову эти жалобные позвякивания были нипочём.
Я чертыхнулся, плюнул на идею достать будильник, решив, просплю, значит не судьба быть мне сторожем, и заснул. Утром меня разбудили мужики, дескать, Серёга, хватит дрыхнуть, пора за эклерами! Стрелки наручных часов показали ровно 5 часов утра! Едва я продрал спросонья глаза, как из-под кровати запоздало подал свой голос будильник.
Поздно спохватился, мерзавец! Проспал гад! Теперь уже напрасно он пыжился доказать свою полезность! Тепловоз ушёл! Теперь мы были убеждены, что при необходимости всегда можем проснуться в 5 часов утра самостоятельно! Будильник стал не нужным, и мы его продали! Правда уже на втором курсе и, конечно же физикам, мы им всё ненужное продавали, от будильника до баяна, и почему-то всё за одну и ту же цену, за 20 копеек!
Правда физики пыжились вернуть нам нашу знаменитость с доплатой, но мы были непреклонны и сделке задний ход не дали. Не хочется заканчивать на грустной ноте, надеюсь, будильник не закончил своё существование полётом из окна физиков, живших над нами с третьего по пятый этажи. Будем думать, что он внёс свою лепту в воспоминания будущих Фарадеев об их студенческой жизни. Пусть не очень, прямо скажем, приятную, но уж точно, незабываемую. 
Вместе с будильником закончилась и моя сторожевая история. Наверное, кто-то нажаловался начальству, что мне было сподручней бдеть за сохранностью их железобетона из-за забора озеленителей? Оно и понятно, дармовым эклерам позавидовали.    

***

Первый курс для студента любого факультета МГУ начинался с Шанхая. При условии, что этот студент обитал в одном из семи корпусов общежития ФДС, и действительно был Студентом, а не занудой-зубрилой-трезвенником.
Шанхай, эта такая заштатная пивнушка, живописно приютившаяся у стены китайского посольства, по нашему предвзятому мнению, составляла с ним единый архитектурный ансамбль. Соседство с представительством столь великой страны, накладывало на руководство пив бара пусть не прямо пропорциональные, но всё-таки весьма повышенные требования. Ну, чтобы соответствовать соседству.
Со слов Серёги Хлебного, директор этого злачного места Иван Карпович настолько проникся выпавшей на его долю столь великой международной миссией, что соорудил из обыкновенной пивнушки легенду, которой гордились мы за причастность к ней. Могли бы гордиться сотрудники китайского посольства за соседство с ней. Жители Шанхая за одноимённое название, ну и все остальные китайцы хотя бы потому, что народ дружный и дисциплинированный.
Почему я запомнил имя отчество директора этого бара, ни разу с ним, никак не пересекаясь? Всё просто. В Жёлтых Водах, где прошли мои школьные годы и юность, была легендарная личность по имени Иван Карпович. С ним я тоже ни разу и никак не пересекался, но с именем этого человека было связано столько анекдотов и феерических рассказов, что заучить его не составляло труда. Тем более, что оба Ивана Карповича возглавляли заведения, увязанные в последовательную технологическую цепочку. На входе этой цепочки управлял процессом московский Иван Карпович, возглавляя пив бар, а на выходе - украинский тёзка, директор вытрезвителя.
Но, вернёмся к теме. Серега Хлебнов поведал любопытную историю о московском Иване Карповиче. Это был честный и ответственный человек с ярко выраженной творческой жилкой в организации питейного дела. Дело он это любил, а студенческую братию, которая была его основной клиентурой, обожал. И делал всё, чтобы студенты-завсегдатаи чувствовали себя в его заведении лучше, чем у себя дома. И это у него получалось.
Стоило появиться представителю этой шанхайской аристократии в баре, как он тут же подпадал под действие принципа «денег можешь не иметь, но в кружке пива не откажут» Ну, в смысле, сегодня пиво, завтра деньги. (Господи, какой могучий воспитательный приём! Сейчас смахну слезу и продолжу.)
Про слезу, это не поза и уж тем более не фанфаронство. Сегодня Интернет гудит органными трубами о ностальгии по тем временам, тем заведениям и тем людям, которые возложили свои таланты на алтарь предоставления доступа широким народным массам к самой народной форме культурного отдыха. Ну, вот, посудите сами:
«Идея открыть в Москве рюмочные была не просто хорошей – она была фантастической! Создав сеть рюмочных, партия и правительство проявили недюжинную заботу о здоровье народа и его культурном досуге», – писал Леонид Репин. 
«В рюмочной могли сравняться рабочий завода и журналист, инженер и сантехник. Это был не только мужской клуб по интересам, но и место, куда притягивает разных людей. Там можно было проводить социологические опросы и изучать структуру общества», – считает Александр Васькин.
И государство действительно изучало. Как отмечает Лев Лурье, в 1950-х чуть ли не половина политических дел возбуждалась из-за вольномыслия в рюмочных.
«Рюмочная оставалась прибежищем квалифицированных, умственных рабочих, определявших социальное лицо города…Эти заведения для посетителей, окончивших рабочую смену, играли ту же роль, что в Англии – пабы», – пишет он.  https://dzen.ru/a/ZNTOeU3qeiG3gE2Y
Нет, конечно, английские пабы, это же ж пабы! Что-то в них, конечно, есть, но, не то! Вот в Шанхае! Иван Карпович лично знал каждого завсегдатая и, принимая его в шанхайскую элиту, выдавал удостоверение собственного образца. Обладатель этого документа получал право покупать пиво без очереди, а по ситуации и в долг. Т.е. ему выдавалась стандартная порция пива, в обмен на которую он обязан был отдавать в залог собственное, упомянутое выше, удостоверение. При этом его держатель брал на себя жёсткие обязательства выкупить свой документ в строго установленный срок. Серёга Хлебнов утверждал, что он не знал ни единого случая нарушения этого правила. Люди свято чтили оказанное им доверие и ценили драгоценное удостоверение выше, чем удостоверения личности или партийной принадлежности.   
Смею вас заверить, я тот, кому выпала честь держать в руках удостоверение почётного посетителя бара, выданное на имя Хлебнова Сергея Михайловича. Лоскуток страницы школьной тетради в клеточку, сложенный вдвое, венчала бесхитростная надпись, сделанная шариковой ручкой от руки: «Удостоверение». На развороте, этой же ручкой были записаны данные держателя сего документа. Самое очарование этого удостоверения состояло в фотографии имярека, нарисованная синей пастой от руки по принципу: точка, точка, запятая … вот и рожица Серёжи Хлебнова, пивом налитая. В общем дребидень полная, лишённая напрочь какой-либо ценности, но сколь бесценна она была для членов этого удивительного шанхайского сообщества! Так ли было на самом деле, судить не берусь, пересказал со слов моего друга, а Хлебнов, насколько я помню, пустыми фантазиями не увлекался.
В воспоминаниях студенческой братвы, не нашего круга общения, Шанхай упоминается в основном как рассадник вольномыслия. Ну, не знаю. Для вольномыслия вполне хватало общежития. В наши не частые посещения этого злачного места, ни разу не наблюдал интеллектуалов, шушукавшихся на политические темы. Возможно, просто был счастлив нашей компанией и всё, что происходило за рамками общения в ней, проскользнуло мимо моего внимания.
 Наша компания!!! Копытов, Музыченко, Хлебнов, Кондратьев, Диденко и великолепный Слава Крючков. Мало того, что Славка был весёлым и всецело отличным парнем, он ещё был, как бы это сказать, гарантом нашей безопасности. По сравнению с ним, шанхайские завсегдатаи выглядели пигмеями. Они с опаской озирали могучий торс черноморского моряка, тут же пряча глаза, опасаясь встретиться с его взглядом. Ну, куда уж им создавать нам проблемы? В общем, со Славой было хорошо, весело и безопасно. Например, могли оставить пиво и закусь на столике, без опасения, что кто-нибудь покусится на наше добро, а сами отлучиться, скажем, полюбоваться достопримечательностями около шанхайского пейзажа.
Так было и в тот раз. Только вышли мы не полюбоваться, а размять затёкшие от пива мышцы, то есть слегка поиграть в футбол. Ну да, случилась такая оказия, кто-то забыл на спортплощадке мяч! Кондрат, дабы не отягощать себя бессмысленными метаниями за оным предметом по пространству, встал в воротах. Он хлёстко комментировал наши потуги играть именно в футбол, ничуть не опасаясь, что кому-нибудь из нас посчастливится пнуть в него мячом. В общем, было бестолково и весело.
Вернувшись в Шанхай, мы были неприятно удивлены, за нашим столиком обосновались, на их счастье со своим пивом, два негра. Они приветливо кивнули нам и вежливо попросили разрешения остаться за нашим столом. Ну, раз вежливо!
Однако вернуть то замечательное дурашливое настроение уже не получалось. Чужие люди за столом, безотносительно цвета кожи, мягко говоря, не располагали. Как-то вдруг стало казаться, что якобы пива уже не хочется и мы, не сговариваясь, стали закругляться.
- Мужики, мой пиджак, кто-нибудь видел? - спохватился Кондрат – Я его вот здесь на спинку стула повесил перед тем, как идти играть в футбол.
Пиджак на спинке единственного стула, в ярко освещённой дневным светом, стекляшке!?  Вопрос был воспринят как сюрреалистический изыск Кондрата, либо как его неуместная нетрезвая шутка. В стеклянном аквариуме с несколькими одноногими столиками просматривалось всё вплоть до окурка в противоположном углу зала. Куда мог подеваться пиджак, который если бы висел на спинке стула, резал бы глаза как единственный из трёх тополей на Плющихе!
Однако Виталик настаивал на своём и по его голосу, жестикуляции, виду как-то захотелось поверить, не врёт парень.
- Негры спёрли, - хмуро произнёс Слава. И, не затягивая дело в долгий ящик, подошёл к вероятным злодеям и прямо в глаза спросил, дескать, куда пиджак дели. Африканские ребята оказались неробкого десятка. На вопрос Славы рассмеялись и, указав на Кондрата заявили, как это обычно говорят у них в Африке:
- Вы что, ребята с баобаба рухнули? Какой пиджак, вы посмотрите на его владельца и на нас! Какую часть тела мы можем прикрыть этой его тряпочкой?
И действительно, как-то с пива с жару мы не обратили внимания на то, что Кондрат более чем в полтора раза мельче каждого из двух негров. Ушибленные очевидностью, мы опять задумались.
- Негры спёрли – очнулся Слава, - не было здесь больше никого кроме них, - как бы разгоняя собственные сомнения, грозно добавил он и стал, как бы набычиваться.
Ох, не к добру это, подумал я и, на удивление к месту вспомнил, что в душе я миротворец. Подошел к Славе и стал убеждать его, дескать, сначала справедливости ради провести расследование, а уже потом, вершить правосу…, короче, бить морды. И хотя ко мне подключились ещё кто-то из нашей компании, разубедить нашего моряка оказалось нелёгкой задачей.
Умнее всех оказался Паша Диденко. Он, как это обычно делал, молча неторопливо покинул Шанхай и так же неторопливо вернулся с пиджаком в руках. Как оказалось, Кондрат действительно повесил его, но не спинку стула в баре, а на перекладину ворот на спортивной площадке. Развязке были рады все, перезнакомились, щедро добавили ещё пива и, наперебой пожав руки Джону и Саиду, разошлись в будущее добрыми приятелями.   

Настала первая зимняя сессия первого курса. Как-то перед экзаменом я решил развеяться, сходить в кинотеатр в Главное Здание на весёленький фильм «Большие гонки». Очередь в кассу оказалась такая, что уж стал подумывать, не отказаться ли от этой затеи. Как вдруг услышал, что кто-то окликнул меня по имени.  Обернувшись, увидел прямо перед кассой двух наших чёрных приятелей, Джона и Саида. Они призывно махали мне руками и улыбались. Фильм смотрели втроём, вместе от души хохотали и после сеанса расстались уже совсем друзьями.

Прошло время младших курсов. Мы заматерели и стали ходить на лекционные, да и семинарские занятия избирательно. Однажды в нашем расписании занятий появилось окно в две пары. Подумать только, три часа воли!
Как всегда самым сообразительным оказался Юрка Ломакин. Уж он то знал, как провести это время с пользой. Три остановки троллейбуса и оп, ты уже в Шайбе, ну или в Мутном глазе, как иногда его называли в зависимости от настроения и качества пива. Хотя, ну да, да, бывало, в Лужниках пиво несколько мутноватое! Да только мелочь всё это! Даже качество и степень разбадяженности водой этого пенного напитка не играло столь важной роли, как сам процесс.
Вот на этот самый процесс мы и попали. В зале во всю уже буйствовала наша братва из отделения философии. «Встреча на Эльбе» была шумной и весёлой. Закончилась тем, что, сдвинув два здоровенных стола, оптимизировали процесс с удвоенной силой. О возвращении в стекляшку к четвёртой паре, естественным образом, а поэтому и легко, забылось. И понеслось, да так, что напрочь стёрлись лица участников. Правда я пытался прозондировать у некоторых подозреваемых, дескать, помнишь ли, или присутствовал ли ты? Думаю, на рубеже седьмого и восьмого десятков кто-то уже забыл, а кого-то положение обязывает.
В общем, начиналось всё как обычная многократно повторяемая, тем не менее, каждая со своими особенностями, студенческая пирушка. Наверное, и этот наш загул был бы из названного разряда, если бы в курилке я не столкнулся с Саидом. Вернее, он выждал момент, когда я отлучусь в курилку и там целенаправленно подошёл ко мне и попросил представить его нашей компании с тем, чтобы продолжить гудёж вместе. Его мотивация была проста: наша братия фонтанировала весельем, в то время как за остальными столиками царило до зубной боли уныние.
Вот тут-то я уже не к месту вспомнил, что я в душе миротворец и согласился, и представил Саида нашей компании. Соврал, дескать, знакомый якобы согласился на моё предложение присоединиться к нашему столу. Мне до сих пор греет душу благодарность к нашим ребятам, за то, что приняли это сразу и без оговорок.
Саид присоединился к нам со своим пивом и креветками. Пива было половина графина и столько же от порции креветок. Увы, заявил он, это всё, чем он располагает на данный момент, более того и с финансами у него пролёт. Вот это я попал, подумалось мне. Привёл «друга» на шару! Перемена в моем настроении не осталась незамеченной и постепенно вся компания начала ощущать какую-то неловкость. Видимо Саид, тоже заметил наше замешательство и, выдержав паузу, вдруг предложил:
- Ребята, а хотите, я вам спою? Надеюсь, здесь нет равнодушных к The Beatles?  Давайте вы будете называть песню, а я её петь буду. Посоревнуемся, кто больше знает об этой группе вы названий песен, или я текстов.
Не слабый поворот, подумалось мне. А что, какая ни какая польза всё-таки, вероятно подумали остальные. Ну, давай, вдруг все засуетились, давай начнём с этой песни!
Саид откинулся на спинку стула, положив руки на стол, запрокинул голову и запел. Его голос с негритянским тембром и какой-то мелодичной трещинкой, не хрипотцой, а именно трещинкой, был великолепен. Сильными ударами пальцев о столешницу он создавал себе оригинальный и далеко не самодеятельный аккомпанемент. Мы зачаровано смотрели и слушали это чудо, не веря своим глазам и ушам. В затуманенном пивным угаром мозгу вдруг вспыхнула ехидная мыслишка: если бы здесь и сейчас оказались Битлы, они бы сидели у ног Саида и плакали от зависти.
Саид был великолепен. Раскачивание в такт песни, широкая улыбка и даже то, как он отпивал немного пива между тактами, было красиво! Между тем остальные посетители зала стали проявлять интерес к нашему певцу.
- А такую-то песню знаете, - стало всё чаще раздаваться со стороны. Саид, раз за разом оборачиваясь к вопрошавшим, вставлял в английский текст русское: «пиво-пиво!».  На удивление, среди любителей музыки оказались весьма сообразительные ребята. К нашему сдвоенному столу стали пристыковываться другие. И, вскоре всё закружилось в каком-то ранее не изведанном экстазе. Прямо Вавилонское столпотворение! Знакомые и незнакомые, вдруг одинаково родные лица, странное чувство уюта в тесноте, кружка, в которой, при всём твоём старании, пиво не заканчивалось. Вероятно, наша компания разбухла до размеров всего пивного зала? Увы, тухнущее сознание этого зафиксировать категорически уже не могло. Так же, мимо него проскользнул вопрос, кто расплачивался за всё это буйство? Уж точно, не мы. И это без сомнения так! Ведь у нас легко нашлись деньги на такси, поскольку в сумерках найти станцию метро самостоятельно, у нас вряд ли получилось бы с первого раза.

***

В отличие от начала, конец первого курса «выстрелил» таким мощным зарядом приключений, что при воспоминаниях о них «в зобу» дыхание спирает. Начались они прямо с утра 1 мая 1976 года и сменяя друг друга длились всё лето и затем, не дав как следует отдышаться, перетекли нескончаемым потоком во второй курс. Но, по порядку.

1 мая 1976 года
Этот день стоит особняком в архиве моих воспоминаний и не только потому, что относятся к разряду «очевидное и невероятное». Теряюсь в догадках, как определить произошедшее, халатностью спецслужб «тоталитарной системы» или наглостью, нет, дурачеством, нет, может быть свободой выражения студенческого куража? В халатность спецслужб при пропуске людей на Красную площадь, напичканную первыми лицами государства, не верится совсем. Был бы приказ, мышь бы не проскользнула, но, мы, не маскируясь, относительно легко попали на Красную площадь и более того, даже не в общей колоне демонстрантов, а в специально для этого дела подготовленной! Предположу, что в стране, в которой у милиции повседневным табельным оружием был только свиток, взаимодоверие между властями и народом было.
Итак, это самая невероятная история, в которой мне посчастливилось принять непосредственное участие началась 30 апреля 1976 года.  Виталик Кондратьев, измученный однообразием наших студенческих застолий, изъявил страстное желание, если не поучаствовать в первомайской демонстрации, то непременно лицезреть её непосредственно на Красной площади. Чудачества Кондрата для Паши Диденко давно уже стали образом жизни, поэтому предложение он принял «на автомате». У меня способность к критическому осмыслению возможных последствий, вероятно, была тогда серьёзно ослаблена либо «Badacsony», либо «Harslevelu» (марки венгерского белого сухого). В общем либо одно из этих двух, либо оба «венгерские» обстоятельства сразу, подтолкнули меня дать согласие на участие в этой авантюре.
Между прочим, участие в демонстрации на Красной площади, были событием из ряда чрезвычайных. Задолго до этого мероприятия, уполномоченные органы выбирали претендентов по критериям, к которым я имел весьма скромные соответствия, поэтому ими не интересовался и не претендовал. Те, кто соответствовал, выдвигались первичными партийными или комсомольскими организациями, после чего утверждались парткомами. Кроме того, что фамилии избранных вносились в список, они, ну, не зря же избранные, знали друг друга в лицо. Короче, инородные тела в своём избранном сообществе, распознавались и купировались мгновенно. 
Об этих процедурах мы кое-что знали, ведь философы же, но были убеждены, что любая теория это лишь «карта местности, но не сама местность». Поэтому, редко совпадая с практикой, грешит неучтенными возможностями, которые мы решили попытаться найти и использовать. 
Итак, 1 мая ровно в 5-30 утра, мы выдвинулись по направлению к Красной площади, предполагая, что в такую рань, там могли обитать только дворники, загулявшие редкие москвичи, и гости столицы. План был прост. Попасть на Красную площадь под видом загулявшихся москвичей и не дожидаясь, когда строгая милиция начнёт вежливо просить прохожих освободить пространство для предстоящего мероприятия, быстро найти на Красной площади густые заросли и затаиться в них. 
Что и говорить, план был хорош, не смущал даже тот факт, что зарослей на Красной площади – как на льдине в океане. Но верили, что-нибудь мы придумаем. Но, ни проверить на практике план, ни придумать что-нибудь для его корректировок нам не дала суровая действительность.   
Все станции метро, ближайшие к Красной площади, работали только на вход. Все подступы к цели на поверхности были плотно перекрыты милицейскими кордонами.
Это никак не отразилось на нашей решимости довести дело до конца. Мы затаились у метро Кропоткинская в ожидании шествия колоны МГУ. План «Б» прост был до гениальности: ненароком напроситься в колону демонстрантов философского факультета на основании своих в доску парней, волей случая оказавшихся на пути её следования, ну и не пропадать же случаю, согласившихся за компанию к ней присоединиться.
Встреча с нашими демонстрантами сопровождалась ликованием обеих сторон. Кондрат вовсю дурачился, а я фотографировал улыбающихся друзей и педагогов, пока они не скрылись за спинами людей, шедших на Красную площадь. А мы остались, так сказать, на исходной позиции один на один с проклятым вопросом «что делать!» Обижаться на кого-то за провал нашего плана было бессмысленно, мы прекрасно понимали, что, как говаривали чикагские гангстеры, ничего личного…
Однако на этом история не заканчивается. В Гоголевском сквере мы увидели знакомые девичьи лица. Ими оказались Алла и Оля, студентки с филологического факультета, знакомые нам по 5 корпусу общежития. Они пытались надувать воздушные шарики и это им не очень удавалось. К радости девушек, мы галантно предложили свои услуги. За этим занятием выяснили, что они являются участницами колонны, завершающей общую демонстрацию на Красной площади, отрепетированным многодневными тренировками, художественным представлением.
К сожалению, шарики нас не приближали к намеченной цели ни на йоту. Ещё бы! Многодневные тренировки…, художественное представление….  К тому же наши филологи были первокурсницами, такими же зелёными, как и мы. Максимум, чем они могли посодействовать нашей задумке, это искренне посочувствовать.
На наше счастье здесь же оказалась старшекурсница Нина, моя знакомая по танцевальному коллективу философского факультета. После нескольких фотоснимков на добрую память, Нина была посвящена в наши намерения, и оказалась авантюристкой не меньше нашего. Она запросто предложила втихую присоединиться к их группе. Нина раздобыла нам флажки, обязательный атрибут для финального выступления на Красной площади, показала, как ими нужно размахивать и наказала повторять исполняемые ею движения.
  И вот вход в метро. Мы, развеселившиеся от надежды на удачу, выглядели в общей массе весьма органично. Когда «счетовод» пересчитал количество людей в группе, то в ней оказался 31 участник из 30 по сценарию. Пауза затянулась. Но, мы все смотрелись настолько «спаянной многодневными тренировками единой командой», что «счетовод» не заметил подвоха. В конце концов, он весело махнул рукой, дескать, больше, это не меньше. Наверное, опасался «недовеса» больше, чем «перевеса», и распахнул нам врата к заветной цели.
Потом был восторг сопричастности с толпой демонстрантов на Манежной площади. С одной стороны моряки-речники (так они себя назвали), с другой, - мечта бедного студента, учащиеся кулинарного техникума, десертное отделение: торты и прочие приятные сладости. Не помню, почему такая счастливая встреча не имела как минимум дегустационного продолжения, могу лишь предположить, нас сдерживала джентльменская благодарность по отношению к тем, кто помог реализоваться нашим мечтам.
Были там ещё какие-то встречи, я фотографировал всех, и знакомых, и незнакомых, хотя, тогда те люди незнакомыми не казались. Там мы все были свои! В общем, все были в полном восторге от происходящего.
Но, вот мы на Красной площади! Колоны демонстрантов двигаются по размеченным на брусчатке указателям. Между колонами, спиной к мавзолею, замерла цепочка крепких мужчин в штатском со строгими лицами. И вот, под строгим взглядом этих безмолвных и неподвижных стражей социалистического порядка, Кондрат издаёт, самым дурашливым тембром своего голоса, вопль: «Иииии! – живой Брежнев!».  Но, небеса не рухнули, стражи даже не шелохнулись, сверля Кондрата строгими и неодобрительными взглядами. От выходки Кондрата стало ещё веселее, и когда требовалось, мы в восторге орали «Ура» и, повторяя действия нашей «учительницы» Нины, энергично размахивали флажками.   

***

Между 1-м и 9-м маем произошло событие, которое не тянет на приключение, но запомнилось благодаря весьма забавному казусу. Это самое событие имеет предысторию, поэтому придётся нам ненадолго вернуться в осень прошлого года.
В канун празднования разгрома фашистов под Москвой, нам, младшекурсникам философского факультета, устроили автобусную экскурсию по местам боевой славы. Само по себе мероприятие, конечно же было замечательным, хорошо продуманным и организованным, послужило спусковым крючком для раскрытия потаённых возможностей некоторых наших личностей, которые постфактум расцветили все последующие студенческие годы яркими, незабываемыми красками.
Начало этому будущему фейерверку дал Слава Ломакин с баяном. Кроме того, что был поразительно похож на В.И. Ленина, чем умело и интеллигентно пользовался, он ещё и великолепно играл на названном инструменте. Ко всему этому он обладал незаурядными качествами, как тогда называли таких людей, массовика - затейника.
В автобусе по дороге к монументам воинской славы мы по полной отрывались, горланя песни под баян. А на импровизированном чаепитии, этаком пикнике на обочине, как по мановению волшебной палочки родился танцевальный коллектив. Вдохновителем стала наша блистательная донская казачка и цыганка по совместительству, Аннушка Кичукова.
Под Славин аккомпанемент она затеяла цыганочку с выходом, да с таким заразительным, что не выйти к ней в пару у меня не было ни единого шанса. В этом дуэте мы поняли, что народные танцы наше общее увлечение, которым мы занимались не один год. Восторг встречи родственных душ, видимо, растворил наши психологические тормоза и мы, конечно же друг для друга стремились показать весь танцевальный опыт и умения, приобретённые ранее. И плясали мы так вдохновенно, что заразили танцами наших друзей,
некоторые из них изъявили желание влиться в только что рождённый танцевальный коллектив.
К весне первого курса у нас появился солидный репертуар и благодаря нашему бессменному руководителю аспирантке Зине Гафуровой мы с блеском выступили на университетском конкурсе. Собственно, выступали мы часто и с удовольствием. Поэтому предложение выступить на факультете в канун 9 мая, встретили с радостью и подошли к его подготовке творчески. Дружно решили порадовать ветеранов «ягодкой» и сыграть для них танцевальную постановку, как мы для себя её называли «Мальчики и девочки».
Сказать, что хореография этого танца была смелой, значит ничего не сказать. На её композицию прямое воздействие оказало знакомство с кубинскими танцами, наших друзей с острова свободы. Короче, «одно неосторожное движение, и ты уже отец!», как глубокомысленно подметил именно о таком искусстве танца М.М. Жванецкий.
Ветераны наше выступление восприняли мужественно, без валидола. Чувствовалось, что оно их слегка насторожило, поскольку ну, как-то не марксистко-ленинским духом повеяло. Но и сказать, что не понравилось, нельзя, иначе как объяснить, что нас даже не пожурили за столь откровенный эротизм.
Фотографировал нас моим аппаратом Валера Копытов, поэтому я увидел фрагменты нашего шоу со стороны лишь когда проявил плёнку. Предвкушая реакцию наших девушек на откровенный ракурс их обычно потаённых частей тел со стороны зрительного зала, показал им отпечатанные фотографии. Глядя на фото, девушки развеселились, раскраснелись и, наконец, Оля Власова оценила увиденное, обращаясь к своим подругам: «Девочки, а ничего босоножки смотрятся!». Как же прекрасны столпы женской мудрости – выше скромности только, не замутнённые пошлостью, искусство и красота! Видимо, ветераны отреагировали на наш молодецкий задор, руководствуясь теми же принципами.

9 мая 76

Этот поход на Истру задумывался, помимо естественных причин, ещё и как военно-патриотическая акция. Поясню, я на первом курсе имел глупость стать комсомольским активистом, отсюда и фабула этого похода.
Мы на неё внимание, прямо скажем, не очень-то обращали, но кое-какие действия по сценарию совершили. А именно, сфотографировались на торжественном построении в походном лагере и у памятника погибшим воинам, для последующего размещения снимков в стенгазете. Чтобы проникнуться пафосом мероприятия отказались брать с собой, удушив на корню протесты Кондрата, гитару и почти отказались от спиртного и сигарет. Почти, потому что 2 бутылки водки, это вообще ничего, так санитарно-гигиеническое средство в аптечке. А некоторый запас сигарет тайно прихватил с собой Копытыч. К тому времени, когда обнаружился факт контрабанды, мы были уже изрядно измучены отсутствием курева, поэтому, вместо возмущения, одаривали Валеру, вплоть до последней коллективно выкуренной сигареты, искренней братской любовью.   
Как только мы покинули цивилизацию, природа встретила нас широкой рекой с девственно дикими берегами на противоположной стороне.
- Нам надо туда – дружно подумали мы, что и подтвердили наперебой высказанным личными предпочтениями. Именно там, в глуши за рекой мы найдём отдохновение от людской суеты и обретём несколько дней вожделенной романтики.
И сразу же предприняли активные действия к поиску вариантов форсирования реки Истры. От идеи плота или понтонного моста мы с радостью отказались потому, что узрели невдалеке вполне удовлетворяющее нашим нуждам сооружение. Вот тут-то и случилось настоящее приключение.   
Перед нами гостеприимно разлёгся от берега до берега новёхонький то ли мост, то ли дамба. Шлагбаум нас не остановил, остановила, обалдевшая от нашей наглости, военизированная охрана. И обалдеть им было от чего. Суток не прошло после торжественного мероприятия, посвящённого открытию этого стратегического то ли моста, то ли дамбы, а проклятые империалисты уже забросили диверсионный отряд, с набитыми под завязку взрывчаткой, рюкзаками. (И это в деспотическом государстве, в котором за любой чих мимо линии партии, как сейчас трубят либералы, светило минимум чемодан - вокзал – Магадан!) Попугать арестом всё-таки попугали. Нас спасли отчасти студенческие билеты, которые без паспортов охрана не воспринимала за полноценное удостоверение личности, но главным спасением оказались далеко не диверсантская стать Коли Саркитова и дурашливое поведение Кондрата.
На другой берег реки нас не пропустили. Пришлось искать безлюдье на самом людном «нашем» берегу. Ну, это как заведено у рыбаков: самые рыбные места находятся на противоположном берегу реки. Это стало настолько аксиоматической истиной, что никого уже не удивляет, что соседи-рыбаки из деревень, расположенных на противоположных берегах, рыбачат на противоположном относительно собственного жилья прибрежье.
Сейчас невозможно вспомнить подробности, но искомое место для лагеря мы нашли в глухом лесу. Никаких признаков человеческого присутствия обнаружено не было. Глухомань, дружно решили мы и предались веселью во всё горло. 
При установке палатки один из колышков наткнулся на препятствие и наотрез отказался забиваться на вожделенную глубину. Казус был недвусмысленно расценён встречей с отголоском минувшей войны. Поскольку в нашей команде в армии не служили единицы, вернее единица, ну, ежели совсем конкретно, то это я. Но, даже у меня был опыт обращения даже с очень опасными артефактами тех грозных событий, то к раскопкам все приступили, можно сказать, со знанием дела.
Дело оказалось пустяковым. Колышек наткнулся на мерзлоту (и это 9 мая!), вечную, решили мы, но не расстроились. С собой у нас были двухместные спальные мешки, а это значит, что два брыкающихся во сне тела в замкнутом пространстве напрочь снимали проблему не то, что обледенения, но даже лёгкой зябкости. 
Умозрительные предположения оказались более чем верными. В мешках было тепло, тесно и до одури весело. О, дури для веселья у нас всегда было с лихвой, как по поводу, так и без! На этот раз повод у нас был. Такой большой двухлитровый пластмассовый повод для хранения воды. С лёгкой руки Кондрата он был назван ботлом и применён в извращённой форме, прямо противоположной заложенному в нём функционалу.
В абсолютной темноте один из нас с силой подбрасывал ботл вверх. Упругий брезент палатки сначала гасил инерцию взлетевшего ботла, а затем преобразовывался в разгонный механизм и, подобно катапульте придавал дополнительный импульс к скорости его свободного падения. Хоть пластик несравненно мягче метала, встреча жёсткого края ботла и родного костяка, слабо прикрытого мышечной массой и мягким пологом спального мешка, напрочь нивелировало эту разницу. Поэтому в тот момент для каждого из нас всё великолепие окружающего мира схлопнулось до единственного, но очень насущного желания - увернуться от встречи с ботлом.
Конечно, сейчас вспомнить реплики и шутки, которыми сопровождалось это дурачество уже невозможно. Припоминается, что их было не очень много. Все были заняты уворачиванием своих собственных уязвимостей от встречи с ботлом. Мы были вместе, но каждый сам за себя. Тут уж точно не до шуток! Больше запомнились глухие хлопки ботла, приглушённые поойкивания и лёгкое, но назойливое шуршание пытающихся залезть друг под друга тел.
В какой-то момент ситуация изменилась. Хаотические хлопки ботла вдруг упорядочились до размерности метронома. Коллективное шуршание тел прекратилось и в напряжённой тишине стали отчётливо слышны размерные хлопки ботла, неопределённые посапывания и тихая, но настойчивая «мышиная возня» одинокого, весьма тщедушного тельца.
Интрига была разрешена фирменным покряхтывающим смешком Алика Музыченко, который коротал время «боталии» в одном мешке с Кондратом. Он, нарушив порядок подбрасывания ботла вверх, стал просто долбить им Виталика, который изо всех сил пытался подкопаться под Алика, чтобы укрыться от сыплющихся на него ударов. Однако, это ему не удалось, так как развязка наступила раньше. Ну и понятно, брезент палатки и подпираемый снизу пласт «вечной» мерзлоты свели его потуги на нет.
Утром, обследовав окрестности, мы были «приятно» удивлены близостью деревни, скрытой от нашего взгляда высоким холмом. И были благодарны её жителям, которые, несомненно слышали наше веселье, но интеллигентно не помешали ему.
Соседство с деревней не очень помешало нам продолжить отрываться по полной, но уже, разве что в пол голоса. Такая, думаю, врождённая интеллигентность была вознаграждена примечательным событием, в которое поверить почти невозможно. В стоге сена мы устроили потасовку, в какой-то момент Саркитов заорал, чтобы прекратили возню, так как у его часов лопнул ремешок, и они соскользнули с руки в сено. Часы Коля нашел без особого труда, но причина конфуза оказалась иная, выскочила иголка, посредством которой ремешок крепится к ушкам часов. И тут потребовал от нас полной обездвиженности Саня Пронин. Пока мы пребывали в состоянии булыжников, Саша медленно, стебелёк к стебельку стал сортировать травинки. Делал это так долго, что лично у меня «позатекали» не только суставы, но и то, что в нормальном человеческом организме затечь не может в принципе. Но, мучения того стоили! Саша нашёл-таки иголку в стоге сена без магнита, имея в своём распоряжении лишь голые руки, горящее желанием сердце и трезвую голову! Невероятно, но как оказалось, что не только на старуху, но и на русскую народную поговорку бывает поруха.

***

Так мы простились с первым курсом, но не разъехались по своим городам и весям, а разбрелись по стройотрядам.
Каждый раз при упоминании о стройотряде, командиром которого был Женя Руфлядко, мне вспоминается рассказ Алика Музыченко о чудачествах незабвенного Кондрата. Яркий, запоминающийся рассказ плюс собственное воображение с годами трансформировались в как бы уже собственное переживание.
Женя в отряде был не просто командиром, он был опытным строителем, имевшим за своей спиной солидное прорабское прошлое. Короче, Женя знал теодолит! Это такая штука на треноге, представляющая из себя замысловатое нагромождение блестящих штуковин с ручками, которые нужно со знанием дела крутить, ну а без знания лучше вообще не трогать. Примерно так наши ребята восприняли сей необычный аппарат, когда Женя стал его устанавливать и настраивать, его технические знания и навыки возымели успех в глазах начинающих философов. Купаясь в волнах уважения своих сокурсников, он, как это обычно делают прорабы, степенно нагнулся и припал к окуляру теодолита. И в это же мгновение, минута славы накрылась медным…точнее гнуснейшей модуляцией голоса Кондрата: «Женя, там Красной Армии не видно?» (Наше поколение хорошо знало «Мальчиша-Кабальчиша» Аркадия Гайдара) 
У меня после первого курса был выбор, куда направить стопы своя, к какому из двух стойотрядов примкнуть. Либо в Финляндию строить АЭС, либо на БАМ, так сказать, приобщиться к эпохальному событию века по освоению бескрайних просторов нашей Родины. Я трезво оценил первый вариант как более чем проблематический, хотя и был зачислен в него дублёром, на случай если кто-нибудь из основного состава отряда откажется от поездки. Не слабая перспективка! 1976 год, выезд в капиталистическую страну на халяву! Было ясно без слов, что строительство будет носить исключительно символический характер, а экскурсий, встреч, так сказать, с капиталистической общественностью будет по максимуму. К тому же, какие-то местные деньги всё-таки дадут и в магазины пустят…. Кто ж в здравом уме бодуна откажется от такого счастья?
Второй вариант был более реалистичен и, к тому же территориально ближе к моей малой Родине, Советской Гавани, ох, как романтично!  Да и уж больно крутой состав отряда набирался, что окончательно определило мой выбор. Из нашего курса, счастливчиками кроме меня, утвердили в основной состав Колю Лебедева, Колю Пашкова и Сережу Сафронова. Счастливчиками, потому что был отбор, для нас «желторотиков» с особым подходом, но мы его, чёрт возьми, прошли! С командиром отряда Витей Аксючицем с первой встречи сложились приятельские отношения, которыми я дорожил в отряде и после. О нём до сих пор храню исключительно тёплые воспоминания. Даже простил политическое малодушие, когда, будучи кандидатом в президенты СССР, он передал свои голоса (естественно и мой против моей же воли) Горбачёву.
Но, прежде чем попасть в стройотряд нужно было сдать досрочно экзамены летней сессии. Досрочная сдача экзаменов! Этот праздник был привилегией и бесконечным студенческим счастьем. Привилегией, потому что далеко не каждый мог её получить, а счастьем, потому что экзамен как бы делился на две части. Сдал нормально в первой части и слава Богу. Не сдал, тоже не трагедия, есть время без проблем пересдать его со своей группой в обычном режиме.
Стать обладателем открепительного талона, если не изменяет память, так называлось письменное разрешение на досрочную сдачу экзамена, можно было, например, став бойцом ССО. Это мой случай, хотя были и другие подходы к получению заветного разрешения, благо факультетские начальники были нормальные сострадательные люди, а студенческие головы фонтанировали бесконечным количеством убедительных поводов, не принять которые наши замечательные преподаватели не могли в принципе.   
Вокруг этой формы сдачи экзаменов образовалась целая студенческая мифология. Из года в год студенческая братия рассказывала друг дружке феерические варианты почти клоунских ужимок, в результате которых в зачётке появлялась вожделенная оценка. Например, обладатели открепительных сбивались в стаю и начинали охоту на преподавателя. Нужно было выждать, когда преподаватель закончит свою работу и, уже расслабленный, типа, ну всё домой, домой! Вот тут-то и происходил налёт. Стая набрасывалась на труженика умственного труда, в момент, когда его ум был уже настроен на отдохновение от дневных трудов. Его голова загружалась столь основательными причинами немедленной сдачи экзамена, что у несчастного не находилось аргументов отвертеться. И вот, как только студенческие уши услышат преподавательское, что-то вроде: «Ну, ладно, только быстро!», всё дело сделано! Быстро, значит нужно убеждённо и долго говорить приблизительно по теме экзамена, в суть твоего бормотания никто в этот момент особенно вникать не будет. Но, это по рассказам моих собратьев.
Я же предпочитал сдавать досрочные экзамены без этакой экзотики. Просто приходил с утра и старался в числе первых пообщаться с преподавателем честно, на его и мою, так сказать, свежие головы. Однако последний экзамен по логике, так назывался экзаменуемый предмет, решил сдавать вместе с группой, для которой этот экзамен был первым в сессии. С группой в обычном режиме, потому что дата экзамена устраивала, и ещё из благодарности к моим одногруппникам. Без преувеличения, я был обязан им просветлением в решении задач по этому сложному для моего гуманитарного ума предмету.
  Теорию я освоил самостоятельно, а вот задачи моей нематематической голове давались с трудом. Таких патологических гуманитариев в группе оказалось несколько и группа, в едином порыве, самоорганизовалась на совместную подготовку к этому экзамену.
Совместная подготовка проводилась в одной из комнат нашего общежития с раздобытой где-то из его подвальных недр школьной доской. Не помню, как, но, проявив несвойственное мне желание выпячиваться, завладел местом у доски. Благо на это место больше никто не претендовал, и я всем за это благодарен. На протяжении самоподготовки рассказчик играл роль борзописца, фиксируя на доске варианты решения задач, которые надиктовывали мои друзья. В какое-то мгновение мне стали понятны алгоритмы их решений, и я стал даже обгонять подсказки из-за спины. И вдруг, о чудо, меня просветлило, да так ярко, что чуть было не поверил в высшие силы.
— Это диалектика, - скорее всего, если мне не изменяет память, объяснил обалдевшей от изумления публике Саша Филиппов, и поправив очки, добавил, - переход количества в качество. Закон! Знаете ли.
Все облегчённо закивали головами, пуще всех ваш рассказчик, потому что всё стало так ясно и понятно без всякой мистики. Была ещё одна причина, заставившая меня так бурно отреагировать на Сашины слова, я уверовал в свою готовность к экзамену.
Экзаменатором у нас был Меськов Валерий Сергеевич, с которым меня случайным образом связывала некоторая причина. И звали эту причину Надя Журавлёва. С её сестрой, Верой, я учился в одной группе. Ну и случилось так, что мы с Надей подружились. Даже сходили один раз в театр. К моему неудовольствию обсудить пьесу с ней не получилось. С этой симпатичной, милой девушкой оказалась очень трудно было настроиться на более-менее живое обсуждение не только спектакля, но и театра в целом, адептом коего она как бы являлась.
Меня подобные трудности в студенческой действительности не привлекали, поэтому, оставшись друзьями, наши отношения дальнейшего развития не получили. Но, возникли отношения другие. Не знаю каким образом, Надя устроилась секретарём на кафедру логики и там её заметил Валерий Сергеевич и очень крепко заметил. Думаю, именно эти обстоятельства плюс незначительная вольность, о которой чуть позже, дали ход событиям, которые разверзлись на экзаменационных «подмостках».
Вопросы в экзаменационном билете мне достались довольно лёгкие, а задача вообще труда не составляла. Я быстро подготовил план ответа и стал коротать время, ожидая вызова к экзаменационному столу. Не помню кто из собратьев обратился ко мне за помощью с решением задачи. Для меня было счастьем оказать ему услугу. И случилось так, что для кого-то ещё из нашей братии тоже оказалось счастьем, что есть тот, для которого было счастьем помогать всем. Вот за этим счастьем меня Меськов и застукал.
- Сергей Николаевич, прошу к столу, - глянув в мою зачётку, пригласил экзаменатор. Я до сих пор не знаю, как так произошло, что, зная предмет, запутался в теоретических вопросах, коими меня Валерий Сергеевич буквально завалил. Возможно, причина моей растерянности крылась в его целенаправленном напоре с целью запутать меня. Это лично моё предположение, поскольку его дальнейшие действия всё-таки свидетельствовали о предвзятости.
Я изо всех сил пытался выпутаться из сложной ситуации. Но, ничего не помогало ни попытка уйти в ответе на смежные темы, ни «метод Изоткина». Меськов крепко держал меня на крючке и, как мне показалось, получал от этого удовольствие. Я уже было подумал, не сказать ли ему, что у меня с Надей ничего не было, но не успел.
- Ну что ж, Сергей Николаевич, больше, чем удовлетворительно я вам поставить не могу - резюмировал он, даже не взглянув на решение мною задачи.
- А задача? – попытался я исправить положение, - Может быть дадите ещё парочку, я попробую решить, - добавил я, отчаянно пытаясь вытянуть на более высокую оценку.
- А зачем? – с явной иронией проговори он. – Задачи решать, как я убедился вы умеете, а вот с теорией подвёл вас, Сергей Николаевич математический склад ума. И влепил мне в зачётку тройку.
Мало того, что оскорбил меня ненавистной математикой, так ещё и тройку влепил! С этим я смириться никак не мог и пошёл на пересдачу.
Валерий Сергеевич остался верным себе и опять забомбил меня кучей неожиданных вопросов. Я отчаянно отбивался от них, трещал как сорока, почти не прерываясь даже на вдох и выдох. Всё было тщетно. Но, вероятно, из уважения к моей настойчивости преподаватель предложил мне испытать силы перед кафедральной комиссией. Для студента сдавать экзамен в такой форме было тем ещё испытанием. Но я на него решился. И мне повезло.
Экзамен на кафедре совпал с каким-то кафедральным переполохом. Валерия Сергеевича постоянно кто-то куда-то отвлекал и он, извинившись, прерывал экзамен и на не продолжительное время покидал кафедру. И эта чехарда продолжалась довольно долго. Наконец он сдался и предложил мне в его частые отлучки порешать логические задачки.
Каждый раз, когда он уходил, озадачив меня письменным заданием, ко мне «сбегалась» аспирантская братия, как бы, члены кафедральной комиссии, и наперебой решали мне его весьма замысловатые задачки. Я, заражённый их энтузиазмом, активно вставлял свои варианты решения задач в общий хор коллективного творчества, чем, видимо, и сыскал уважение моих старших собратьев, но больше всё-таки сосестёр. 
Наконец, Валерий Сергеевич, устав видеть мою довольную рожу при каждом возвещении на кафедру, сдался. Но, не до конца. Чего-то ему не хватало для решения поставить мне более уважаемую оценку. А не хватало ему Жени Мещерякова, секретаря комитета комсомола факультета, в котором я по дурости возглавлял «Комсомольский прожектор». Это своего рода должность главного редактора информационно-пропагандистского органа факультета по комсомольской части.
— Вот, товарищ секретарь Ваш подопечный претендует на более высокую оценку – озадачил он Женю, самим провидением, занесённым на кафедру. -   Как Вы думаете, достоин ли он её?
Неулыбчивый и вечно рассудительный Женя Мещеряков тут же дал положительную мне характеристику, улыбнулся мне и затем Меськову. Растопленный Жененой улыбкой Валерий Сергеевич поставил-таки мне вожделенную четвёрку, и я с лёгкой душой умчался покорять Сибирь.   
Мчались мы 15 часов до Благовещенска на ИЛ 18 с остановкой в Новосибирске и ещё два часа на Як42 из Благовещенска до Зеи. Запомнились столпообразные облака, которые самолётик старательно облетал, делая довольно крутые виражи. Глядя на такое облако из иллюминатора, создавалась иллюзия, что эти плотно скомпонованные «ватные» столбы упираются основанием в Землю, а вершиной теряются где-то в стратосфере.   
    В Зее у нас было 9 отрядов МГУ, размещённых общим лагерем на местном стадионе. В качестве рабочей одежды нам выдали списанное обмундирование гарнизона Кремля. Безо всякого умысла мы радостно облачились в гимнастёрки и кителя с сохранившимися знаками различия. За синие погоны с буквами ГБ местная молодёжь, ядром которой были бывшие зэки, коротавшие свой срок на «химии», дружно нас возненавидела. После нескольких неприятных эксцессов, наши «власти» заключили соглашение, согласно которому бойцы ССО имели право покидать территорию стадиона исключительно по производственной необходимости.  Ну, или что-то в этом роде.
Я в то время был на строительстве моста в деревне Кострома, 80 км. от китайской границы и меня это как бы не касалось.  А Сережа Сафронов подрабатывал художником-оформителем витрин в магазинах. Серега плевать хотел на все соглашения, подрывающее его право на свободу. Он, как я подозреваю единственный из нашей братии, познакомился с местными. Когда я вернулся из командировки, он предложил составить ему компанию. Я проникся Серегиным наплевательством, так что оба по гостям ходили, не маскируясь, при всех стройотрядовских регалиях. То, что за этим должно было последовать, однажды и произошло.
Местные заблокировали нас в девчачьей комнате на первом этаже общежития. Пока с Серегой обдумывали наши дальнейшие действия, распахнулось окно, и в проёме прорисовалась устрашающая длинноволосая фигура. Мускулистый торс фигуры прикрывала жилетка из овчины мехом наружу. Появление такой серьёзной опасности, обнулили наши планы на спасение. Шансов завершить этот вечер без синяков просто не было, вообще. Однако, случилось чудо. Я, услышав украинскую речь, заговорил на мове. Оказалось, спутники фигуры были родом из Украины. Так первый раз украинский язык не только спас нас с Серёгой от неминуемых неприятностей, но и поспособствовал установлению приятельских отношений. (Первый раз, потому что второй случится через год в Казахстане).
Серёжа настоял на разговоре с Аксючицем на предмет получения аванса для организации вечеринки с новыми знакомыми, ну, чтобы закрепить добрые отношения, так сказать. Витя информацию воспринял с пониманием, выдал аванс и закрыл глаза на нашу вечернюю отлучку. Всё получилось даже лучше, чем ожидалось, приятельские отношения переросли почти в дружбу. 
Но, вернёмся к колоритной фигуре в окне, ей оказался районный «атаман» местной молодёжи Федя, по профессии пожарник-парашютист, личность на полном серьёзе достойная восхищения. Отныне мы с Серёгой могли свободно перемещаться в стройотрядовской одежде на территории, подвластной контролю Федора.
Позже мы с Серегой приглашали Федю к нам на рабфак, но он отказался из любви к своей профессии. А, профессия у него была ещё та!
На одном из лесных пожаров группа центрального ТВ снимала фильм об их работе. Феде на шлем прикрепили камеру. В разгар работы, а стало быть, и съёмок, он отвлёкся, и его по касательной задело падающее горящее дерево. Удар был сильным и, если бы не посторонняя помощь товарищей, он, скорее всего бы погиб. Видеоряд, прерывающийся падающей камерой, полагаю в честь мужества Федора, вмонтировали в окончательный вариант киноленты. Об этом нам рассказал Федя и анонсировал показ фильма по ТВ в сентябре месяце. Я хорошо помню свои комментарии в телевизионной комнате общежития, которые предвосхищали события фильма, доселе никем не виденным. На фотографии Федя стоит рядом со мной и, если присмотреться, на нём надета та, упомянутая ранее, экзотическая жилетка.
Знакомство с таким авторитетом как Федя, придало нам смелости и некоторые, самые отшибленные из нашей философской братии, наверное, в пику нашим собратьям по университету из других отрядов, стали выставлять на всеобщее обозрение не только стройотрядовские регалии, но и аксессуары гэбешной формы. Ни минула чаша сия и рассказчика. По возвращении из командировки до конца отряда я работал на Зейской ГЭС в кителе с синими сержантскими погонами на плечах. И, удивительно, если в июне месяце такой «прикид» сопровождался ненавистными взглядами и более чем неприятными физическими последствиями, то в августе, даже мои синие сержантские погоны не мешали нормальному общению.   

       Были в нашем студенчестве не только весёлые истории, но и очень даже наоборот. Одна такая произошла в стройотряде на БАМе, и действительно была настолько наоборот, что могла закончиться трагедией. К тому же это моя сокровенная история, случилась без прямых свидетелей, поэтому надеюсь, вы поверите мне на слово. А решился я рассказать о ней из-за её уникальности, ведь эта история, так или иначе, переплетена с последующими событиями в моей жизни! До сих пор есть некая мистическая связь между местом, на котором разворачивались те далёкие события, и местом, где живу в настоящее время.
Итак, началась эта история в деревне Кострома, между железнодорожным посёлком Тыгда и городом Зея. Из бойцов нашего отряда была сформирована десантная бригада из пяти человек для достраивания моста через реку Ольгокан. Как я попал в эту, в принципе очень престижную бригаду? Думаю, по случаю.
  За несколько лет до МГУ я умудрился, при падении на заснеженной улице в Жёлтых Водах неудачно опереться ладонью правой руки на осколки разбитой стеклянной бутылки. Порез оказался глубоким и очень болезненным. До заживления берёг руку и, возможно, поэтому поздно обнаружился уже вживлённый осколок стекла. Длинный тонкий трёхгранный осколок расположился в ладони так, что блокировал сустав мизинца. И это, надо сказать создавало массу проблем.
Одно время край стекла проколол кожу и стыдливо выглядывал из ранки, как бы демонстрируя свою зловредность. Сестра пыталась вытащить его ногтями, но безрезультатно. Как потом оказалось, почти по центру осколка грани были слегка смещены по оси относительно друг друга. Поэтому добрые потуги моей сестрички оказались всуе. Вскоре осколок окончательно «врос» в ладонь и начал ещё с большим остервенением мне докучать. В течении последующих лет осколок развернулся в ладони на 90 градусов из параллельного положения относительно сустава в
перпендикулярное.
Естественно, я неоднократно пытался решить эту проблему. Несколько раз показывался врачу в городе с просьбой удалить его. Каждый раз рентген «не находил» инородного тела, на том и получал отказ. В МГУ рентген оказался таким же слепым, как и в Жёлтых Водах. Однако, врач отнёсся к моим жалобам белее интеллигентно, не стал «уличать» в симуляции, а подбодрил тем, что поставил в пример наших отцов, которые тридцать лет носят в своём теле осколки. В общем, мягко подвёл меня к идее смириться с участью.
Смирения мне хватило только до Зеи. На первую же лопату моя ладонь ответила колющей болью. Эти неудобства плюс недоуменные взгляды друзей на «немотивированные» остановки в работе переполнили чашу терпения. К счастью, у нас в отряде был Док! Студент медик, как и моя будущая супруга, были призваны тенью Гиппократа лечить бесконечные ссадины и порезы стройотрядовских обалдуев.
Наш Док оказался ещё и невызревшим хирургом. Почему невызревшим? Потому, что зрелые, к которым я обращался на протяжении нескольких лет не брались оперировать на суставе, опасаясь последствий. Незрелому все эти опасения были по барабану!
- Обезболивающих у меня нет, - заявил он, - если будешь терпеть, то начнём.
А у меня, что был выбор? Наскоро осмотрев место операции, основанием которого был не ненавистный рентгеновский снимок, а личные указания указательным пальцем левой руки.
- Скальпелем резать не будем, очень толстый шрам останется как бы общаясь сам с собой, пробормотал он. Он посмотрел мне в глаза, как бы проверяя мою решимость и резюмировал: «Бритвой будет в самый раз! И красиво, и заживёт быстрее». Мне ничего не оставалось, кроме как попросить вату с нашатырным спиртом. И что удивительно, глядя на тяжёлые капли крови, падающие на пол, нюхал вату с нашатырём и, не чувствуя резкого запаха, наслаждался его «ароматом».
Конечно, удовольствия от этого действа было мало. Когда Док делал надрез, затем расширял его я не дёргался, не орал и даже не упал в обморок, как неоднократно делал в подобных ситуациях. И был вознаграждён.
- Я сейчас вожу бритвой по ране, что ты чувствуешь? – прямо-таки сияя от торжества спросил Док.   
- Чувствую, что сейчас рухну в обморок
- Да я не том, - всё также торжественно оборвал он, - ты чувствуешь, как я бритвой вожу по ране? Я ничего не чувствовал, так и сказал ему.
— Это я бритвой по стеклу вожу – опять же торжественно провозгласил он. Вот тут-то я понял его восторг. Это же был пусть мелковатый де факто, но лично для него профессиональный подвиг.  Ведь со слов малоизвестного человека, взять на себя ответственность за непростую, в смысле возможных последствий, операцию, это шаг к высокому профессиональному мастерству. А для себя я понял, что теперь не будет косых взглядов моих друзей на то, как иногда у меня выпадал инструмент из руки и я корчился от боли.
Весть о моём принудительном героизме была воспринята в отряде как самый что ни на есть самый настоящий героизм. Когда на вопрос Сережи Сафронова рассказал о подробностях операции, пожалел, что выбросил вату с нашатырём. Ему бы пригодилась. В общем, человек, которому без обезболивающих резали ладонь лезвием безопасной бритвы и затем выковыривали стекло обычными ножницами, скажем, стал заметным. Скорее всего именно по этой причине меня и взяли в бригаду, затем Аксючиц выбрал именно меня красить в одиночестве уже постоянный мост, и комиссар отряда Серёжа Никитин предложил мне войти с ним в команду четырёх для разведки гостиницы и ресторана в Благовещенске перед прибытием туда всего отряда. Но об этом немного далее. 
А пока мы ехали по раздолбанной дороге на рейсовом автобусе ПАЗ. Автобус так болтало на бесконечных ухабах, что я, сидя на переднем пассажирском сидении, сначала увидел, катящееся в свободном качении колесо, а затем уже сообразил, что это же наш правый передний аксессуар пошёл на обгон автобуса. Пассажиры вообще ничего не заметили, лишь почувствовали не очень мягкую остановку накренившегося на бок ПАЗика.
Не удержусь от пары слов о дороге. Это была единственная дорога, по которой доставлялись грузы из Тыгды в Зею, если не считать навигацию по реке. Дорога была отсыпана чистейшим песком без гравия, поэтому её бесконечно размывало дождями и грунтовыми водами. Добывали песок в карьере, где-то посредине между Зеей и Тыгдой, и развозили его по дороге двадцати пяти тонными БелАЗами. Ежедневно по ней курсировало несколько грейдеров. И это делало дорогу более-менее проходимой для автотранспорта, но лучше по ней было бы передвигаться на вертолёте. Бедные наши груженные лесом МАЗы и КрАЗы были задолго слышны наблюдателю по надсадному гулу моторов и запаху горелого масла, прежде чем оказывались в поле видимости. И только не менее груженные японские Кумацу и немецкие Магирусы проносились мимо со свистом Аги.   
Кострома, представляла собой вымирающую деревню. Многие добротные дома были просто брошены и приставляли собой ирреальное зрелище. Около десятка участков, обнесённых заборами, были густо заросшие высокой, по грудь, травой без единой тропинки. И в центре этого сплошного «зелёного ковра», красовались вполне жилые, на сторонний взгляд, дома и хозяйские постройки. Первое время это зрелище подвеивало жутковатыми мотивами.
Жителей в деревне осталось не много, по пальцам перечесть. Китаец, доктор Ван, потому что выращивал, исключительно в медицинских целях, опиумный мак. Одноногий Костя охотник, о нём поведаю дальше. «Золотоискатель» и штатный пастух приват-доцент Дима с мамой. Так мы прозвали этого неуёмного голубоглазого романтика за способность говорить много, связно, но ни о чём. Орочёнка Мария и её квартирантка Валентина. Все эти люди были в возрасте за пятьдесят. 
    Через три-четыре дня ударной работы, ранее заготовленный строительный материал израсходовался, а поскольку его стабильную поставку по разбитым дорогам наладить было нельзя, у нас начались простои.
В один из таких простоев, бригадир, аспирант первого года обучения Толя, даровал нам полную свободу времяпровождения до отбоя. Сей гуманный акт, объявленный на мосту, прямо на рабочем месте, был воспринят с восторгом и с не меньшим восторгом исполнен.
Аспирант третьего года обучения Костя Кандырин,    заядлый рыбак, никогда не расстававшийся с «джентльменским» набором снастей, тут же ушёл рыбачить на озеро, хорошо видное с нашего моста. Остальные тоже куда-то растворились. Я же решил просто прогуляться по тайге. Для меня, выросшего в украинской степи, красоты русского леса открыл Юра Агапов в подмосковном стройотряде. Там же я усвоил, что в лесу чувствуешь себя уверенно, если при тебе есть какое-нибудь оружие.
Поэтому я наведался в лагерь и, раздобыв на кухне большой кухонный нож, вернулся на мост. (Забегая вперёд, скажу, что упомянул о ноже лишь для пояснения, что между распоряжением бригадира и его исполнением у меня было короткая заминка, которой вполне хватило, чтобы созрели те события, о которых я и начинаю рассказ).
Конечно, в тайгу можно было попасть и более простым путём, например, как Костя Кандырин, по дороге к таёжному озеру, вот тебе и тайга. Но, меня всегда влекло не туда, где легко, а туда, где приключения. А они мне виделись в тайге за рекой, и добраться до неё я решил не по дороге через мост, как это делают нормальные люди, а напрямую через «заливной луг». Расстояние до первых таёжных зарослей, визуально около километра меня не пугали.
Что такое марь, я тогда ещё не знал. А вот узнал, чем она является, с первых же шагов по, как мне представлялось, «заливному лугу». Буквально в двух шагах от насыпи моста провалился в болото и зачерпнул полные сапоги воды. Марь, оказалась заболоченным пространством, расположенным по обе стороны реки, метров по 300 – 400 в каждую сторону. Состояло это «болото» из топкого ила и твёрдых кочек, поросших густой травой. Марь, усеянная плотно стоящими друг к другу кочками, создавала иллюзию мягкого зелёного коврика.
Так закончилось мое первое знакомство с тайгой. Забравшись на насыпь моста, я снял сапог и, едва успев вылить из него воду, столкнулся нос к носу со сварщиком Костей, приданным нашей бригаде из местной строительной конторы. Это был примерно моего роста мужчина шарообразного телосложения. Ружье в его огромном кулаке казалось игрушечным. Потрясая им перед моим носом, он прокричал какие-то угрозы, из чего я понял, что кто-то из нашей студенческой братии нарушил местный закон, «закон Тайги!» и сейчас эта гора жира будет кого-то из нас наказывать.
Пока я «переваривал» сказанное, Костя, довольно шустро для своей массивности, поднялся наверх насыпи моста и дважды выстрелил из ружья. Выстрелы привели меня в чувство и я, как был в одном сапоге, последовал за ним. По тому, куда было направлено ружьё, и в какую сторону он грозил кулаком, понял, что нарушителем оказался Костя Кондырин. Сварщик, увидев, что я поднялся вслед за ним, решил преподать мне урок устрашения. Со словами, что за такие дела, у них, в тайге, голову отстреливают, переломил ружьё, как если бы хотел его перезарядить.
Будет добивать Костю, подумал я и, чтобы воспрепятствовать этому, машинально поднял с насыпи камень, зажал его в кулаке, и в каком-то сомнамбулическом состоянии, двинулся видимо убивать толстяка с ружьём. Толстяк, отреагировал молниеносно, увидев, что у чудака с камнем в руке сорвало крышу, не стал ждать развязки. Сначала, примирительно попытался меня остановить, дескать, стрелял всего лишь утиной дробью. Поняв, что эта информация для меня ничего не значит, он быстро спустился с насыпи и, оседлав карликовый для своей комплекции «Ковровец», умчался как бесформенный мешок, под которым едва угадывались контуры мотоцикла.
Мне трудно сейчас передать словами, то ощущение ирреальности, которое внезапно накрыло меня с головой. Это мерзкое состояние длилось не долго, мысль о том, что нужно спасать Костю, вернула меня к необходимости действовать. Быстро надев второй сапог, я помчался к таёжному озеру, прыгая с кочки на кочку, прямо по мари. Мысль о том, что на озере найду пустую лодку, сводила меня с ума. Хорошо, что не было возможности поднять голову и проверить, насколько эта страшная мысль соответствовала действительности, поскольку всё внимание поглощала бешеная скачка по кочкам. Не всегда удавалось попасть ногой в центр кочки и удержаться на ней. Многократно, то правый, то левый сапог соскальзывал и зарывался в илистое дно, но вздымая тучи брызг, мне каким-то чудом удавалось удерживаться на ногах.
 Забег по мари прекратился так же молниеносно, как и начался.
 – Серега, ты, что несёшься как олень? - услышал я спокойный голос Кости Кондырина и остановился в нескольких метрах от того, что можно условно назвать берегом озера. Поднял глаза и увидел улыбающегося Костю, уютно расположившегося в чужой надувной лодке. Вместо облегчения от несбывшегося страшного прогноза, меня обуяла ярость.
- Ты, что, блин, в тебя стреляют, а ты улыбаешься? – едва сдерживая себя, чтобы не сорваться, выпалил я. Мне действительно приходилось сдерживать себя, мало ли, сегодня с этим улыбающимся лысым идиотом «на ты», а завтра он будет у тебя вести семинары или даже принимать экзамены.
Костя быстро ухватил суть проблемы. Как оказалось, он хорошо знал «закон тайги» и прекрасно понимал, что нужно делать в этой ситуации. В Архангельской области, откуда был родом, он получил богатый опыт общения с таёжной братвой.
- Нужно сейчас же пойти к местным и выяснить отношения – решительно заявил он.
От мысли, что щуплый, на голову ниже меня, Костя составит компанию для выяснения отношений с тремя бугаями, мягко сказать, в восторг меня не привели.
- Если мы сейчас же не пойдём к ним и не закроем вопрос, местные нас перестанут уважать, а это может закончиться для нас не очень хорошо, - отрезал Костя.
Ну, коли надо! Кулачный боец из меня был никакой, а вот с палкой в руках я «с удовольствием справлюсь с троими, а разозлить - и с восьмя». Поэтому, я отыскал подходящий дрын и изложил Косте свой план. Дрын я оставлю у калитки и в дом Кости-охотника войдём с пустыми руками, но, если дело дойдёт до драки, организованно отступаем к калитке, а там, с дрыном будем уже стоять до конца!
Костя хохотнул, хитро посмотрел на меня, но план одобрил. Всё шло как мы задумали, до того самого момента, как переступили порог в дом Кости-охотника. В комнате за накрытым столом отмечала удачную ночную охоту компания из четырёх человек. Хозяин дома, Костя-охотник, Костя-сварщик, оператор передвижной электростанции Вася Просвиров и какой-то начальник из стройконторы.
При нашем появлении, компания взорвалась неподдельным восторгом и гостеприимно усадила Костю и меня за стол. Костя-сварщик по-простецки разъяснил нам суть «закона тайги», и резюмировал, что действовал по отношению к нам, нарушителям, правильно. Если кратко, то суть этого закона сводится к простой формуле: не твоё, не бери! Исключением из него являются охотничьи избушки в глухой тайге. В них, как правило, хранится сухой запас дров, спички, или кресало с сухим мхом, какие-нибудь крупы или консервы. Любой путник может найти приют в этой избушке и попользоваться находящимися в ней припасами. Но, уходя из неё, обязан пополнить запас дров для просушки и оставить что-то своё. Если у тебя ничего ценного нет, должен оставить, хотя бы, например, шапку. Поверие гласит, что именно оставленная тобой шапка станет той жизненно необходимой вещью, которая кому-то сохранит жизнь. Если ты ничего своего не оставил, то обрёк кого-то на смерть, стало быть, сам достоин смерти!   
Костя Кондырин принёс свои извинения за своевольное пользование лодкой и объяснил, что знает этот закон, и согласно ему собирался после рыбалки поблагодарить её хозяина, поделившись уловом. Разговор набирал обороты, и вместе с ним росла взаимная симпатия. Ещё более поднял градус дружелюбия, Костя Кондырин объявив, что Серега Затолока принёс в дар хозяину гостеприимного дома хорошо просушенный дрын для растопки печи и с иронией поведал мой план предполагаемых боевых действий. Почему-то это всем понравилось, и посиделки обернулись для меня неожиданно большой удачей.
Хозяин дома, одноногий Костя объявил, что сделает из меня охотника! Не откладывая дело в долгий ящик договорились, что на первом же простое на стойке он снарядит меня всем необходимым для охоты и даст инструкции, как добыть козла, то бишь косулю.
Сам Костя со мной в тайгу пойти не мог. Во время войны он потерял ногу и послевоенную жизнь охотился на протезе. В 1959 году его поощрили поездкой в Москву на ВДНХ как лучшего охотника Амурской области. Он постеснялся своей инвалидности и не поехал.
И вот настал тот день, когда я должен был стать охотником. Одноногий Костя снарядил меня прорезиненным плащом, сапогами, ружьём и патронами. Давая мне подробные разъяснения куда идти, как выслеживать косулю и пр. он рассказал мне забавную историю из серии зверь на ловца бежит. Зимой в сени его хаты забрался медведь. Костя удостоверился по повадкам и запаху зверя, что за входной дверью действительно находится медведь-шатун. Зимой он очень опасен, поэтому если таковой появляется в близости человеческого жилья, его отстреливают. Костя снял со стены, всегда заряженное ружье, и выстрелил дуплетом в медведя прямо через запертую дверь. Медведь зарычал от боли, и было слышно, как он покинул сени. Ночью идти искать подранка медведя-шатуна – верх безумия. С рассветом Костя, настроившись на длительный поиск раненого зверя, вышел из дома, и тут же увидел на своём огороде околевшего медведя.
Дверь так и осталась простреленной, Костя специально рассказал эту историю и показал мне для наглядности силу картечи, которой были снаряжены патроны. После чего, растолковал мне технику и особенности охоты на козла. Нужно было найти укромное место, с которого хорошо просматривались подходы животных к водопою, затаиться и, выждав подходящий момент, добыть козла.
В общем, наука, невесть какая, резюмировал я, отправляясь на первую в своей жизни охоту. Любование красотами таёжной речушки перемежёвывались с оптимистическими прогнозами относительно количества добытых козлов. Чем дальше в лес, тем больше меня стало волновать второе. Уж было начал сетовать, что и патронов маловато, да и пулемёт был бы в этой ситуации сподручней, как вдруг нашёл подходящее по описанию место, на языке охотников, засидку.
Согласно инструкции быстро оборудовал огневую позицию, и затаился.  Таился минут двадцать, потом стала досаждать летучая братия разнокалиберных кровососов. Сначала я просто отмахивался от них, потом закурил, когда это не помогло, поднялся на ноги и быстро переменил место «засидки». За третьим или четвёртым повторением этих манёвров, решил, что сегодня на козлов клёва нет, а поскольку начало темнеть, отправился обратно в деревню.
У Кости–охотника в гостях был Вася Просвиров, выслушав мои охотничьи похождения, они сначала посмеялись, а потом, задали мне словесную трёпку, из которой я вынес для себя, что охота впустую, это когда цивилизованный городской козёл охотится на дикого. Затем, несколько подобрев, растолковали, что козёл на водопой выходит в сумерках. Однако перед тем, как выйти на марь он час-полтора наблюдает, нет ли опасности. Опасностью для него являются запахи и двигающиеся объекты. Чтобы добыть козла, его нужно перехитрить. Занять позицию за два-три часа до сумерек и затаиться, буквально стать как камень.
Мне стала понятна причина моей неудачной первой охоты. Она была в нашем разночтении понятия «затаиться». Собственно, не в самом его понимании, а в том, насколько долго нужно было томиться в этом состоянии.
Урок я усвоил и уверил в этом всех, и не только посвящённых в эту авантюру людей, настолько, что местная жительница Мария пообещала приготовить добытую мной козлятину по своему национальному рецепту, по орочёнски.  Таким образом, следующий мой поход за козлом был уже не просто случайной выходкой, а знаковым событием, переживаемым всей Костромой!
Испытывая одновременно и гордость, и ответственность отправился я во вторую козлиную экспедицию. На сей раз путь лежал в так называемый мокрый угол, на восток по течению реки Ольгакан. В этом направлении первое человеческое жильё находилось не менее чем за пятьсот километров. Вот это романтика!
Дорога сначала шла мимо уже знакомого нам таёжного озера и ныряла в дремучую тайгу. Высоченные сосны завораживали фантастическими изломами своих ветвей и наростов. (Уверен, при этих строках Коля Лебедев не раз ностальгически вздохнёт, вспоминая многообразие и изысканность их форм.) В их хитросплетениях угадывались различные фигуры, фантазирование над которыми делали дорогу лёгкой и интересной. Километров через пять-шесть тропа вывела меня на брод через Ольгакан.
Переправившись на другую сторону реки, я обнаружил тропу, аккуратно протоптанную по границе между опушкой тайги и марью. Высокая трава была раздвинута по сторонам, как если бы по этому месту прокатили большой шар. Должно быть, женщины за ягодами ходили и корзинками в руках так экзотично примяли траву, подумал я, и продолжил свой путь. Примерно через пару часов ходьбы, я услышал рядом с собой глухой рык. Как экзотично зарычала грязь под сапогом, удивился я. Как будто и не грязь вовсе, вдогонку скользнула мысль! И мгновение спустя, уже с дрожью, - а если не грязь, то кто?
Разгадывать «ребус» не хотелось. Стало как-то неуютно в этой чуждой для меня среде. Появилось малодушное желание повернуть обратно, но я его быстро придушил. Протопать по тайге десяток километров, чтобы удрать, испугавшись какой-то грязи? Мужик я или не мужик, в конце концов? Мужик, - резюмировал я, окончательно додушив жалкие попискивания изнутри.
- Ну-ну, - еле слышно ответило придушенное, и ехидненько добавило, дескать, оно меня предупредило, и этим снимает с себя ответственность за ох какие, последствия. Конечно, я пропустил мимо ушей эти стенания, однако дальше идти уже не хотелось. На счастье через каких-то сто-двести метров моему взору открылся сказочный пейзаж. Марь полукругом далеко отодвинула тайгу от реки, образовав довольно большую поляну, в центре которой, как сказочный островок, красовались несколько высоких деревьев, красиво окаймлённых густым кустарником.
Забравшись внутрь этого островка растительности, я нашёл правильно спиленный пенёк и по обе стороны от него рогатины из обрезанного кустарника. Это была, чья-то охотничья засидка! Стало быть, удача и счастливый шанс вернуться домой с добычей! Я удобно уселся на пне и немного потренировался, перекладывая ружьё с одной рогатины на другую. Убедившись, что делаю всё правильно и бесшумно, замер в ожидании дичи.
Что значит замер на двадцати пятиградусной жаре в прорезиненном плаще с капюшоном на голове! Но, я терпел, терпел жару, терпел комаров и их многочисленных родственников, лишь изредка осторожно шевелил рукой, отгоняя самых наглых. Где-то спустя какое-то время моя самоотверженность была вознаграждена, я дождался! Нет, я не увидел выходящего на водопой козла. Я услышал, и то, кого я услышал, сделало ситуацию в высшей степени неопределённой. А именно, кто из нас двоих станет добычей?
Ошибиться было невозможно, медвежий рёв, думаю, многим, как и мне, хорошо знаком по зоопарку. И зарычал медведь именно оттуда, где я услышал рык «грязи» под сапогом. Рёв медведя в тайге слышен в радиусе 10 километров, естественно все козлы разбежались. Об охоте на них можно было забыть. Нужно было готовиться к такой охоте, к которой меня не инструктировали.
Неожиданно и не к месту вспомнился случай, произошедший в районе несколькими днями ранее. Поисковая группа нашла тела пропавших охотников, отца и двух сыновей, погибших в схватке с медведем. И, подленько, с холодком между лопатками, вспомнились слова, которыми рассказчик завершил этот страшный рассказ: «От медведя бесполезно бежать, он бегает быстрее, от медведя бесполезно спасаться в воде, он быстрее плавает, и на дереве от него спасения нет, он лучше по деревьям лазает».
То, что я нашёл в себе силы остаться человеком, геройства не было. Все нормальные люди в ситуации с одним единственным выбором, приходят к мысли, что бояться уже бессмысленно. Да, страшно было, но и была решимость не стать добычей. Последнее подтолкнуло меня к идее основательно подготовиться к неизбежной схватке.
У меня было четыре заряда, два патрона были снаряжены самодельными жаканами, балабонками, на местном слэнге, и два – картечью. Пока было время, нужно было научиться быстро и безошибочно перезаряжать ружьё. Около часа я занимался тем, что переламывал ружьё, вынимал и вставлял в него патроны. Наконец у меня это стало получаться более-менее сносно. И только после этого окончательно определился с планом, как противостоять зверю.
При таком небольшом расстоянии, между нами, медведь обязательно почувствует ненавистный ему сигаретный дым, и выйдет из тайги на огонёк. Я планировал подпустить его метров на тридцать и прицельно выстрелить последовательно из двух стволов. Именно последовательно, а не дуплетом, второе меня пугало возможным разбросом пуль. После чего быстро перезарядить ружье картечью, и, наверное, уже в упор расстрелять его дуплетом.
Первую сигарету выкурил с опаской, ожидая с дрожью в коленях, что вот — вот… Выкурил ещё одну, уже без дрожи, и тоже ничего не последовало. Однозначно, либо мой прогноз оказался неверным, либо медведь попался курящий. Однако это не отменяло опасности, а мой ошибочный прогноз повадок зверя, делал ситуацию ещё более непредсказуемой. Нужен был новый план. Из всего, что я знал об охоте, выудилась единственная идея, чтобы выманить медведя из тайги, громко наорать ему всяческих непристойностей. Но она тут же обесценилась мыслью, вдруг медведь окажется не только курящим, но ещё хитрым и обидчивым. Затаится вместо нападения! А затаиваться он умеет, ему не привыкать в отличие от… В общем, нового плана у меня не сложилось и не имея оного я просто продолжил упражнения с ружьём.
Вопреки моим ожиданиям, ситуация разрешилась сама собой, до банальности просто. Медведь просто ушёл. Недовольно коротко рыкнул и стал удаляться в тайгу. Интересно было слушать поступь медведя в тайге. Тяжёлые гулкие шаги в ритме метронома и сплошной треск валежника, как если бы по тайге катили большой каток. Постепенно шум стал стихать, и я понял, что медведь ушёл. Путь домой был, как бы открыт, но был ли он открыт на самом деле? Вдруг там был не один медведь, вдруг их там целое стадо! Я решил не проверять это предположение опытным путём и просто подождать. Во время ожидания, продолжил экзерсисы с ружьём, и довёл бы навыки до виртуозности, если б не солнце. Оно несправедливо быстро село за горизонт и стали опускаться сумерки.
Опасное место нужно было пройти засветло, это было настолько очевидно, что малодушные мыслишки подождать ещё, уже не имели решающего значения. И вот, всё-таки после некоторых колебаний, я заставил себя отправиться в обратный путь. Напряжение достигло предела, когда поравнялся с местом, где услышал рык «грязи». Обходил это место с ружьём наизготовку как можно дальше от опушки, насколько позволяла этому марь. Из тайги никто на меня не набросился, я успокоился, вернулся на тропу и зашагал домой. В глубоких сумерках преодолел брод через реку и на таёжную дорогу вышел уже в ночной темноте. Вскоре взошла яркая полная луна и щедро осыпала тайгу прохладным серебром.
Это поистине было завораживающее зрелище. К часу ночи мошка угомонилась, сама собой отпала необходимость борьбы с летающей гнусностью. О это было великолепно! Свобода от кровососущей мерзости придала прогулке по залитой лунным светом тайге дополнительную прелесть, и шаг за шагом, любуясь сказочными пейзажами, я абсолютно успокоился. Руки перестали дрожать, прочитав вслух несколько строчек какого-то стихотворения, убедился, что голос звучит ровно. Мне ни в коем случае нельзя было рассказывать ребятам о встрече с медведем. Друзья, друзьями, но пять мужиков на отшибе цивилизации должны были как-то разнообразить монотонность уединённого бытия. Стоит рассказать им о случившемся и непременно стану объектом для шуток. А кличку «медвежатник» пришьют крепко и надолго.
К трём часам ночи я, наконец, добрался до нашей избы. Осторожно вошёл в сени и тихо открыл внутреннюю дверь. Комната была слабо освещена керосиновой лампой и, при её тусклом свете к великому удивлению увидел бодрствующих парней, с интересом глядящих на меня.
- Серега, ты, что такой бледный, случилось ли что? – обеспокоенно спросил Костя Кондырин. Неожиданное бодрствование ребят и участливый голос Кости, неожиданно для меня, заметившего в полутьме цвет моего лица, просто расплавили моё прежнее намерение молчать. Похоже, как в детстве, когда приходишь домой расстроенный до слёз и мама, как бы, не замечая твоего состояния, ласково спрашивает, «Случилось ли что, сыночек?» И как-то сам по себе язык развязывается, вопреки намерению промолчать.
В общем, на следующее утро я проснулся «медвежатником». Благо и этот день у нас был простойным. Поэтому терпеть насмешки мне пришлось только до обеда.
К этому времени строительная контора сменила в нашей бригаде сварщика. Вы будете смеяться, старого сварщика Костю, заменили на нового сварщика Костю. Новый Костя был победителем конкурса молодых сварщиков на Зейской ГЭС.
Костя сварщик каким-то непостижимым для меня образом, догадался, что я собираюсь в тайгу с инспекцией по поводу, а был ли там медведь вообще? И предложил, к моей радости, себя в компанию. Вместе с ним заглянули к Косте охотнику, изложили ему суть дела. Тот согласился экипировать нас в поход для поисков улик на медведя. Когда подготовка была закончена, Костя сварщик возмутился отсутствием в экипировке охотничьих ножей. Навсегда запомнилось смущение старого охотника на возмущение молодого, дескать, как же ты отправил в тайгу пацана без ножа. Оказалось нож для охотника является чуть ли не самым важным оружием в тайге.
Медведь не нападает как собака, он перед нападением становится на задние лапы и обрушивается на жертву, подминая её под себя. В момент, когда медведь стоит на задних лапах, охотник вспарывает ему живот. Зверь переключается на свои вываливающиеся внутренности, и охотник спасается. Ну, вот так кроваво мне объяснили.
Войдя в тайгу, Костя спросил, пристреляно ли моё ружьё, я ответил отрицательно. Мне доверили оружие под честное слово, что не буду стрелять из него без причины. Нарушить данное мной слово я не мог, издержки воспитания, знаете ли. Костя посмотрел на меня как на конченного придурка, проверил выстрелом своё ружьё, и только после этого мы продолжили путь.
Как только переправились через реку, и вышли на знакомую мне тропу, Костя забеспокоился.
- Серега, ты знаешь, кто протоптал эту дорожку, - спросил он. Я ответил, как подумалось об этом вчера, дескать, женщины, ягоды, корзинки. Он усмехнулся и съехидничал по поводу моей сообразительности и наблюдательности.
- Много ли ты тут женщин видел?
- Мало ли, приезжали откуда-то, - парировал я.
- Ладно, давай по-другому, - продолжил он. – Сравни размер своей ступни с отпечатком подошвы «сапога женщины», - усмехнулся он. Моя нога не просто поместилась внутри следа, она едва смогла покрыть две трети его размера.
- Поздравляю, - засмеялся Костя, - ты шёл по медвежьей тропе.
Особого изумления у меня это не вызвало, какая разница по чьему следу идти, главное, был ли тут вчера тот, кто проложил эту тропу. Слегка подшучивая, друг над другом, мы подошли к месту, где я услышал рык. Свернули с тропы и стали продираться через густой подлесок в тайгу. Едва преодолев это препятствие, мы очутились на большой голубичной поляне, щедро усыпанной крупными спелыми ягодами. Поляна была истоптана медвежьими следами, по которым Костя убедился, следы свежие и их хозяин вчера здесь был.
- А знаешь, почему медведя называют хозяином? – и, не дожидаясь ответа, предложил мне найти, хотя бы одну раздавленную медведем спелую ягоду. Я обыскал добрую половину поляны, объелся голубикой, но не нашёл ни единой раздавленной спелой ягоды. Подмятые кусты с зелёными ягодами встречались, но спелой ягоды, ни единой! 
В бригаду я вернулся уже не каким-то там балаболом, а засвидетельствованным счастливчиком, которым медведь побрезговал. Было приятно, когда мне пожимали руку и хлопали по плечу приданные нашей бригаде местные мужики - бывалые охотники. Вердикт был единодушным, мне чертовски повезло. Далеко не всегда медведь реагирует так на человека, который шёл по его следу, мешал трапезе и раздражал сигаретным дымом.
Ну, а я-то, сразу догадался о причине такого везения. Согласно народному поверью, нечаянное нахождение между двумя тёзками - к удаче. Вся эта история разворачивалась в нечаянном окружении сразу четырёх Константинов, стало быть, мне нечаянно была уготована удача в квадрате!
На этом можно было бы и поставить точку, но я очень серьёзно воспринял слова одноногого Кости, что из меня можно сделать хорошего охотника. И твёрдо решил им стать.

После окончания университета я распределился в Детчинский совхоз-техникум в Калужской области. В преподавательский коллектив врос быстро и также быстро обзавёлся друзьями. Один из них возглавлял местное общество охотников и рыболовов. Он то и стал меня агитировать влиться в их охотничий коллектив.
К этому времени я серьёзно пересмотрел своё отношении к охоте на братьев наших меньших. Лишать кого-либо жизни ради развлечения для меня стало абсолютно неприемлемым. Прямо отказать ему, мне казалось, неприлично, и, чтобы не обижать друга, стал тянуть время с окончательным принятием решения. Этот метод решения проблем, вообще не метод и ничего не решает, лишь оттягивает развязку. И она, естественно наступила.
Он поставил условие, и я его принял. На следующий день я должен был написать заявление и закрыть этот вопрос.
- Заявление ещё ничего не значит, - успокоил я сам себя.  - Его подписание, это ведь не категорическое требование убивать животных.
В общем, день и вечер прошли в спокойных раздумьях без намёков на какие-либо конфликты со своим подсознательным «я». А вот ночью что-то во мне проснулось и стало нещадно мучить, дескать, кого ты собираешься обмануть? Напишешь заявление, получишь разрешение на приобретение ружья, а дальше, ведь запертым в шкафу его держать не будешь!
Шли ночные часы, я ворочался без сна и выслушивал всякую ерунду от своих разнокалиберных эго, до этого молча ютившихся в глубинах подсознания.
— Это логика предателя, нашёптывали они мне. - Пытаясь обмануть других, закончишь тем, что жестоко обманешь самого себя, - стращали на разные голоса.  - Завтра покажи себя всем, кем являешься на самом деле, прекрати тешить себя глупыми фантазиями.
Честно говоря, мне нечего было противопоставить аргументам моих подсознательных личин, ведь все это было правдой, спорить было бесполезно. Они знали меня изнутри лучше, чем, собственно, я себя, так сказать, в обобщённом виде. Поэтому, поворочавшись ещё с полчаса, встал с кровати, сел за стол и записал свои мысли на бумаге. Так получилась сказка о Журке.

Сказка о Журке.

В теплый весенний день на озере в семье мамы Журавки и папы Журавля родился сын, Журка. Он проткнул клювом яйцо и высунул наружу голову. Мама Журавка и папа Журавль очень обрадовались птенцу. Какой он был крошечный, совсем-совсем беспомощный и такой милый. Мама Журавка и папа Журавль ни минуты не сомневались в том, что их Журка самый лучший, самый замечательный птенец на свете. Они гордо подняли головы и стали ждать, когда начнут восхищаться и поздравлять их с первенцем соседи. Но соседи, большие крикливые семейства уток, куличков и гусей, не замечали Журку. У них у самих только что родились такие же замечательные и, для каждого родителя, самые лучшие в мире дети, и у них, как говориться, был полный клюв забот.
Зато Журка видел всех. Он еще не знал, как называется всё это, пугающее ярким светом, пестрыми красками и громкими криками, но оно ему уже нравилось. И с каждым днем нравилось все больше и больше, что же здесь удивительного, ведь рядом всегда была заботливая мама и всезнающий папа. 
Прошло немного времени, Журка оперился. Мама Журавка и папа Журавль чаще стали оставлять его в гнезде одного. От этого Журка стал чувствовать себя совсем самостоятельным и изо всех сил старался выглядеть взрослым. Он громко хлопал крыльями, выпячивал грудь и всем своим видом показывал, что взлететь для него пустяк, раз клюнуть, а не делает он это не потому, что летать не умеет, а потому что не хочется. Так можно провести любого прохожего, или пролетного, но только не маму. Мама Журавка и папа Журавль от души веселились этим Журкиным чудачествам и были очень рады им.
Это было самое счастливое время.
- Как мы любим тебя Журка! - говорила мама Журавка.
- Мама, а что такое «любим тебя»? - спрашивал Журка.
Мама Журавка тихонько смеялась и ласково говорила:
- Не спеши, глупыш, придет время, сам поймешь! 
И, конечно же, это время пришло бы. Но, вдруг нежданно-негаданно нагрянула беда. На озере появились люди с ружьями и стали стрелять в птиц. В мгновение ока, мир, который был так прекрасен, стал ужасным. Птицы не могли улететь, бросив своих не ставших на крыло птенцов, и с отчаянными криками стали метаться среди прибрежных зарослей в поисках убежища. Папа Журавль отвел семью в самое болотистое место на берегу озера и они, затаив дыхание, укрылись в зарослях густой травы.
Но выстрелы и крики людей приближались. Когда они стали раздаваться совсем близко, папа Журавль, на секунду обняв Журку левым крылом, а маму Журавку правым, с криком: «Береги Журку!», круто взмыл ввысь.
Выстрелы захлопали еще яростнее, и по горестному вскрику мамы Журавки Журка понял, произошло что-то ужасное, непоправимое.  Ему стало совсем страшно. Журка тихонько позвал маму Журавку, но она, напряженно вытянув шею, тревожно следила за кем-то и впервые не обратила на него внимания. Журка тяжело вздохнул и заплакал.
Вдруг мама Журавка больно толкнула Журку и коротко крикнула: «Беги!». От неожиданности он перекувыркнулся через голову и упал. Страх сковал ноги, но что-то сильнее страха заставило его юркнуть в ближайшие заросли и затаиться в них.
Над его головой сильно грохнуло и, злобным пчелиным роем пронеслась смерть. Журка от ужаса закрыл глаза и спрятал голову под крыло. Под крылом оказалось еще страшнее. Он набрался мужества, поднял голову и осторожно выглянул из зарослей.
Два страшных человека, казалось, шли прямо на него.
- Должно быть где-то здесь, - проговорил один из них.
- Ага, вот она! - ликующе воскликнул тот же голос, - О, да это еще один журавль, люблю их с яблоками!
Он нагнулся и ... Зачем у Журки были глаза, зачем они так отчетливо все видели! Почему не погасло солнце и не рухнуло небо, раздавив в лепешку этих людей, да и его Журку!  Как быть теперь маленькому Журке! Ведь это его маму Журавку поднял охотник за крыло и бросил в лодку.
Громко чавкая сапогами по болотной жиже, охотники ушли. А Журка все еще смотрел на то страшное место.  Перед глазами была его мертвая мама с темной струйкой крови, сбежавшей вниз по ее такой белой, такой красивой шее. В ушах у него звучал последний крик мамы, вместивший в себя и нежность, и надежду, и прощание, и наказ.
- Так вот она любовь, - выдохнул он и, в его глазах не было больше слез.
Прошло время. Журка вырос, стал большим и красивым журавлем. Долгий перелет на юг и обратно с лишениями и бескормицей, закалили Журку. Его стали уважать за силу, отвагу, доброту и честность.
Пришла долгожданная весна. С жаркими лучами солнца на землю вернулись любовь и красота. Все вокруг взорвалось молодой душистой зеленью и яркими цветами. Казалось, сам воздух благоухает любовью. Никто и ничто в природе не могло устоять перед чарами возрождающейся жизни. И, конечно же, наш герой, как ни противился, не мог долго оставаться в стороне.
 И, однажды он встретил Журавушку. Стоит ли говорить, как она была прекрасна! Журка сразу же захотел подружиться с ней. Журавушке тоже понравился сильный и красивый Журка. 
Им было хорошо друг с другом. Журка впервые за долгие месяцы почувствовал рядом с собой близкое и дорогое ему существо.
  - Журавушка, - кричал Журка высоко в небе, - Журавушка, ты мой самый лучший друг. Я хочу дружить с тобой вечно!
- Журка, - вторила ему она, - Журка, видишь эту красоту! Это все твое: и небо, и озеро, и ... я, - тихо добавляла Журавушка. Но Журка, опьяненный полетом, не слышал.
- Журавушка, - кричал Журка, - Журавушка, догоняй!
- Журка вторила ему она, - Журка, ты самый красивый, самый хороший!
- Нет Журавушка, - не соглашался Журка, - ты много лучше! Давай, кто быстрее долетит до солнца! - захлебываясь от неизведанного чувства, добавлял он.
- Журка, - шептала Журавушка, - ну посмотри на меня, ну разгляди, как я люблю тебя!
Так они весело кружили в небе, громко кричали, смеялись и полет их был песней рождающейся любви. Они никого и ничего не видели вокруг себя кроме своего счастья. Да, они были счастливы! Они были так счастливы, что не заметили черной хмари надвигающейся беды.
Таков уж птичий удел, да и только ли птичий ...! При первых выстрелах журавли снизились в поисках безопасного места.
- Журавушка, скорее к лесу, на озере нам не спастись! - крикнул Журка, а сам зорко наблюдал за охотниками, стараясь прикрыть собой Журавушку.
Вот и лес, до него осталось совсем крылом подать. Вдруг Журка увидел охотника, целящегося в них из ружья. В его памяти всплыли страшные картины из его детства. Он решил, пусть лучше смерть, чем еще одна потеря дорогого существа. И Журка заслонил своим телом Журавушку.
-Лети, - кричал Журка, - лети, милая, ты должна жить!
Журавушка, ужаснувшись самой мысли о гибели Журки, оттолкнула его своими, вдруг ставшими такими сильными крыльями, и заслонила его своим телом.
- Лети, - кричала Журавушка, - лети, я тебя очень люблю! Я не переживу твоей смерти!
- Лети, - кричал Журка, - лети...
- Лети, - кричала Журавушка, - лети...
Охотник, опустив ружье, долго смотрел вслед улетавшим журавлям, все еще пытавшимся заслонить друг друга. Ему не было стыдно за повлажневшие глаза. Перед ним раскрылась истина - охотиться, это значит убивать любовь и красоту. Он разрядил, ставшее ненужным, ружье и швырнул патроны в озеро.
- Журавушка, - отдышавшись, спросил Журка, - почему ты сказала, что любишь меня, а сама старалась заслонить меня от смерти? Разве не любил мою маму тот, который убил ее, - и, помедлив, хмуро добавил, - с яблоками?
«Нет Журка, - сказала Журавушка, — то не любовь была». Любовь не убивает, любовь счастье дарит!
Ах, как права оказалась Журавушка, они действительно стали счастливы.
                Калужская обл., п. Детчино, сентябрь 1982г.   

Это и стало моим честным ответом моему товарищу на предложение написать заявление в общество охотников. Заявление, я всё-таки написал, но в общество рыболовов.
Однако, на этом история не заканчивается.

Спустя десятилетия после описанных событий сородичи того таёжного медведя всё-таки меня настигли. И случилось это в день свадьбы моей младшей дочери, весной 2014 года. В зоопарке гостиничного комплекса, в котором мы отмечали счастливое событие, у медведей родилась пара медвежат и когда они подросли смотрители стали выпускать их погулять на воле. Естественно, медвежата стали центом внимания отдыхающей публики.
Двое премиленьких косолапящих пушистиков непроизвольно развязали мне язык, и я поведал свою историю с медведем. На БАМе ребята восприняли мой рассказ с иронией, здесь же публика восприняла его в полном понимании и вопрос о том, кто первый пойдёт на контакт с медведями, решился сам собой.
Мне удалось поймать медвежонка и, присев на корточки, я попытался его успокоить, поглаживая по спинке. Неожиданно сзади на меня набросился его братец. Он обхватил меня за талию лапами и со смешным рычанием стал пытаться завалить. Было смешно и весело, однако общение с этой милотой стоило мне прокушенной ладони и безнадёжно испачканного костюма. 
Вообще эта давнишняя история мистически вплетена в канву моей последующей жизни. И это связано не столько с медвежьей темой, которая вряд ли уже получит продолжение. Дело здесь в другом. Марь, место с которого начинается рассказ и Марушкино, где я проживаю с 1986 года, являются однокоренными словами. Естественно, меня заинтересовала их смысловая связь. Оказалось, что эти понятия производны от имени ведической богиней Мары. В самом древнем древнеславянском пантеоне ведических богов, Мара числилась одной из четверых детей богов Сварога и Лады. И была она богиней болезней и смерти в этом мире, а в потустороннем мире преображалась в богиню вечной молодости. Согласно Ведам, наш мир с потусторонним разделяет река Смородина, через которую по Калиновому мосту души умерших переходят в иной мир, где их и встречает Мара в своей новой ипостаси. Берега реки Смородины очень топкие и кишат всяческими опасностями для тех, кто, не ведая брода, суётся куда не попадя. Видимо, от этих опасных берегов, пограничья владений Мары и пошло название топких берегов таёжных рек.
Топоним Марушкино с Марой связан, но опосредованно. И эта опосредованность умилительна. Во времена рукописного делопроизводства существовали понятия, которыми определялась градация от неприемлемого брака, до приемлемой неаккуратности написанного от руки документа. Так, орфографически правильно написанный документ не принимался из-за кляксы или из-за менее значимой, но явной неаккуратности. И называлась такая неаккуратность помаркой. А вот незначительная помарка, которая допускалась в документе, называлась марушка.
Присмотревшись к старой карте района д. Марушкино, я обнаружил название ручейка, через который неоднократно переступал по дороге к друзьям. На карте этой ручеёк был обозначен как река Марушка, впадающая в реку Алёшин ручей. И мне подумалось, что назвали этот ручей таким названием, потому что, переезжая его на повозке или верхом, невозможно было даже замараться, разве, что поставить, так пустяк, марушку.   
Вот такая приключилась со мной забавная история с продолжением и с мистическим подтекстом.

Но, вернёмся к последнему штриху о БАМе. Мост мы построили с удовлетворительным качеством. Ну, так раньше принято было. Оценочная шкала была скупа как цифровой код: 0 1. Либо принимают с условием доработок, либо принимают с удовлетворительными качеством. Чтобы что-то там строительное не приняли вообще, я такого не слыхал. Так вот, при первом варианте, деньги выплачивали после устранения недоделок. Нам деньги выплатили сразу!
Успех бригады приятно раскрасил последние дни нашего пребывания в качестве бойцов ССО МГУ – 76. Последние дни, это вторая половина августа. Дни стояли знойные, но вот ночи становились холодными и даже очень.
Вот же погодка там! Дневная жара переваливает за 35 градусов, а наледь в колодце, которым мы пользовались в Костроме, растаяла к середине июля. 15 августа, дневная жара, ну может быть в районе 30, а по утрам в углах палатки уже изморозь. Ух, этот незабываемый утренний бодрячок,с!.
Девять отрядов МГУ размещались на футбольном поле стадиона в двадцатиместных палатках. И эта разнофакультетная студенческая удаль пробуждалось по таким подмороженным утрам дружными воплями, заглушая городские шумы далеко окрест. Не замолкая ни на миг, полуодетая орава вываливалась из палаток и самоорганизовывалась в галопирующее по беговым дорожкам, плотное кольцо. По мере разогрева тел, часть оных ненадолго вываливалась из общего спринтерского сообщества для оправления утреннего моциона в, заблаговременно построенном сантехническом сооружении, рядом с беговой дорожкой. Заканчивалось это утреннее неистовство палаткой-столовой, в которую втягивалась уже весело гогочущая согревшаяся студенческая толпа и плотно «залипала» вокруг двух здоровенных кастрюль с горячим чаем. До сих пор вспоминаю этот чай и не могу понять, как можно было заваривать крепкий, чрезвычайно вкусный чай, в таких огромных ёмкостях.
Ну вот всё закончилось. Аксючиц отрядил десантную группу из четырёх человек в Благовещенск с целью подготовки плацдарма в лучшем ресторане города для банкета, прибывающего днём позже, отряда. Группу возглавил комиссар Сережа Никитин. В её состав вошли, знакомый нам по деревне Костроме, кореец Алик, наш Коля Лебедев и ваш рассказчик. 
В аэропорту Благовещенска нашу четвёрку остановили пограничники и после проверки документов выдали строгое предписание коротать время в ожидании рейса на Москву по месту пребывания и не казать нос в пограничный город. Серёжа, в лучших традициях воинского общения, заверил строгих стражей о нашей железобетонной исполнительности их приказа и, не дожидаясь, когда пограничный патруль скроется из глаз, распорядился немедленно грузиться в городской автобус. Всё прошло на удивление гладко, автобус как будто бы только нас и ждал.
Благовещенск встретил яркими огнями уличного освещения. Красивая ухоженная набережная Амура представляла собой как бы границу между царством света и тьмы. Из-за яркого светового контраста невозможно было разглядеть не то, что противоположный берег, но и воды реки. Да и времени на это у нас не было.
Комиссар дал нам с Колей Лебедевым задание приобрести некоторое количество горячительного, чтобы пребывание здесь скучным не казалось. Время было позднее, рестораны работали уже только на выход. Следуя комиссарскому приказу «любой ценой», Коля быстро уговорил швейцара решить нашу проблему. Запомнились удивление, радость и уважение в глазах этого ресторанного привратника, когда за две бутылки «Столичной» Коля легко отсчитал два червонца. Что было дальше не запомнилось. Тогда я думал о другом. Мне не терпелось увидеть Амур, реку моего пелёночного младенчества, но, поскольку ночью это сделать было невозможно, завалился спать пораньше. 
Проснулся перед рассветом и в серой предутренней мгле увидел картину, не стёртую временем и по сей день. То, что ночью из гостиничного окна виделось как пара далёких огоньков, затерянных в непроглядном мраке китайской стороны, оказались лампами дорожного освещения. Просёлочная дорога шла по китайской стороне рядом с берегом реки. Нас разделяли метров триста ширины Амура и пару десятков метров до нашего гостиничного окна, поэтому я всё очень хорошо рассмотрел. 
На двух обычных деревянных столбах кое-как были прикреплены тусклые лампочки, прикрытые жестяными плафонами в форме миниатюрных шляп китайских кули, такими же, как показывали в наших исторических фильмах о революционных временах. За дорогой простиралась пустынная степь, кое-где разбавленная островками древесной растительностью. И лишь правее для обзора из окна гостиницы открывался вид на китайский город Хейхи. На фотографии не очень хорошо видны трубы частных железолитейных мануфактурочек, коих по горизонту было натыкано более десятка, и только две из них подавали признаки жизни. Спустя годы, Марианна Кондратьева прислала фото Хейхи 21 века и это теперь совсем другой город.
Было ещё нечто, что заставило меня переполошить моих спящих друзей восторженными воплями. По дороге, как раз напротив нашего окна, двигалась классическая арба на двух больших сплошных, без спиц, колёсах. Запряжена в неё была маленькая мохноногая лошадь, возможно даже Пржевальского, а рулил этой допотопной системой, о Боже, китайский кули в шляпе, по форме точь-в-точь как плафоны над лампочками. Когда мои визави наконец сообразили причину, устроенного мной переполоха, меня простили и, даже, кажется, были рады причине столь раннего пробуждения.
Потом был ресторан как затравка перед банкетом, растянувшимся от Благовещенска до Москвы. Спасибо, Вите Аксючицу, каким-то чудесным образом, договорившимся с экипажем и пассажирами, уступить нашей шумной братии места в самом хвосте самолёта.   

P.S. Как же я был наивен, ставя точку на истории с медведем! Даже в страшном сне не мог предположить, что это судьба, а от судьбы, как говорится, не убежишь.
Первые робкие свидетельства о медведях в Калужской области начали появляться в 2024 году. А осень 2025 года обрадовала публикацией в прессе данных о количестве и ареале их обитания. Самый, что ни на есть рассадник этого медвежьего стада в количестве 120 зубастых голов, расположился неширокой полосой вдоль линии Боровск – Обнинск – Малоярославец.
Углубляясь в детали публикации, смахнул скупую мужскую слезу. И была на то, весьма веская причина. Ведь именно по этой неширокой полосе мы с супругой ездим в деревню каждый божий выходной день!
Пока Киевское шоссе будет на реконструкции, а оно будет ещё долго в таком состоянии, нам приходится кататься в объезд бесконечных пробок. Этот объезд прибавляет к нашей дороге лишних 40 км. Это, естественно удлиняет время пребывания в тесном замкнутом пространстве из которого, иногда хочется прогуляться по естественным причинам. И вот тут-то фишка и зарыта. Естественные причины по времени совпадают с движением именно по этому проблемному участку дороги. Понятно, то, что для каждого человека является естественным, для нас в этих условиях приобретает диаметрально противоположное значение. Ещё бы! Ведь за каждым поворотом дороги, под каждым деревом и даже под каждым кустом затаилась и ждёт своего часа целая рота зубастых тварей. И каждая из них чает свести счёты с обидчиком их дальневосточного сородича. 
Мы с супругой люди мужественные и сильные, приняли вызов естественных желаний в столь неподходящей обстановке стойко, терпим. И так всё и было бы, если б не октябрьское утро и шепоток за левым плечом, как разъяснение к до одури реалистичному сновидению: «Кому суждено почить в объятиях медведя, от старости не помрёт».
Наука, конечно, сила мощная, но не всесильная. Накоплено много знаний в сфере геронтологии, но чем больше объём познанного, тем шире область незнания. Например, если верить древним евреям, а им лучше верить, то библейские старцы прожили 600 и более лет. Я это к тому, что уж очень подозрительно всё это. Посудите сами, история началась с одного медведя, продолжение получила через сорок лет, уже два медведя, а через десять лет – целых 120! Ясно, события развиваются по экспоненте, как и следует из моего сновидения. Так вот, чтоб подстраховаться и не накликать беду на себя, перескажу его от третьего лица.
Прошли годы. Серёгу стали называть дедом Серёжей, спустя несколько поколений - дедом Сергием с ударением на первое «е». Он изменился до неузнаваемости, вместе с ним кардинально изменился и мир. Многополярность, роботизация и искусственный интеллект сделали мир сегментированным на уровне городских кластеров, соединённых друг с другом и с миром в целом роботизированными транспортными магистралями.
Глобальная роботизация и планетарный сильный искусственный интеллект сделали участие человека в производственном процессе не нужным. Накопление богатств стало бессмысленным, ибо у каждого человека на Земле имелся индивидуальный терминал заказов. Всё, что необходимо для жизни стало ближе, чем шаговая доступность, достаточно было сформулировать запрос на компьютере, подключенным к глобальной сети, и искусственный интеллект без проволочек решал любую задачу, от производства до доставки заказа.
Люди замкнулись в собственных домах и занялись свободным творчеством. Сенсорные 3Д виртуализаторы полностью подменили объективную реальность. Теперь, не выходя из дома можно было виртуализировать собственную Вселенную, в которой каждый человек находил собственный смысл. Кто-то творил художественные шедевры, кто-то находил себя в науке, кто-то в рабочих профессиях, кто-то в путешествиях и т.д. Симбиоз человека с сильным искусственным интеллектом погрузил человечество в глобальную виртуальную реальность так глубоко, что физический мир стал для него второстепенным. И обезлюженные просторы заполонили медведи. Скоро на Русской равнине им стало тесно, и медведи принялись осваивать смежные территории. Этот процесс шёл настолько успешно, что вскоре даже белые акулы побаивались приближаться к южным берегам Африки.
Дед Сергий был в этом мире чужим. Многоимённые правнуки в энном поколении недоумевали, что это их не вымирающему родственнику ещё нужно. Протяни руку, нажми на кнопку, и все блага мира к твоим ногам. Живи, как говориться и радуйся.
Вместе с легендой о возрасте деда Сергия, ходили байки, что очень давно, когда человек только стал освобождаться от необходимости физического труда, а медведи только-только стали нерешительно расселяться из полосы Боровск – Обнинск – Малоярославец, он просил внуков отпустить его зачем-то поохотиться на медведей. Только внуки насторожились странному возбуждению деда Сергия, и заметили, как взяв ружьё, он украдкой сунул за пазуху вместо патронов саван. Ну, и не отпустили. Мало ли? Старый человек мог и перепутать. А с медведями так нельзя, опасно. К тому же для медиков, тогда ещё были таковые, дед Сергий был ценным научным артефактом.
Многие годы они бились над загадкой природы, недоумевая какие силы поддерживают еле тлеющую жизнь в этом напрочь изношенном организме. Так и не решив загадку, резюмировали пусть будет как есть, и отдали деда в тягость родственникам. Да только тягость эта чисто условная, скорее даже недоразумение, чем тягость. Ну, деда то поместили в капсулу виртуальной реальности с автоматическим гигиеническим блоком и всё. Теперь все в капсулах обитают, общаются через сеть, проводят совместные семейные виртуализации. Редко, но всё-таки выбираются из капсул для прямого контакта друг с другом, ну, например, деду Сергию руку пожать.
Вот тут недоразумения и начинаются. Ему руку жмут, а он сквозь слёзы жалобно так что-то бормочет, а разобрать, что, уже несколько поколений внуков, не могут.
И во всём этом технологическом раю и всечеловеческом счастье мучился только дед Сергий, пытаясь высказать не слушающимся языком заветную просьбу: «Да отпустите же меня к медведям!».
Спустя годы, наконец с помощью квантового дешифратора разгадали слова деда Сергия. А тут как раз и общество дозрело до таких вершин гуманизма, что признало законной эвтаназию. Ну, и поскольку дед Сергий, суммарно пережил возраст всех вместе взятых библейских старцев, побив все рекорды долголетия, зафиксированные в старой книге рекордов Гиннеса и в новых книгах рекордов Гёсера, Велкопоповицкого Козла и Балтики №3, внуки решили, ну раз просит, а давайте отпустим.
И вот, дед Сергий, поддерживаемый роботизированными ходунками, вышел на белый свет. Это экстраординарное событие широко транслировалось в прямом эфире. Многочисленные зрители чаяли своими глазами увидеть разрешение загадки, зачем это дед Сергий столь настойчиво рвался все эти годы к медведям. А медведи, завидев ковыляющее к ним двуногое существо, ринулись расталкивая друг друга к столь редкому деликатесу.
Каково же было удивление наблюдающих, когда рычащие твари, обнюхав свою долгожданную жертву, сотрясаемые рвотными позывами бросились прочь от деда Сергия. Зрители, глядя на экраны ничего не понимали, только наш герой с ужасом осознания поднял взор навстречу надвигающейся вечности. 

Третья зима.

2 курс в МГУ, как и во всех вузах страны начинался с картошки. Это мероприятие воспринималось, скажем так, не однозначно. С одной стороны, были благодарны случаю, сводившему нашу братию в орду на отшибе цивилизации, где при любой маломальской возможности с великой радостью уходили в полный студенческий отрыв. С другой стороны, были несколько обижены на Христофора Колумба, по милости ли дурости которого, были вынуждены гнуть ещё не разогнутые после стройотряда спины.
Случайно или нет, из года в год нас возили на сельхоз работы в совхоз Семёновский, бывшую усадьбу героя Отечественной войны 1812 года Дениса Давыдова. Я это к тому, что ни исторически, ни географически там не должно было бы быть злонамеренных цыган. Но, в 1976 году они там были. Их злонамеренность проявилась в краже совхозной лошади. Скандал получился приличный и без следственной группы замять его не получилось.
Курьёз, но, в число подозреваемых попал и ваш покорный слуга, с головой, сплошь обросшей власами яко Олоферн. Я тогда в одиночестве занимался починкой автобуса для нашей бригады и «Козла», ГАЗ-69 для куратора нашего курса Виктора Николаевича Саковича. Там же, в гараже мне устроил допрос следователь на предмет информации о злонамеренных цыганах. Моя внешность на его профессиональный взгляд не просто свидетельствовала, она орала о моих родственных связях с разыскиваемыми злодеями. Меня эти подозрения здорово позабавили, а когда я обратил профессиональный взгляд следователя на свои светло-зеленые глаза, как на главный атрибут моей цыганской внешности, мы посмеялись оба. На том и разошлись, как я полагаю, с приятными воспоминаниями друг о друге.
Тем временем на картофельном поле бурлила студенческая феерия, оставившая по себе в качестве ярких вспышек памяти два курьёзных случая и один о не выветренной с годами мальчишеской глупости.
Первый курьёзный случай, скорее кратенькая зарисовка, чем событие.  Случилась она с Верой Казанцевой в первый же день выхода на картофельное поле. Думается, до этого момента она смутно представляла, где и как выращивают этот хренов корнеплод. Верочка, поздний ребёнок в семье, на 18 лет младше брата, была выше всего этого приземлённого, а уж тем более подземлённого. Уделом её прошлых лет было штудирование школьной программы, освоение фортепиано и купание в лучах восторгов от её голубоглазого, златовласого «мальвиноподобия».
И вот на поле это «чудо» остановилось перед свежевскопанным картофельным комбайном грунтом в полном замешательстве. Она с отвращением взирала на взрыхлённую сырую землю и на поблёскивающие мокрыми боками клубни картофеля. Возможно, если бы она ещё немного так постояла и поборола свою нерешительность молча, курьёза бы и не случилось. Но, она не промолчала.
- Боже, - с отвращением произнесла Верочка, глядя на перепачканную землёй картошку, - и что, она так в грязи и растёт? - Как бы риторически спрашивая саму себя, пробормотала она.
- Нет, Веруня, - тут же нашёлся Виталик Кондратьев. И в своей неповторимой дурашливой форме продолжил: 
— Это нам её специально в землю закопали, чтобы жизнь мёдом не казалась. А вообще-то она растёт на пахнущих елеем картофельных деревьях!
Вот так, даже из таких курьёзных мелочей для многих из нас складывается школа жизни.

О мальчишеской глупости … ах, ну это я сейчас, весь в лысине и в сединах заумствую. Тогда думалось и оценивалось совершенно по-другому. Но, по порядку.
Тридцать лет для прошедшей войны не срок, чтобы земля очистилась от её смертоносных артефактов. Вот и на нашем картофельном поле было немало опасного железа. До сих пор храню, найденный там собственноручно, русский четырёхгранный штык.
Пока я занимался ремонтом нашего автотранспорта, ребятам на поле в транспортёр картофельного комбайна попался неразорвавшийся снаряд. Снаряд, хоть и слегка повреждённый оказался крепче комбайна настолько, что последний после встречи с первым пришлось чинить. 
Сам снаряд, порядка 150 мм, был, скорее всего фугасный. Там, где у него должен был бы быть взрыватель, зияла большая рваная дыра. Толщина стенок его корпуса была не менее сантиметра, а нутро полотно утрамбовано мылообразным тринитротолуолом.
Ребята забавлялись тем, что выковыривали гвоздём из снаряда тол и поджигали его на земле. Когда это занятие надоело, отбросили снаряд на обочину поля и забыли про него.
Когда я закончил с ремонтом машин и вернулся на поле, напросился поработать на сортировочном конвейере картофелеуборочного комбайна. И надо же было такому произойти, прямо на моих глазах в руках, по-моему, Ирины Смирновой оказалась вместо ожидаемой картофелины, граната Ф1.
Граната была щедро облеплена землёй, после удаления которой, оказалось, что у неё отсутствует предохранительная чека.
— Это неразорвавшееся граната – со знанием дела проговорил мудрый Коля Лебедев, - она в любой момент может рвануть, - обрадовал он нас.
 Глядя на взволнованного Колю, шутить и смеяться как-то не очень хотелось.
- Нужно её подальше отнести от нас – кто-то нерешительно прервал общее молчание.
О, это моя тема, зажужжало в голове, и не слушая возражений других завладел гранатой. Слез с комбайна на землю и обуреваемый, даже не желанием, а каким-то сверлящим зудом в смысле, где бы её рвануть, стал лихорадочно искать наиболее безлюдное направление, чтобы удрать с гранатой, пока не отобрали. Как вдруг сзади услышал участливый голос:
- Серёга погоди, тут ещё и снаряд прихватить нужно.
Так у меня обнаружился соучастник, каким-то чутьём, разгадавшим мой замысел. Им оказался длинноволосый блондин Коля Сычёв. 
Прихватив бесхозный снаряд, мы бодро зашагали к лесу. Коля оказался парнем нетерпеливым, настоял на том, чтобы всё сделать быстро и недалеко он нашего поля. Поэтому пристроившись на опушке леса, быстро развели костер. Я вложил гранату внутрь снаряда через рваное отверстие в его головной части, и положил в костер. Сами затаились неподалеку и стали наблюдать за костром и подходами к нему. Последнее оказалось не лишним.
В опасной близости от разгоравшегося костра появилась стайка наших девчонок, безмятежно двигавшихся по направлению к лесу. Не сговариваясь, мы бросились к костру и быстро потушили его. Коля взял снаряд, я гранату, запихнув в карман брюк и, не поднимая шума, удалились в глубь леса. Всю дорогу, граната грела мне ногу, и я чувствовал себя игроком в Русскую рулетку, время от времени успокаивая себя тем, что если граната не разорвалась в штатном режиме, то не разорвётся и сейчас.   
Наконец мы нашли подходящее место, разожгли костер, я, убедив себя, что граната порченная, не стал заморачиваться и уложил её в костер рядом со снарядом. Но, граната оказалась не порченной. Хлопнув как громкая хлопушка, она испустила полупрозрачное облачко серого дыма. Осколки, издав ровное злобное жужжание, пролетели, не задевая веток деревьев, и с монотонным затихающим жужжанием затихли вдали.
Снаряд не сдетонировал. Из его нутра вытекал тол, полыхая багровым пламенем с густыми маслянисто чёрными клубами дыма. Не сговариваясь, как-то спинным мозгом что ли почувствовав, что полыхающую эту дрянь трогать опасно, подождали пока она не выгорела. Может быть это был звоночек здравого смысла, следуя которому мы избежали опасного прецедента?
Ещё один незабываемый курьёзный случай с продолжением. Произошел он на картошке, а закончился в общежитии в благословенной 204 комнате. Если бы не врождённое человеколюбие и высоко гуманистские качества её обитателей, комната 205, то есть наша: Копытов, Музыченко, Хлебнов, Затолока, измученная трёхразовым питанием (понедельник, среда, пятница), вымерла бы в полном составе от хронических недоеданий. Её обитательницы, Оля Власова, Таня Мелентьева и Расма Кантакявичюте, постоянно нас подкармливали нехитрыми студенческими харчами. А главное, к ним всегда можно было зайти поболтать за чаем, к которому всегда был сахар.
Перед поездкой на картошку факультет обеспечил нас рабочей одеждой. Я, уже наученный БАМовскими перепадами температур, выбрал себе фуфайку шестьдесят последнего размера. Чтобы это бесформенное нечто на мне держалось, подпоясывался обычной пеньковой верёвкой.
Однажды к нам на полевой стан, подгадав к обеденному перерыву, прибежала собака со щенком. Щенок, в отличие от матери, был пугливым и в руки не давался. Всё-таки мне удалось подманить его к себе, пожертвовав кусочками мяса из супа.  Из верёвки сделал подобие ошейника, надел его на шею щенка и стал ждать момента.
Момент настал, когда основная масса нашей братии впала в полудрёму после сытного обеда. Тут-то я и гаркнул во всё горло: «Мухтар, след!». От неожиданности, «Мухтар» рванул пулей, не разбирая дороги, прямо по буртам картошки. Представляю себе видок: мчащийся со всех ног щенок, волокущий за собой на привязи бородатое чучело в развевающейся на ветру бесформенной хламиде.
Наша выходка возымела не слабый успех. Когда все успокоились я посадил щенка рядом с собой и стал успокаивать, поглаживая по спине. Наконец, испуг прошел и он, расслабившись, прижался к моим ногам. Я аккуратно снял с него ошейник. И тут произошло незабываемое. Щенок посмотрел мне в глаза и благодарно лизнул руку. (Этот эпизод стал отправной точкой для ревизии мной положения классиков, относительно приписывания сознания исключительно человеку).
Расстались мы со щенком довольные друг другом, в том числе и за ту кутерьму, что учинили на полевом стане. За последнее ребята окрестили наш тандем Герасимом и Муму.   
Продолжение этой истории было ещё более феерично. На мой день рождения девчонки из 204 комнаты, подарили мне сувенир, собачка в прозрачной коробочке. На крышке коробочки красовалась надпись крупными буквами «Муму», и под ней каллиграфической прописью помельче «Собака – друг человека, 204 комната – друг Затолоки»! Долгие годы Муму была моим талисманом, но время и повышенный интерес к ней моих дочерей …. Сначала истёрлась надпись, затем разломалась коробочка, потом пришла очередь собачки. Но память, благодарность, любовь, связанная с этими событиями и друзьями, навсегда остаются частью моего сердца.   

С Сашей Дорофеевым впервые оказался в одной весёлой компании в самом начале второго курса. Конечно, я его знал и до этого, здоровались, улыбались друг другу. На факультете он выделялся своей аристократичной внешностью, манерами и умением умно говорить. Рядом с ним я чувствовал себя конченым провинциалом и даже не помышлял о сближении.
Причина события, о котором пойдёт речь, и которое привело в дальнейшем к весьма занимательным последствиям, была более чем прозаична. Коля Пашков пригласил меня отметить бамовский стройотряд и начало второго курса в ресторане «Гавана». А, что, вполне нормальное предложение, ежели учесть, что, ещё не успевшие растратиться бамовские деньги, приятно оттягивали карман брюк и нестерпимо ляжку жгли.
Компания, в составе жильцов комнаты, если не изменяет память, 218, для меня была новой. Из них хорошо я знал только Колю Пашкова, дружили с рабфака. более-менее знал Колю Чернова и ещё менее Дорофеева. Почему у меня не оказалось альтернативы отметить это же событие в своей привычной компании, я уже не помню.
У входа в ресторан толпилась возбуждённая публика, которой не посчастливилось попасть на свободные места. Я напомню, в то время московские рестораны и кафе были весьма востребованными заведениями. В них, за редким исключением, всегда было трудно попасть. Как правило, заполняться такие злачные места начинали уже после трёх-четырёх часов дня. Если не удавалось в эти часы проникнуть в их вожделенное нутро, это был приговор провести остаток дня с закуской на газете где-нибудь в «Греческом зале». Поэтому, предусмотрительные и удачливые, обретали, в качестве бесплатного бонуса, элемент избранности, который придавал самим ресторанным удовольствиям как таковым, дополнительный шарм.
Итак, мы влились в тусовку обездоленных, умоляющих швейцара пропустить их во внутрь. Сердобольный швейцар, чуть ли не припав лицом к стеклу двери, пытался мимикой и жестами объяснить, стоящим по ту сторону двери, что он и рад бы пойти навстречу, да долг обязывает и к тому же свободных мест, даже на табуретках, ну нету!
И тут проявил себя во всей красе Саша Дорофеев. На нём был надет тёмно-серый костюм в редкую тонкую белую полоску, лацкан пиджака украшал симпатичный значок ресторана СЭВ. Бакенбарды, холёные кисти рук и безупречный аристократизм прямо-таки кричали, что носитель всего этого – птица очень высокого полёта. Он вплотную подошел к стеклянной двери и стал методично, как бы с ленцой, постукивать по ней костяшками пальцев, на уровне лица швейцара. Не обращая внимания на швейцаровы потуги поубедительнее изъяснить мимикой свою позицию, Саша громко попросил отворить дверь, после чего, не прекращая постукивать костяшками пальцев, брезгливо отвернул голову в сторону, с видом, как если бы уворачивался от миазмов, источаемых дыханием своего визави сквозь стекло запертой двери.
Так продолжалось некоторое время. Наконец швейцар сломался. Он приоткрыл дверь и громко, уже без сочувствия повторил, что мест в ресторане нет.
- Проведите меня, будьте так любезны, к метрдотелю, - так же громко, слегка грассируя, обратился к нему наш друг, продолжая постукивать по стеклу двери в прежнем ритме. Швейцар проворчал какие-то свои возражения, видя, что они никак не меняют сложившуюся ситуацию, тяжело вздохнув, впустил Сашу и, заперев за ним дверь, увёл внутрь заведения.
Через какие-то пять, ну от силы десять минут, появился швейцар и, открыв дверь, к немалому возмущению вожделеющих неудачников, вежливо пригласил нас проследовать за ним.
Ресторан действительно был заполнен «под завязку», но рядом со входом в зал был, придвинутый впритык к стене, столик. Он как бы не подпадал непосредственно «под завязку» и позиционировался как технологическое место для временного размещения официантами столовых приборов или что-то в этом роде.
Не успели мы приблизиться к нему, как появились две официантки и, отодвинув стол от стены, стали его сервировать. На наших глазах столик быстро превратился в, ничем не отличающееся от других, уютное ресторанное место на четыре персоны. Мы расположились за ним и приступили к ритуалу изучения меню. Помнится, я не очень был увлечен этим процессом, потому что заметил Сашу и метрдотеля ресторана ещё на верхних ступеньках лестницы, ведущей на второй этаж заведения. И залюбовался. Они были великолепны! Моложавая, весьма симпатичная дама, галантно поддерживаемая Дорофеевым под локоток, красиво шествовали вниз по ступеням. Саша представил нас даме, и она, пожелав приятного вечера, со словами, обращенными к нашему другу с ударением на последнем слове: «Рада была познакомиться с Вами, КОЛЛЕГА!», удалилась.
Как мы провели время, где, когда и чем закончили, это не важно. Да и невозможно вспомнить, поскольку эти подробности затерялись в череде подобных загулов по освоенным за время студенческой жизни злачным местам, но Сашина способность к мимикрии врезалась в память навсегда. Убедить официальное лицо одного из престижных ресторанов, не очень большого по меркам ресторанного бизнеса города Москвы в том, что являешься метрдотелем ресторана СЭВ, нужно было обладать не только недюжинными актерскими способностями, но и, в такой же степени, склонностью к авантюризму.    
После загула в «Гаване» я стал частенько заглядывать в комнату 218, в которой обитали Коля Пашков и мои новые приятели Коля Чернов, Саша Дорофеев и первокурсник Володя Силкин. На каких основаниях в этой комнате проживал Дорофеев, не знаю, ведь он был отчислен из университета в начале второго курса.
Родом Саша был из Бийска из семьи каких-то важных партийных функционеров. Он с большой теплотой рассказывал о своем родном городе.  Любил пошутить по поводу оформления витрин продуктовых магазинов с весьма скудным ассортиментом. Единственным товаром, который мог быть использован в качестве оформительского материала, были, бог весть, почему ещё не съеденные, консервы «Килька в томате». Вот, этими банками, бийские предтечи современных мэтров рекламы, украсили почти все витрины гастрономов в центре города, сложив из них с небольшими декоративными вариациями самый узнаваемый и привычный слоган того времени: «Слава КПСС!». 
В подпитии он почти всегда приглашал компанию собутыльников к себе в гости в Бийск. Однажды я тоже удостоился такой чести. Помнится, Саша разошелся так, что грозился оплатить совместную поездку на Алтай и обратно из своего кармана. И он вполне мог это себе позволить. Его родители свято верили, что их дитя исправно учится в МГУ и, чтобы общежитие не мешало постигать науку, регулярно высылали кругленькую сумму на оплату, якобы снятой, трехкомнатной квартиры. Не помню, что нам помешало тогда, попасть к нему в гости. Но, вот, по словам Коли Пашкова, улететь в Бийск им помешала международная дружба. А случилось это так.
Как-то в предпопоечной суете позабыв, про выстраданную мириадами мужчин всех времён и народов истину, что счастье скоротечно, их компания опрометчиво не запаслась лишним литром спиртного. И злой рок настиг их в тот самый момент, когда были закрыты уже не только магазины, но и, выручалочка всех времён и факультетов МГУ ресторан «Университетский» работал только на выход. Оставался единственный вариант поправить ситуацию – ресторан аэропорта «Внуково», который с вопиюще зазывающим постоянством работал круглосуточно. Этим-то вариантом, наши друзья и воспользовались.
В ресторане волей судьбы они оказались в зоне прямого контакта с такой же веселой компанией латиноамериканцев, коротавших время в ожидании вылета на родину за нехилой рюмкой русского чая. Очень скоро обе компании, состыковались, сдвинув столики, и предались безудержному студенческому веселью. Новых друзей не останавливало слабое знание русского языка с одной стороны и полное незнание испанского с другой. Как говорится, сображникам «на форсаже», все языки покорны!
По словам Коли Пашкова, Саша Дорофеев преуспел в политической дискуссии со своими заокеанскими визави, убедив их в преимуществах социализма перед чем бы там ни было. Он был настолько убедительным в своей пламенной аргументации, что вероятно некоторые из той латиноамериканской компании вернулись домой не иначе как «Че Геварами». Наконец, взаимные симпатии настолько захлестнули наших, внезапно обретших друг друга друзей, что решили продолжить банкет на Американском континенте. Однако вовремя вспомнив, что для поездки за рубеж нужны визы, наша братия, распрощавшись со своими новыми друзьями, решила компенсировать неудавшийся зарубежный вояж, полётом в Бийск.
Осуществлению этого плана помешала досадная неувязка, произошедшая у кассы Аэрофлота.  Желание «блеснуть широтой своего размаха» перед зарубежными друзьями обернулась досадным конфузом, им не хватило денег на авиабилеты. Собственно компания не очень огорчилась. Конфуз был воспринят даже не конфузиком, а, так, конфузишкой. Ведь, что в таком кураже не делается, так всё коту масленица! К тому же, у нормального советского студента денег всегда было крайне мало, поэтому, друзья легко распланировали, сэкономленные на несостоявшемся заокеанском вояже и Бийске, деньги на такси до общежития и на грядущую борьбу с похмельным синдромом.
Туляк, Коля Пашков, единственный в этой компании, с которым у меня были и остаются хорошие, по-настоящему дружеские отношения. Это мужественный, интеллигентный, добрый, душевный человек, с которым, как говорится, в разведку бы пошёл. И это не красивое словцо, это чистая правда. В армии Коля служил в охране какого-то суперсекретного объекта, вызывавшего прямо-таки зуд у иностранных разведок. Они с маниакальной последовательностью засылали на него своих агентов, начиная с порядкового номера 00 до номеров с четырехзначными цифрами. Не удивительно, что такая шпиононасыщенность на квадратный периметр суперсекретного объекта в единицу времени срочной службы нашего друга, должна была закончиться неминуемым пересечением их жизненных путей. Так и произошло.
Завидев неприятеля, (негра, умело замаскированного под рязанского мужика (шутка)), Коля, хотел было выкрикнуть предписанные Уставом слова приветствия: «Готовь саван, гад, стрелять буду!», но не успел. Да и какой смысл запугивать матёрого диверсанта, кинувшегося в рукопашную на необстрелянного мальчишку в солдатской шинели? Коля как-то изловчился и пырнул этого «Рэмбо» штыком в бедро, затем поднял такую тревогу, что за неё, ну, и за прокол в реноме иностранных разведок, был немедленно отмечен по службе. 
На рабфаке мы вдвоем устраивали совместные забеги по утрам, и как следствие так же вдвоём клевали носом на занятиях от физического истощения. В этом совместном мазохизме мы искали каждый своё. Он стройную фигуру, я отказ от курения. Отрезвление пришло довольно быстро, это самоистязание конечно же могло привести к каким-то выдающимся результатам, но только не к ожидаемым. Поэтому короткие пробежки с утра, мы заменили на длинные прогулки до вечера по Москве. Благо опыт таковых у меня уже был. С завидным постоянством мы с Аликом Музыченко прощали занятия ради променадов по старинным переулочкам города.
Алик, тонкий эстет, в то время уже был экспертом архитектуры, живописи и скульптуры. Именно благодаря ему, я стал понимать и по-настоящему полюбил изобразительное искусство. Излюбленным местом прогулок с ним были арбатские переулки, часто заканчивавшиеся в музее изобразительных искусств им. А.С. Пушкина.
С Колей же мы от всей души дурачились прямо в гуще уличной толпы, громко пересказывая друг другу, обязательные к заучиванию иностранные тексты. Фразы чередовали таким образом, чтобы со стороны казались диалогом. Он на немецком, я на английском, языке. В общем, отрывались на всю катушку и не без пользы для учёбы.
Несомненным авторитетом и лидером комнаты был матёрый Коля Чернов, опекавший на правах земляка, Пашкова. Ради университета он оставил престижную работу испытателя готовой продукции тульского оружейного завода. И, по-видимому, неплохо справлялся с ней, потому что был назначен в бригаду испытателей тогдашней засекреченной новинки: шестиствольного пулемёта. О нём он знал всё. С лёгкостью сыпал цифрами о технических характеристиках, аргументированно сравнивая с иноземными образцами.
Со слов Хлебнова, Коля был действительно неординарным человеком. С первых дней занятий по военной подготовке нам дали понять, что все факультеты МГУ, включая философский, это всего лишь второстепенные пристройки к военной кафедре. Поэтому вступая под её священные своды курсант, именно так нас там именовали, должен уяснить себе, что один пропуск занятия без уважительной причины карается лишением стипендии. Два пропуска – отчисление из университета. Чернов прогулял три или более того занятий. Преподавателем в их группе был молодой капитан. Он обрушился на Колю с гневным осуждением его проступка и во всеуслышание посулил страшную кару.
- Товарищ капитан, - обратился к нему Коля, - можно я вам объясню причину прогулов тет-а-тет? И, подал эту просьбу так, что за манерой и высказанными словами угадывался какой-то интригующий сокровенный подтекст. Капитан, почти одногодка нашего друга, согласился. 
- Не знаю, как вам об этом сказать, - начал Коля, своим видом обыгрывая нерешительность и смущение.
- Ну, Коля, что произошло? Да не тушуйтесь вы так, я же человек, я пойму, - стал успокаивать его капитан.
- Понимаете, товарищ капитан, ….   у меня был …запой, - закончил Коля, прямо-таки, оплывая свечным воском как бы под грузом чистосердечного покаяния.
Преподаватель был не просто шокирован, он был раздавлен распахнувшейся перед его глазами мужской трагедией с чистейшей пробы раскаянием. Капитан стал успокаивать Колю, дескать, с кем не бывает, все мы люди, но нельзя же так! И прочитал ему длинное назидание об искусстве вовремя останавливаться. После чего, со словами, что это останется между ними, отпустил нашего друга с миром.
На правах младшего собрата, в комнате обитал первокурсник Володя Силкин, он же Спилкин, он же Силкин-Сибиряк. На правах, это я громко сказал. Прав у Володи в комнате было ничтожно мало, но он к ним и не стремился. В нём всё было парадоксально. Родом из Сибири, этот, обтянутый кожей костяк, мало походил на образ морозостойкого крепыша. Его вид вызывал какую-то непроизвольную чистую, возвышенную, этакую прямо-таки библейскую жалость. Глядя, как он пьёт вино, а в этой комнате его пили всегда, создавалось впечатление, что Володя, был уверен в том, что в вине не только обретается истина, но в нём же можно утопить и собственные проблемы. После первого стакана он застывал как бы в недоумении, … вот же сволочи, не тонут! Затем приходил в себя и, как бы махнув на них рукой, предавался количественной стороне процесса, в глубине души всё-таки надеясь на обещанный диалектикой качественный переход.   
Когда руки Володи освобождались от стакана, реже от книги, он всегда играл на баяне. Очень ему нравилось это дело, чего нельзя было сказать о его «сокамерниках» (именно так, а не иначе они называли себя и свою комнату). Конечно, конфликт рано или поздно перерос бы в маленькую гражданскую войну, но ведь речь идёт о студентах философского факультета, а не какого-то там … мехмата*.

(* Ничего личного к мехмату! Просто, так сложилось с лёгкой руки Кондрата. Однажды на променаде из стекляшки в ФДС, компания Кондратьев, Диденко, Музыченко, Саркитов, пересеклась с такой же праздношатающейся девичьей стайкой. Кондрат отреагировал молниеносно.
 – Девушки, откуда вы такие красивые и задорные будете? – стал приставать к ним в своей дурашливой манере. На удивление, девчата оказались бойкие и острые на язык.
- Мы девчата, с филфака! – в рифму пропели они.
- А мы, дебилы с мехмата! – мгновенно парировал Кондрат, непроизвольно зафиксировав в фольклоре нашего студенческого окружения столь печальное место этому факультету в рейтинге благозвучности).   

Проблема была решена в два приёма. Сначала был найден зыбкий компромисс: Володе разрешалось «играть» на баяне без звука. По словам Пашкова, перемирие вскоре рухнуло из-за «острого музыкального слуха» Саши Дорофеева. Тихое хлопанье кнопок баяна, стали доводить его до исступления и Саша, будучи человеком умным и инициативным нашел-таки соломоново решение. Однажды, дождавшись отсутствия Володи в «камере», он продал баян за 20 копеек нашим соседям-физикам, расселённым против законов физики этажами выше над нами, вечно парящими в облаках, философами,
В свою очередь Володя, на удивление оказался спокойным и сообразительным парнем, философ, блин, ведь! Он быстро догадался, куда могли сбыть его музыкальный инструмент, нашел покупателя и выкупил его с посильной для себя дельтой. Такой положение дел понравился нашим друзьям, и, видимо, устроило физиков-баянистов-любителей. Так, по негласному обоюдному согласию была запущена в дело классическая политэкономическая схема метаморфоз баяна: баян – деньги – баян. Физики были осчастливлены небольшой прибылью плюс временным владением инструментом, а «сокамерники» - паузой тишины. Володя, щедро эксплуатируя временное чувство вины перед ним сокамерников, приобретал за умеренную плату право музицировать некоторое время во все меха.  Так в «камере» было выстроено долговременное равновесие интересов.
В один из вечеров мне посчастливилось стать свидетелем такого перемирия исполнителя и слушателей. Как всегда, компания находилась уже под парами и коротала время в благодушно молчаливой полудрёме. Володя в «полголоса» наигрывал «Камаринскую».
- Володя, - оторвался от каких-то своих грёз Дорофеев, - а, смог бы ты изобразить что-нибудь более возвышенное, чем эту разудалость? Что-нибудь для души, – Саша картинно задумался, как бы перебирая в уме бесконечную вереницу любимых композиторов.  Наконец его лицо просветлело, указывая на то, что мучительный выбор сделан.
- Ну-у, скажем, что-нибудь из Баха! – выдохнул наш меломан, в предвкушении «музыки сфер» этого великого композитора.
- Могу, - простецки сказал Володя, и рванул на всю громкость ту же «Камаринскую», но специально акцентируя и растягивая басовую партию. Играл он торжественно, с воодушевлением, думаю, это была его этакая шутка-месть. Желание засмеяться мгновенно испарилось при взгляде на Дорофеева. Подперев рукой подбородок, он как бы растворился в гудящих басами вариациях русской плясовой. Саша слушал с закрытыми глазами, чуть-чуть раскачиваясь в такт музыки.
- «Хорошо!» - наконец раскрыл он уста. По интонации, с которой было произнесено это «хорошо» явствовало, что он действительно испытывал наслаждение, слушая музыку, как если бы написанную исключительно для него великим Иоганном Себастьяном Бахом.
Неизменным принципом общежития у сокамерников была нетерпимость к запертым на ключ дверям камеры. Собственно, ничего необычного в те времена в этом не было. Это сейчас мало кто поверит, что на одном этаже располагались комнаты мальчиков и девочек с незапертыми на ночь дверьми. Особенностью этого принципа для наших друзей было неизменное вышибание двери в камеру, если она оказывалась запертой.
Однажды вернувшись в общежитие поздней ночью в состоянии близком к положению риз, Саша обнаружил дверь в камеру запертой. Наш герой сделал несколько шагов назад, чтобы как следует разбежавшись, придать телу максимальный вышибательный эффект. Но, не рассчитал длину полосы разбега и на полной задней скорости упёрся спиной в дверь, противоположной их камере, девичьей комнаты. Не выдержав молодецкого напора, дверь с громким шумом гостеприимно распахнулась, и Сашу по инерции повлекло в тёмное нутро помещения. Неизвестно чем бы закончилось это вторжение, если бы не стоящий на страже девичьего благополучия, дверной порог. Запнувшись каблуками, Саша рухнул навзничь посредине комнаты. На девичий переполох, Дорофеев отреагировал в своей классической манере. Он с достоинством поднялся и как ни в чём, ни, бывало, обратился к перепуганным сокурсницам. -  Девушки, у вас рубля до утра не найдётся? … Нет? - Выдержав эффектную паузу, манерно подытожил: - Ну, извините! – и гордо удалился.
Слоганом «камеры» было выражение «Денег крайне мало!». Кто его придумал, не знаю. Подобный слоган был и в нашей комнате 205. Это крылатое изречение было запущено в обиход нашим незабвенным сомелье-экстремалом Серегой Хлебновым и звучало оно так «Сухонького, но в драбадан!», реже «… в умат!». 
Мы любили и гордились своим слоганом, сокамерники - свой просто обожали! Саша Дорофеев вставлял его в свою речь по любому поводу. Звучало это примерно так: «Серёга, денег крайне мало, так что давай излагай покороче!», ну, или что-то в этом роде.
Наш слоган корреспондировался с крахом попыток сознательно ограничить размах молодецкого плеча в невинном намерении слегка выпить. Как правило, это мероприятие начиналось с разминки сухоньким, реже с пива, но заканчивалось почти всегда строго по слогану Хлебнова. 
В 218 слоган «Денег крайне мало» означал щедрое финансирование спиртосодержащего продукта и жесткую экономию средств на закуску. Однажды это подтолкнуло наших друзей на очень рискованный эксперимент. Ведь МГУ, ведь философы, ведь непреодолимая тяга к познанию всего и всея. Тут без эксперимента никак нельзя.
Его суть заключалась в эмпирической проверке гипотезы, коль скоро в вине содержится энное количество калорий, то человеческий организм, при минимальных энергозатратах, может на этих калориях просуществовать бесконечно долго. На выходе, эксперимент должен был дать ответ на вопросы: а) насколько бесконечно долго подопытный организм может поддерживать свою жизнеспособность исключительно на вине без закуски и, б) на какой отрезок бесконечности экспериментаторам хватит терпения и средств на его проведение. 
В качестве подопытного организма, единогласно был избран Володя Силкин. Его согласия, естественно, никто не спрашивал, а то, что внешне Володя больше походил на высушенную воблу, чем на сибирского медведя, явилось весомым аргументом в пользу такого выбора. Чернов заявил, что это даже хорошо. Отсутствие у Володи намёков на подкожные жировые отложения, поспособствует чистоте эксперимента. Ведь организму, хоть застрелись, калории, кроме как из вина, получить будет неоткуда! На том и порешили. И не мешкая приступили.
 Я узнал об этом эксперименте уже после его завершения. Володя был объявлен больным, и мне как-то посчастливилось увидеть его днём, спящим на кровати. На ухмылки и иронические перешептывания сокамерников не обратил тогда внимания. Пашков рассказывал, что Володю довели до состояния перманентного опьянения. Всякий раз, когда он пробуждался, давали выпить стакан вина, после которого Володя опять проваливался в состояние полудрёмы. На четвёртый или пятый день подопытный организм «взбунтовался». Нет, он не выкрикивал гневных слов, не топал ногами. Он даже не просил что-нибудь поесть, к таким просьбам экспериментаторы привыкли и не обращали на них внимания. Произошло немыслимое, Володя наотрез отказался от вина! Экспериментаторы испытали лёгкий шок. Как можно в своём уме отказаться от халявного вина? Слегка поразмыслив, решили, что достаточная часть вечности уже прошла, чтобы полученных данных было достаточно для заключения. И эксперимент объявили законченным. 
Больше всех этому обрадовался Володя. Он неуклюже суетился, отыскивая нужные аксессуары собственной одежды и в этой суете, угадывался страстный нетерпёж куда-нибудь бежать, где можно было бы что-нибудь съесть. Это, и особенно отказ Володи от вина, очень зацепило Сашу Дорофеева. Он, прослезившись, подсел к нему на кровать, обнял за плечи и участливо спросил: - Володя, тебе, наверное, кушать хочется? – Порывшись в кармане, Саша выудил монету и протянул своему дрожащему от нетерпения визави со словами – На, Вова, 5 копеек, пойди в столовую и купи себе хлебушка!
Володя взял протянутую монету, громко всхлипнул и, вдруг разрыдался. Первым не выдержал Дорофеев, шмыгая носом и бормоча что-то не членораздельное, он заключил нашего героя в объятия. За ним скоро и вся компания, обильно прослезившись, сомкнулась в едином объятии.
Потом будут веселые воспоминания и шутливые пересказы друзьям. Для меня этот рассказ Коли Пашкова дорог эмоциональным завершением, когда наши мальчишки в тесных объятиях, обливались слезами раскаяния, наперебой просили у Володи прощения за свершённую глупость. А Володя, позабыв про голод, обнимал друзей и смеялся счастливым смехом, повторяя раз за разом: - Зато будет, что вспомнить!   


Военка, это отдельный пласт воспоминаний, хороших и не очень, но примечательных. Преподавателем у нас был блистательный майор Коссинский. Под два метра детина, косая сажень в плечах и более ста килограммов солдатского юмора, умеренно приправленного изысканной язвительностью. Вот это вот, большое и содержательное в мундире, быстро оценило нашу студенческую братию на предмет соответствия высокому званию курсанта военной кафедры МГУ. А после оценки решительно размежевало. Самые ущербные были определены в группу «Прощай Родина».
Претендентами в неё были те, кто против Дарвина ходит, т.е. правая нога - правая рука, своего рода иноходцы. Ну и те, для кого по мнению Коссинского военная служба была сродни седлу для коровы. Например, Саша Харламенко. Каждый раз, услышав громогласный голос нашего командира впадал в ступор и превращался в почти бессознательное несчастье с выразительными бархатными итальянскими глазами. Конечно, таким «солдатом» можно было умиляться, но доверить защиту Родины - ни за что! Вот, Коссинский и умилялся Сашей в частности и этой группой курсантов в целом, каждый раз придумывая язвительные придирки, одна смешнее другой, чем немало потешал тех, кому выпала призрачная удача балансировать на периферии «Прощай Родины». 
 Второй критерий был ориентирован строго на шибко умных, для которых изложение уставных истин без отвлечённого философствования было неинтересно. Здесь явным лидером был Костя Белый. Стопроцентный одессит во всём. И это во всём, особенно ярко блистало именно на военке. Всякий раз, когда Косте приходилось отвечать у доски, Коссинский зверел от ярости. Происходило это примерно так.
Костя выходил к доске и с первыми же своими фразами начинал дирижировать руками.
- Пушка 2А28, является гладкоствольным орудием 76 калибра, установленным в башню БМП … Собственно, Костя этого всего мог и не говорить. Он это показывал мимикой и руками, убедительно изображая не только внешние размеры и конструктивные особенности этого объекта, но и способ его размещения в башне боевой машины.
Коссинского это изрядно бесило. – Белый – конкретизировал он команду «для тупых» – смирно, это когда руки по швам и отвечать строго по Уставу!
Костя изо всех сил пытался прижать руки к туловищу, но с первого раза это ему удавалось лишь на половину. Руки ниже локтя продолжали как бы самостоятельный танец в такт произносимых фраз.
- Белый, смирно! – беленел Коссинский.
Костя понимающе кивал головой, что вероятно на его языке означало «Есть!» и что было силы вжимал руки вдоль туловища, но кисти рук, как бы игнорируя саму идею неподвижности, продолжали бойко отмахивать ритм его повествования.
Наконец, Коссинский уже не кричал, а орал – Белый, руки по швам …!
Костя послушно вжимал руки в своё тощее тело, которое тут же, непроизвольно перехватывало эстафету рук и, можно сказать, художественными извивами весьма информативно дополняло Костину мимику. Раскрасневшийся майор впадал в неистовство, мы - в пограничное состояние между жизнью и смертью от хохота.
Апофеозом этого поединка Коссинский с Уставом vs Белый с философией, был процесс заряжания этого злополучного орудия. Майор требовал ответа строго по Уставу и абсолютно не терпел лирических отступлений от канонических фраз, впечатанных в бумагу этого документа. Костя же физически не мог следовать своим врождённым свободомыслием уныло-прямолинейным рельсам военной логики. 
- Пушка 2А28 заряжается автоматом заряжания, – бойко рапортовал он, - посредством которого снаряд засовывается в …. – Белый! – оборвал Костю на полуслове Коссинский, - я бы тебе объяснил, что и куда засовывается!  Отвечай строго по Уставу. Что делает механизм заряжания со снарядом? Как в Уставе об этом написано?
- Запихивается, - не моргнув глазом, продолжал Костя. – Это я тебе сейчас кое-что куда-нибудь запихну – зверел наш майор. – Как в Уставе написано?
Костя сделал несколько попыток угадать, какое же слово его Величество Устав использовал, для описания этого чёртова действия.
- Вводится – наконец вкрадчиво объявил Костя с видом, дескать понимаем, как в мужской компании с его Величеством Уставом, подобрать правильный термин для определения действия, в результате которого снаряд оказывается в казённой части, гори она синим огнём, пушки «Гром» 2А28!   
Конечно, памятуя что в СССР любой намёк на секс являлся богохульством, майор категорически прервал Костю уничижительным жестом и, оборвав на корню вспыхнувшие в наших головах логически выверенные аналогии, резюмировал, прочистив наши набитые непотребством головы, что по Уставу снаряд вкладывается. Ну, и чтобы нам окончательно неповадно было поганить Устав всяческим философским словоблудием, колоритно повторил сказанное по слогам. А Костю после этого «полюбил» на всю оставшуюся курсантскую жизнь.
Костя не был бы одесситом, если бы не ответил взаимностью майору. И с какой элегантностью он это сделал! С первых занятий на военной кафедре нам выдали как бы военную форму, оно и понятно, какой кадровый офицер потерпит в кругу своих подопечных разнофасонное и многоцветное безобразие. Вот нас и унифицировали настолько, на сколько хватило фантазии и средств. И того, и другого оказалось не густо, хватило только на примитивнейшие стройотрядовские робы и солдатские ремни уставного образца. Все остальные недостающие аксессуары туалета нам было приказано дополнить самостоятельно, но строго по предписанию.
Предписание было строгим, бескомпромиссным, но тупым. Согласно ему костюм и рубаха должны были быть чистыми и выглаженными; куртка заправлена в брюки под ремень; обувь начищена до блеска и всё это должно было затянуто под горло однотонным галстуком. Может быть для физика или какого-нибудь мехматянина этого меню было достаточно для подбора недостающих стройотрядовской робе и ремню аксессуаров, ну, чтобы не особо нарушать общую цветовую гамму. Для философов в этой строгой регламентации одежды было море неучтённых вариаций. И мы с великим энтузиазмом предались собственным изыскам в одежде, чтобы выделить собственную индивидуальность на унылом фоне сборища кузнечиков.
Собственно, Костя предупреждал майора, когда тот выдавал ему стройотрядовскую форму весьма скромного роста для Костиной худой, но невероятно длинной стати. Он дальновидно предположил, что после первой стирки брюки превратятся в, бессовестно облегающие ноги, укороченные бриджи. Майор остроумно вывернулся из ситуации, объявив, чтобы бесплатно выданное ещё и нравилось, нужно приложить к этому собственные если не смекалку, то материальные затраты.
Оба оказались правы. После первой стирки брюки подскочили до уровня резинки носков. Вскоре они поднялись ещё выше так, что весьма художественно подчеркивали 47 размер Костиной обуви на худющих ногах, вызывающе обтянутых якобы военной формой уставного образца. Конечно, с таким безобразием Костя мириться не стал и прислушавшись к совету майора, приложил и смекалку, и материальные затраты. На ноябрьские праздники Белый съездил домой в Одессу, где и нашёл всё то, что было необходимо для вышеназванного приложения. Он не перешивал костюм, ничего не делал для увеличения длины брюк. Как раньше говаривали, он задрапировал недостатки своего туалета дополнительными аксессуарами.
Первый же выход нашего героя в свет в таком, выражаясь современным языком, прикиде, затмил весь этот свет напрочь. Представьте, если смотреть со спины, то в московской толпе от метро Библиотека им. Ленина по направлению к зданию МГУ на Моховой размашисто шествовал, сошедший с памятника на Лубянке ЭдмундОвич, в развевающейся по ветру длинной до пят кавалерийской шинели на распашку, с черным саквояжем дореволюционной эпохи в руках. Это если со спины! В фас, дореволюционная драпировка являла собой фон, на котором во всю красу блистал Костя в облегающей фигуру стройотрядовской робе, брюки которой выставляли на всеобщее обозрение полоску волосатой Костиной голени над резинкой бело-голубых в крупную полоску носков, вопиюще диссонирующих с начищенными до блеска ярко-коричневыми туфлями-лыжами. Картину завершала черная рубаха в тон саквояжу, стянутая под горло однотонным, как следовало по предписанию, бежевым галстуком.
Я был настолько восхищён Костиным протестом тогда, не размытым временем и доселе, что упустил из памяти реакцию Коссинского. Где-то глубоко, на самой кромке полного забвения, теплится невнятный образ, из которого я и попытаюсь сделать, скорее всего всё-таки, субъективное умозаключение. Майор отреагировал на Костину выходку спокойно. Сделал ли вид, что не заметил или оценил вызов как равного равному, я не знаю, но верю, что майор Коссинский в душе был таким же куражистым «юнцом», как и мы, а не выказывал это открыто, потому что возраст и положение обязывали.      
Но вернемся к «Прощай родине». Были в этой группе те, которых Коссинский зачислял в неё по собственным скрытым причинам. Вот, по этой последней причине вашему покорному слуге светила перспектива быть включённым в неё. Мне этого отчаянно не хотелось, настолько отчаянно, что решил пойти на весьма рискованный шаг, чтобы откосить от военки.
В армию меня не взяли по зрению. Вот на этом я и решил сыграть. Не помню, как, но получив разрешение на медицинскую комиссию, вместо занятий по военной подготовке, отправился выбивать себе светлое немилитаристское будущее.
В кабинете главного эскулапа произошёл примерно следующий разговор:
- Да, с таким зрением, курсант, вы не сможете отличить своего от врага на расстоянии ружейного выстрела. – Врач задумался, а я начал потихоньку радоваться, дескать, получилось же!
- А какая ваша будущая военная специальность, - вдруг спросил доктор.
- Зам. ком. роты по политической части, - промямлил я.
Доктор решительно хлопнул по столу рукой и радостно резюмировал
- Бойца в окопе для полит беседы и без очков увидите, Годен!
Хорошенький поворот событий! Прийти к Коссинскому с заявлением о зачислении в группу «Прощай Родина» навсегда, без права на амнистию! И это меньшее из зол, которые ожидали меня за столь опрометчивый поступок: прогулять занятие по военке по столь дикой причине: «откоссить от Коссинского»! Сама мысль избежать святая святых – военную подготовку, расценивалась как полноценное воинское преступление. Что же говорить о свершенных мной пакостных действиях, которые по шкале тяжести тянули, как минимум, на рассмотрение дела в условиях военного времени!
Прощай МГУ, именно этот посыл я прочитал в глазах майора Коссинского, после доклада о причинах моего прогула. Однако озвучить сей убийственный вердикт он не спешил. К моему удивлению, он даже выказал нечто отдалённо напоминающее участие.
- Ух, пронесло – опрометчиво подумал я и начал потихоньку готовиться к тому состоянию, чтобы уже начинать радоваться. Но, эта подготовка длилась недолго. Ровно столько, чтобы вокруг нас образовалось плотное кольцо наблюдателей, моих так же, как и я приятно изумлённых надеждой, сокурсников.
Выждав момент, как-бы насладившись воцарившейся атмосферой ягнячьего довольства за своего друга, на их глазах избегающего сурового наказания, Коссинский дал волю своим эмоциям. Я физически ощутил силу его голоса, как молотом, обрушившимся на мою не очень умную голову. Разобрать что-либо членораздельное в этом рыке было невозможно, улавливались лишь очень неприятные отдельные слова и фразы типа дезертир, предатель, не место, под трибунал и пр. 
Наконец, уничижительные эпитеты, по мнению Коссинского исчерпывающе описавшие мою гнилую сущность, иссякли. Майор перестал жестикулировать, но потому, как по его телу пробегали судороги напряжения, ему это давалось с трудом. Только лишь глаза обрели относительную неподвижность, от которых, при всём моём желании не мог отвести свой взгляд.
Назревало, в общем, что-то назревало. Что именно, вариантов в пустой голове не было вообще. Наверное, так ощущает себя заяц, глядя в глаза удава, подумалось мне. Вдруг меня осенила догадка, эта торжественная пауза перед вынесением приговора! Вместе с этой мыслишкой у меня зашевелился в том месте, куда падает заячье сердце, вполне бунтарский протест.
Я было начал мямлить о том, что основания то у меня были, ведь я был безжалостно лишён славных лет армейской службы не по своей воле. Вот я и … Договорить мне Коссинский не дал. Он рявкнул, что ему мои попискивания, что пушке сошки. Что …, в общем будь его воля …., он задохнулся от мысли что он намеревался со мной сделать, а я испытал жгучее желание замаскироваться под паркет.   
- Пусть твою судьбу решает начальство – рявкнул он и отконвоировал меня к командиру кафедры.
Командир кафедры, полковник, фамилию не помню, был ещё той личностью. У героя Михаила Евдокимова рожа бывала красная после бани, у этого же персонажа – всегда. При этом его облик был столь свирепым, что кинообраз Собакевича на его фоне рисовался невинным дитятей. Что скрывается за пугающим обликом этого человека я не знал, но решил твердо, буду сражаться. 
Воображением Бог меня не обидел, да и вовремя вспомнился эпизод с отцом. По договорённости со своим фронтовым другом, который занимал приличный пост на Тихоокеанском флоте, моя армейская судьба была предопределена. Но, медицинская комиссия обнулила ожидания отца, чем не слабо его огорчила. Вот на этом я и сыграл. Полковник оказался внимательным и на удивление эмоциональным слушателем. Время от времени оживлял мой рассказ наводящими вопросами и репликами. Чувствовалось, что он мне верит. Сделать это было не трудно, потому что рассказывал чистую правду, слово в слово, как поведал мне её отец. Только немножечко разве что романтизировал концовку. Ну, не мог же я сказать, что собирался откосить от военки по собственному почину, а не ради психологического комфорта своего родителя.
Из кабинета мы вышли вдвоем, он в положительном настроении, я полуобморочном. Полковник вкратце пересказал мою историю изумленному Коссинскому. После чего приобнял меня за плечи и сказал примерно следующее: «Не беспокойся, сынок, учись прилежно и мы с майором сделаем из тебя офицера! Так и отпиши своему отцу, обрадуй ветерана».
Я отреагировал на развязку внешне индифферентно, не выказав никаких эмоций. Вероятно, эта «благовоспитанная» сдержанность была расценена Коссинским весьма благосклонно настолько, что он перестал пугать меня перспективой «Прощай Родины». И даже однажды выказал жест попустительства за неуставное поведение.  Правда это произошло в тени блистательного Димки Шевченко. Но, пусть даже так, но в этой тени маячила, как единственный не срубленный тополь на Плющихе, именно моя голова.
А было это так. В программу обучения будущих офицеров входил периодический вывоз курсантов на природу в Подмосковье. Называлось это мероприятие, если мне не изменят память, полевые занятия. Они включали в себя, кроме любования подмосковной природой, всяческие армейские весёленькие пакости. Веселенькие, потому что таковыми эти пакости становились постфактум, когда уже делились впечатлениями друг с другом, приукрашивая их причудливыми «арабесками».
Например, какое может быть веселье при выполнении норматива движения по-пластунски, барахтаясь в раскисшем под мартовским солнцем снегу? Снег, это я уже приукрашиваю. Тогда это был форменный ледяной горошек в собственном соку. Чтобы найти хоть какую-то более-менее опору многие из нас, задыхаясь от предельного напряжения, шли на отчаянные попытки чуть-чуть смухлевать. В такой зыбкости можно было обрести весьма сомнительное, но хоть какое-то сцепление с планетой, переместив тяжесть тела на локти и колени. При этом, незаметно для нас, предательски выпячивались самые ценные, по мнению американцев, части наших тел, которые для майора были как красная тряпка для быка. Каждый раз он с энтузиазмом «бодал» сапогом эти вспучивающиеся наши места и объявлял о поражении этих самых мест шквальным вражеским огнём…. Зато потом уже сколько было веселья, когда рассказывали восторженным слушательницам как большая часть личного состава самой героической команды философского факультета МГУ была контужена в ж…, ну, то есть очень сильно.
Кроме измывательств с передвижением по-пластунски, были ещё ориентирование на местности, сплошь утыканной дорожными указателями, но мы их сознательно не замечали и следовали исключительно по топографическим картам, многократно повторяя подвиг Ивана Сусанина. Или прорыв полосы обороны противника силами роты на трёх БМП. БМП, это боевая машина пехоты, для тех, кто не знает. В нашем исполнении она представляла собой трёх человек, расставленных на поверхности Земли в порядке: механик-водитель, справа радист-стрелок и немного сзади командир машины. А уже за этой троицей выстраивался ударный контингент воинского отделения в две шеренги. В таком порядке три группы двигались навстречу подлому врагу, оглашая округу экзотическим ревом «моторов» механиков-водителей, отчаянной трескотнёй наличного стрелкового вооружения, насколько позволяла наша фантазия его сымитировать, и раскатистая, яко глас с небес, ругань майора.               
Подмосковные весёленькие пакости начинались сразу же после посадки в автобус. Называлось это инструктаж по технике безопасности при перевозке таких дятлов как мы в общественном транспорте. Самым категорическим императивом, требующим абсолютного и безусловного исполнения, было бодрствование на протяжении всего времени следования автобуса туда, ещё как следует не проснувшись, и оттуда, уже изрядно утомившись.
- Запомните и зарубите себе на носу, - грозно вещал нам майор, - спящий курсант в движущемся автобусе, это что? – как бы спрашивал он нас. Но, мы уже были научены, что если наш майор не прикажет отвечать конкретному имяреку, то безопасней считать этот вопрос риторическим.
- Спящий курсант в движущемся автобусе, - продолжал после небольшой паузы в пол голоса, — это стихийное бедствие! – выстреливал он во всю мощь своей луженной глотки. - Бодрствующий курсант, в момент аварии или внезапной остановки автобуса, сможет сориентироваться в обстановке и придать своему телу безопасную траекторию движения, погашая его скорость, посредством подручных крепко закреплённых предметов и поручней, вплоть до полной его остановки. Этот же, который спит, - он потряс указательным пальцем вниз, куда-то в направлении к центру Земли, как бы указывая истинное место для нарушителя, — это же неуправляемый снаряд! Он же не остановится, пока не снесет на своем пути всё, до чего дотянется, калеча себя и таких же как он, всё ещё дремлющих обалдуев!
Кроме этого, в автобусе категорически запрещались любые отвлечённые дела, включая чтение, разговоры, смех. Предписывалось сидеть смирно, внимательно следить за дорожной обстановкой и повторять в уме пройденный материал по военной подготовке.
После таких убийственных ограничений бодрствовать в автобусе было невыносимой мукой. Коссинский же следил строго за обстановкой и периодически взбадривал нас командой «Вспышка справа, ну или для разнообразия, слева!». Включал секундомер и по тому, как шустро мы реагировали на команду, определял задремавших и устраивал им словесную, для них досадную, для нас смешную, взбучку. 
И вот во время одной из таких поездок, Дима Шевченко, измучавшись борьбой с дремотой, запел в полголоса. «Ой, то не вечер…», тут же подхватил я, потому что Димка мой друг, песня любимая и бороться с дремотой мне было тоже невмоготу. Дуэт у нас получился, к нам стали прислушиваться друзья и, наконец с удивлением заметили, Коссинский стал слегка кивать головой в такт песне.
Собственно, я тогда не видел, кивал ли головой наш командир или нет, сегодня же придумал это как связку с теми событиями которые разверзлись во время нашего дуэта. Видимо, ребята, сидевшие поближе к майору, заметили, что он расслабился и опрометчиво решили, что расслабиться можно всем. Ну и расслабились. Особенно Миша Жеребятьев. Он принялся рассказывать своим соседям самый смешной анекдот, который не мог оставить равнодушным к нему, даже командира. Так вошёл в раж, что потерял всякую бдительность.
- Жеребятьев, газы! -  неожиданно рявкнул Коссинский на весь автобус. Миша подскочил от неожиданности и замешкался с реакцией на противогаз. Всё никак не мог расстегнуть ремешок противогазной сумки. Наконец он осознал, что время для выполнения норматива он упустил и, пытаясь хоть как-то смягчить свое положение, взмолился к майору.
- Жеребятьев – газы! не слыша его попискиваний, повторно пророкотал Коссинский.
- Товарищ майор, да я …. – но договорить не успел.
- Жеребцов – газы! – с жестким ударением на последнем слоге измененной Мишиной фамилии рявкнул Коссинский!
Но, и Жеребятьеву в упрямстве невозможно было отказать, да и деваться ему было некуда, лишь обратиться к ещё более жалостливой мольбе.
- Да товарищ же майор – возопил наш друг, - я не думал, я повторю, дайте шанс …. Майор налился красным и не слыша Мишиной мольбы, резюмировал:
- Овсов, я тебя покараю!
Собственно, наказания у Коссинского были чисто символическими, а поскольку Миша Жеребятьев был одним из столпов группы «Прощай Родина», то можно сказать, для него этот казус закончился в водевильном режиме. Но, то, что майор Коссинский виртуозно сымпровизировал А.П. Чехова, нас приятно удивило.
Для нас с Димой Шевченко этот казус обернулся удачей. Иначе я не могу объяснить за какие заслуги Коссинский благосклонно удовлетворил нашу с Димой просьбу «простить» последнее апрельское занятие, чтобы на майские праздники съездить в мой родной город Жёлтые Воды.   
Хотел на этом поставить точку, но вдруг заворошилось в памяти, а не Александром Ивановичем ли звали Коссинского. Проблема! Полез в Интернет и нос к носу столкнулся вот с таким перлом, оставить без внимания который никак не мог.
Предварю нижеизложенный текст своими замечаниями. Коссинского я никогда не видел нетрезвым. Никогда не чувствовал запаха перегара, который, учитывая манеру майора орать в упор визави, уж я-то смог бы уловить с лёгкостью персонажа оперетты «Летучая мышь» (разумеется, не ради вожделения: - «Ох, как пахнет!», а констатации факта ради).    

ИСТОРИЯ №-10089740
О ФИЛОСОФАХ

Второй курс химфака МГУ. Февраль 1978 г. Первое занятие по военной
подготовке ведет товарищ майор Косинский, незадолго до этого
переведенный к нам от философов. До обеда всякие страсти: дисциплина,
стрижка, комсомольский значок, секретность, заполнение анкет. После
обеда - самоподготовка, то есть мы сидим ничего не делаем, а товарищ
майор, хорошенько приняв на грудь (у него в кожаном портфеле всегда
было 0,5 л), сидит просматривает анкеты. Затем встает и пристально
смотрит мутным взором на 100 будущих советских химиков:
- Какие ж, однако, умные человеческие лица! А вот я преподавал у
философов... Какие они тупые! Заполняли анкеты, я им помогаю: фамилия,
имя, отчество - Иван Иванович Иванов, - и все 100 дураков как один
написали Иван Иванович Иванов.
Далее, товарищ майор вышел с портфельчиком на пару минут, и, вернувшись,
продолжал:
- А они не только дураки, они еще и сволочи... Был с ними прошлым летом
в лагерях, в 50 километрах от нас был поселок Новая Ляда. Так эти
сволочи назвали ротную газету "Лядская Жизнь"! Приехали проверяющие...-
и такое было!
После этого он вышел еще на пару минут и до конца занятий молчал.
+851–https://www.anekdot.ru/
    Это ж о нашем курсе вещает этот не состоявшийся Лавуазье, чтоб ему конденсироваться по полной в своем дефлегматоре! Это же мы у Коссинского учились с 1976 по 1978 год. Хорошо помню, как ему сдавали экзамен по Огневой подготовке весной 1977 года, которым он нас постоянно пугал.
- У вас, философов нет никакой конкретики, нет никакой сложной дисциплины, чтобы, освоив её прочувствовать себя настоящим студентом, всё в облаках витаете. Вот в технических вузах есть такой предмет Сопромат называется. Это же Эверест знаний, к которому спустя рукава не подойдёшь. Вот у тех, у настоящих студентов бытует поверие – сдал Сопромат, жениться можно! Вот для вас я такой Сопромат и устрою. Чтобы вы спинным мозгом прочувствовали, что такое сдал Огневую подготовку, жениться можно.   
Ну и сдали мы с Димой Шевченко его Огневую подготовку на хорошо, так ведь по открепительному талону в этот же день ещё и попытались сдать Историю социалистических учений свирепому профессору Бочкарёву, но увы. После экзамена по Огневой подготовке в первой половине дня пересказать 55 томов В.И. Ленина во второй, было неподъемной задачей.
Ну и ещё слово о статье химика, пестик ему в ступку! Нахимичил гад про Новую Ляду! Нас философов из года в год в лагеря возили во Владимирскую область, под Ковров, а Новая Ляда находится в Тамбовской. Ну и еще пару ехидных слов, всё-таки как не верти, к однокашнику, ведь Альма-матер то у нас одна. Нам, в отличие от этих химических элементов Коссинский доверял. Самоподготовкой оставлял заниматься самостоятельно. Закрывал аудиторию на ключ и уходил. Только не могу ничего сказать по поводу того, как эта самоподготовка заканчивалась. Потому, что мы, оставив прикрытие из заградотряда «Прощай Родина» сваливали через окно подвального помещения пиво пить.
Если кто-то подумает, что нас увлекало само по себе пиво или что покрепче, то он глубоко заблуждается. Подобные зелья мы употребляли, как правило, для запаха, дури у нас и без них всегда было с лихвой. Нас увлекал сам процесс, иногда в развлекательном, чаще в познавательном плане. В смысле, друг познаётся в нетривиальных условиях. А, поскольку в пивбар враги не ходят, то даже случайные междусобойчики, постфактум воспринимались как недоразумения между друзьями.
Процесс начинался со строгого приказа Коссинского сидеть смирно и добросовестно изучать заданный учебный материал с часу до трёх. После чего выходил из аудитории и закрывал её на ключ. Собственно, с этого и начиналась самоподготовка. Заградотряд «Прощай Родина» и просто правильная часть нашего студенческого сообщества погружалась в недра пропахшей порохом и кровью военной науки, мы же, адепты идей «вечного студенчества», направлялись ровно в противоположную сторону. Мы, буквально выныривали из недр Палеонтологического музея из подвального окна на московскую мостовую, приводя в нехилое замешательство случайных прохожих.   
Замешательство, этот термин я использовал условно, поскольку не только в русском языке нет слова, котором можно было бы описать столь диаметрально противоположные поведенческие реакции людей на неожиданность. Представьте, вы идёте вдоль здания, в котором содержатся экспонаты самых невероятных существ, когда-либо обитавших и обитающих на Земле, и вдруг, из его недр, прямо у вас под ногами, как чёртики из табакерки, выпрыгивают гогочущие существа одинакового зелёного цвета.
Душераздирающее зрелище, но какой познавательный эффект оно имело для нас. Для нас это была специфическая лаборатория, в которой мы раз за разом экспериментальным путём подтверждали ранее открытую закономерность. А именно, пугались зрелища исключительно гости столицы. Коренные москвичи контрастно проявляли себя абсолютной невозмутимостью, вечно куда-то спешащие по своим нескончаемым делам. Каждый раз мы все больше и больше убеждались, что даже разверзнись конец света, москвичи останутся невозмутимыми, дескать, что мы в своей Москве концов света не видали! Сегодня же, приземлись летающая тарелка на Красной площади, вокруг неё собьётся плотнейшая толпа зевак сродни стене Кремлёвской. И только пара, тройка пожилых и седых с недовольным видом проковыляют мимо, дескать, ну вот ещё и эти понаприлетали. (Сегодня, увы, той контрастной Москвы уже нет).
Ну, скажите, смогли бы мы получить столь ценные знания, систематически не дезертируя с занятий по самоподготовке?
Или, вот когда бы мы ещё полюбовались шедевром мало кому известного московского зодчества. Гидом у нас был матёрый москвич Володя Поляков. Однажды, едва мы успели отряхнуть с себя палеонтологическую пыль после преодоления приоконных приямков, Володя заявил, дескать не пивом единым и повёл нас на ознакомительную экскурсию. Благо идти было недалеко. Просто перейти из Никитского переулка на Большую Никитскую улицу.
Шедевральной достопримечательностью оказалось, кто бы мог подумать, здание Центральной тяговой станции Московского метрополитена. 
- Ну, и – замерли мы в ступоре.
Володя усмехнулся на свой неповторимый поляковский манер и добавил.
- Не заморачивайтесь формой, зрите в корень – хохотнул он и указал рукой на барельеф, украшающий правый угол здания.
Чувствовалось, что у Володи получилась интрига и она доставляла ему явное удовольствие. А мы ничего не понимая, зрили на обыденную городскую серость, всеми силами пытались разглядеть в ней хоть малейшие намёки на что-нибудь более-менее выдающееся.
- Не пыжитесь понапрасну, - продолжал куражиться наш друг, то, что вы пытаетесь разглядеть с этого ракурса, не увидите, - с ударением на последнее слово резюмировал он.
-  Отсюда можно только приобщиться к городской легенде, будоражившей умы москвичей в конце двадцатых годов. Согласно ей, на барельефе изображён любовный треугольник – в центре Владимир Маяковский, по бокам Лиля Брик и Осип Брик.
- Ну понятно, - с проснувшимся интересом загомонили мы. Всё-таки приобщение, это не пустое времяпровождение, наверное, подумал каждый из нас. И от этого безликий барельеф стал эмоционально ближе, ну оно и понятно, ведь «дорогой Владим Владимыч»! Любое упоминание о нём уже интересно. Хотя, глядя на лики этих фигур, у меня сразу же возникло недоумение по поводу умов будоражившихся москвичей того времени. О Бриках спорить не буду, я лично в лицо их не знал и не знаю. Но Маяковский? Пресноват и безлик, по-моему. Какая-то весьма мелковатая стать для его монументальной фигуры и нет даже намёка на, перефразируя М. Цветаеву, «Тёмный, прямой и взыскательный взгляд, взгляд к…» нападенью готовый! 
- Но, ежели хотите увидеть то выдающееся, что вы искали первоначально, то тут без ходьбы налево не обойтись, - уже откровенно потешался над нами Вовка, заранее предвкушая нашу реакцию. (Для исторической достоверности размещаю фотографию, сделанную мной в те ещё временна, плохенькой камерой, но с незабываемо фееричным студенческим восторгом)
Вот так не редко в «сухую» заканчивались наши, так называемые «походы в пивбар», но это всегда было познавательно, интересно и безумно весело. 

Друзья, предлагаю вернуться к воспоминаниям Светы Лебедевой о походе с ЗИЛовскими шефами. К сожалению, фотоаппарат я с собой не брал, остались лишь те воспоминания, которые мы можем сообща освежить. О себе скажу, что шефы укатали-таки сивку, поэтому память о том походе у меня как в известном фильме, тут помню, тут не помню.  Однозначно могу сказать, что были Вера Казанцева, Света Лебедева, Дима Шевченко, Юра Агапов, Юра Ломакин, Сережа Морозов. Были ещё ребята, нас было много, даже в футбол против ЗИЛовцев команду собрали.
  Из воспоминаний Славы Артёмова: «Помнится, шефские связи с Моторным корпусом ЗИЛа мне как раз довелось курировать по линии Комитета комсомола факультета. И мне, кстати, не стыдно об этом вспоминать, так как было много творчества и просто человеческих отношений». (Из переписки с однокурсниками)
Мои воспоминания о ЗИЛе начинаются с субботника, который оставил несколько другие впечатления. В Моторном цехе мне выпала честь поработать оператором станка для нарезки резьбы под свечи зажигания на головках двигателей. Всё, связанное с этой честью, навсегда врезалось в память с мельчайшими подробностями, вплоть до запахов и навязчивого желания застрелиться. Четыре часа повторения известной эстрадной репризы про бабушку и кошелёк! Разжал зажимчики на станочке, повернулся к конвейеру, взял головочку, положил её на барабан станочка, зажал зажимчики, нажал кнопочку, разжал зажимчики, вынул головочку, положил её на другой конвейер, повернулся к конвейеру….  Дальше продолжать не буду, полвека прошло, а веко как будто от вчерашнего переживания задёргалось!
По весне ЗИЛовские шефы пригласили нас в совместный туристический поход. После моего «трудового опыта», в радость предстоящего похода не верилось. А тут ещё и Димка Шевченко, знаю, мол, этих шефов! Разведут всякие воспитательные мероприятия, типа споемте-ка песенку, или ну-ка все вместе два притопа три прихлопа.
Исходя из такой угрожающей перспективы, Дима предложил серьёзно обдумать ситуацию и решить, что можем ей противопоставить. Благо думать было чем. Кроме нас, второкурсников, были и ветераны, как например, Юра Агапов. Так что, мозгового вещества у нас хватило на разработку блестящего плана, как не дать им загубить наши законные выходные! Собрали деньги и купили водку. Сразу же стало как-то спокойнее, потому что кроме неё родимой, между нами и, так сказать шефами, проявился собственный, свой в доску, ШЕФ, Дима Шевченко!
Поход мало-помалу начал приобретать смысл. По образцу корабельного телеграфа, Дима придумал систему оповещения для скрытного принятия на грудь. Систему тут же опробовали и в вагон садились, уже в предвкушении более радостного времяпровождения, чем ну-ка детки станьте в круг.
 Лагерь разбили на берегу Москвы-реки. Громадные сосны, густые кусты, шелковистые травы, в общем, всё, что нужно для полноценного молодежного отдыха. И, не откладывая дело в долгий ящик, дружно начали обживаться. По завершению обустройства лагеря, накрыли поляну и, совсем уже приступили к трапезе, как Дима сделал рукой «так» и наша мужская команда организованно, почти строевым шагом скрылась в кустах. Вернулись, улыбающиеся и расслабленные, но не успели усесться, как с противоположной стороны их главарь сделал рукой «эдак» и теперь уже их мужская половина так же организованно промаршировала в кусты.
Конечно, такое безобразие долго продолжаться не могло и шефы, после третьего или четвертого захода по кустам, предложили выложить «карты на стол». И выложили! «Карт» оказалось много, вот тут-то, собственно отдых и начался!
Утром проснулись с головной болью, но проснулись! С последней волной мучительного пробуждения проявились наши девочки с предложением прогуляться по окрестностям, полюбоваться живописными пейзажами, а изнывающим от головной боли ещё и проветрится. Прогуливаясь, набрели на стадо крупного рогатого скота с пастухом. Последний был, мужичок лет за пятьдесят, ростом Вера Казанцева с кепкой. На кепке пастуха были диковинные очки, которые меня заинтриговали до крайности.
О них с пастухом я и заговорил. Оказалось, что это «дедушка» противосолнечных очков, в оправу которых вместо стекол была вставлена частая мелкая металлическая сетка. Эту нехитрую информацию приходилось прямо-таки вытягивать из моего собеседника. Наконец заметил, что пастух тяготится беседой со мной и каждый раз, когда переводил взгляд на кого-то в стороне, его лик как бы просветлялся в тихом умилении. 
Стороной оказалась Верочка Казанцева! Да и правда, как это чистое и непорочное дитя, сияющее ангельской голубоглазой красотой, могло кого-то оставить равнодушным!   
 Скоро выяснилось, что ангела заинтересовал объект, по теме более близкой для пастуха, бык! Не понимаю, что тут интересного, бык как бык!? Возможно, её заворожила мощь этого животного, которое каждым своим движением демонстрировало непокорность, сломить которую представлялось не под силу дюжине таких вот хлипких пастухов.
Когда, разговорившись, Верочка и пастух вошли в дискуссионный клинч, для последнего, нас просто перестало существовать, мир для него исчез, схлопнулся до голубоглазой точки, ангельское сияние которой убеждало его с каждой секундой, что атеизм полная фигня!
Думаю, в тот момент пастух остро осознал, что всю свою жизнь кроме коров, быков, доярок, самогона и махорки ничего не видел. А это как раз та среда, в которой без мата никак нельзя. А тут ангел!
На первые Верины вопросы пастух отвечал по стойке смирно, тщательно фильтруя матерный мусор из своей речи. На вопрос, как вы управляетесь с таким большим быком, мужик отвечал примерно так:
- …м…Так, на то ж ..м.. и пастух ..м.., чтоб управляться …м..
Интерес Веры к быку рос прямо пропорционально смелости пастуха. Тот понял, что контакт состоялся, что он не какой-то там червь, пыль придорожная, но, возможно даже соль земная, коль скоро проведение именно его одарило честью удовлетворить интерес высшего существа.
-  Как Вы заставляете такую громадину слушать Ваши команды? – напирала Вера.
Пастух, продолжал отвечать в такой же мычащей манере, но уже гораздо смелее и более раскованно. Намётанному уху стали прослушиваться истинные значения слов, маскируемые под мычание. Но, Верочкина чистая натура, видевшая мир в исключительно розовых тонах, не в состоянии была предвидеть надвигающейся развязки.
Вдруг, испугавшись собственному ещё не высказанному вопросу, она стала такой беззащитной и трогательной. Округлив глаза до максимального размера, она дрожащим голоском осведомилась, что будет делать несчастный пастух, если бык взбунтуется.
Мужик воспринял этот вопрос как призыв к защите трепетного голубоглазого ангела и его прорвало. Он сорвал с плеча древко длинного хлыста и, потрясая им перед мнимой угрозой, отчётливым, почти командирским голосом выпалил: «А пусть он только попробует! Я его хлыстом как ох..чу!». 
Ох, как же мы ошибались насчёт максимального размера Верочкиных глаз! Ну, а мужичек-пастушек мгновенно сник и стал похож на человека, который только что собственными руками разорвал счастливый билет в светлое потустороннее будущее.   

В 1977 году на базе нашего курса были организованы два отряда. Один из них возглавлял Володя Поляков, а второй Слава Крючков. Так получилось, что с первого по второй курс Слава был членом нашей общежитейской компании, (потом женился). Конечно, пуд соли вместе не съели, но сто пудово пива попили, это точно. Поэтому, мой выбор был определен заранее.
Приключения начались с отправления поезда. Вагон был разогрет, чуть ли докрасна, а окно в купе не открывалось. Однако в нашей компании нашлись железнодорожных дел умельцы. Быстро сообразили, что, если отвернуть несколько шурупчиков по бокам окошка, раму со стеклом можно аккуратненько сдвинуть вниз. При необходимости так же аккуратненько можно поставить на место. Нам ли философам долго раздумывать над такой пустячной проблемой! Шурупчики отвернули, и рама … упала на самое дно, самого глубокого …, ну, в общем, безвозвратно рухнула куда-то вниз. Забегая вперед, скажу, что эти же наши умельцы тешили себя надеждой вернуть чертову раму на место до самого Казахстана, после чего эту же надежду с честью передали пассажирам, тем которым в Москву. Но это было потом.
А пока мы ехали по центральной России, обдуваемые свежим ветром, пропитанным ароматами русской лесостепи. На ветерок к нам стали заглядывать распаренные пассажиры из соседних купе и даже из соседнего вагона. Последним мы были несказанно рады, ведь это была наша братия из отряда Володи Полякова!
В нашем отряде был боец, повязанный родственными узами с каким-то крупным подмосковным мясокомбинатом. Соответственно свой сухой паек он укомплектовал ассортиментом всех, выпускаемых там видов мясных консервов. Рюкзак отменных мясных консервов плюс наши скромные пайки, конечно же, водка, как же без неё в такую даль. Нам было хорошо. Пока Кондрат не вспомнил, что по логике нашего движения, обязательно будем пересекать Волгу. Это событие, конечно же, нам никак нельзя было пропустить. Нужно было только конкретизировать точное время его наступления.
Ещё засветло мы с Кондратом озадачили этим вопросом проводницу. Она однозначно ответила, что пересекать Волгу будем в пять часов. Информация была исчерпывающей, пять часов, значит утра, единогласно решили мы. Этим и обрадовали нашу медитирующую от сытости и безделья компанию. После мясных консервов с водкой, идея маяться до пяти часов утра, чтобы полюбоваться великой русской рекой энтузиазма у них не вызвала.
Оставить Кондрата в одиночестве я не мог. Сидели оба на нижней боковой полке плацкарты, закутавшись в одеяла, и пытались разогнать сонливость, пустыми, пресными разговорами. А взгляды постоянно утыкались в сладко спящих ребят. Мощно, как истинные моряки, на нижних полках похрапывали в унисон друг другу командир Слава Крючков и мастер отряда Дима Шевченко. Над нами на второй полке беспокойно ворочался повар Валера Лобырин, видно его беспокоили бодрящие волны зефира, свободно проникавшие через зияющее огромной дырой окно, для проформы задрапированное занавеской. На второй полке с наветренной стороны этого обезстеклённого окна, мужественно имитировал сон, отсвечивая синим, поляк Збышек. Глядя и восхищаясь его стойкостью, мы с Кондратом, не сговариваясь, уснули.
Утром оказалось, что жизнь нас пощадила, но преподала урок. Не все в этом мире зиждется на интеллигентском педантизме и, если тебе сказали в пять часов, то это вовсе не означает утреннюю зарю. Кондрат и я были довольны этим уроком и начали повторно предвосхищать любование Волгой.
Ребята из отряда Полякова перебрались к нам на ветерок, а Збышек, наконец, отогрелся, и всем было опять хорошо. Скорее всего, в таком состоянии мы и пересекли Волгу, только вот не то, что любования, лицезрения её уже не помню.
В южно-уральских степях, дневная жара и горячий ветер из окна все-таки нас доконали. Мечтали о чем-то прохладительном и побольше. В Оренбурге пока состав замедлялся, мимо нашего окна нагло «проплыл» ларёк, вы не поверите, с пивом. Слава, вспомнив о своем командирстве, распорядился о высадке десанта.  Не дожидаясь полной остановки поезда, Диденко с Кондратом отправились выполнять приказ. Но, кроме нас, в поезде оказались не менее шустрые ребята. Когда наша десантная пара добралась до ларька, там уже была очередь.
В ожидании вожделенного пива, никто из наших двух отрядов не заметил, как пролетели двадцать минут стоянки. Поезд тронулся, но … в ту сторону, откуда мы только что приехали! Проводница успокоила, дескать, поезд маневрирует, после, чего мы опять поедем в «правильную» сторону. Когда наш вагон поравнялся с ларьком, подошла очередь Кондрата. А поезд всё ускорял ход, и останавливаться никак не хотел. Стало ясно, что именно таким замысловатым маневром машинист решил доставить нас в Казахстан.
Слава скомандовал, пиву отбой и всех свистать в вагон! Но, Кондрат так близко был к пиву! В нарушение приказа он все-таки купил его, и вмете с Пашей как реденькая роща из двух пивных пальм, кинулись догонять вагон. Паша ловко запрыгнул на площадку и вместе с пивом попал в наши восторженные объятия. А поезд ещё больше ускорил ход, и Кондрат осознал, что с его короткими ногами, повторить трюк Паши он уже не сможет. И возопил о помощи! Первым правильно оценил ситуацию Крючков, он командирским голосом заорал Кондрату: «пиво – за борт!?»
Правильно оценить, вовсе не значит правильно поступить. Резвее всех оказался Петя Спасибенко, мгновенно оценив вероятные потери, сообразив, если Кондрат выполнит приказ Крючкова и ..., нет, этого допустить было нельзя. Он быстро опустился на нижнюю ступеньку и крикнул Кондрату односложно: «Руку!» Кондрат протянул обе руки с зажатыми между пальцами бутылками. Пит ловко выхватил пиво и с видом, человека, выполнившего долг, осторожно и неторопливо стал подниматься по ступенькам вверх, А Кондрат, весьма правдоподобно изображая напуганного сайгака, галопировал рядом с уже начавшим обгонять его поездом так, что выбитая ногами щебёнка гулко ударяла по обшивке вагона.
Ещё мгновение назад, мы откровенно веселились над забавной ситуацией, отгоняя от себя тревожные мысли о несколько затянувшейся шутке. Ведь, всем нам было так хорошо, и что-то плохое произойти просто не имело права! Но вот, на наших глазах разыгрывалась трагедия.
Реакция Славы Кючкова была ошеломляюща. С его горой мышц, проделанный трюк был наглядной демонстрацией учения Ясперса о пограничной ситуации. Слава с кошачьей грацией молниеносно спрыгнул на нижнюю ступеньку лестницы и, ухватив Кондрата за руку, выдернул его как безвольную куклу из чуждой нам внешней среды в объятия, нашей, задыхающейся от восторга реальности.

Эта длинная история и берет начало с первых дней нашего пребывания в Казахстане.
- Чтобы оперативно передвигается между объектами, нам нужен транспорт, заявил Слава Крючков на первом же заседании штаба. Нас тогда было с десяток квартирьеров и ни одного водителя с правами. Бесправным водителем был и рассказчик, но с опытом работы автослесарем.
- Подойдёт, сказал Слава, и тут же придумал легенду для завгара: я, по должности бригадир, якобы за ненадобностью не взял с собой права, поскольку в нашем отряде числился полноправный водитель (Валера Копытов). Однако обстоятельства не позволили ему поехать с нами, прибудет через неделю, а машина нам нужна сейчас… и пр.   
Завгар, этнический немец с чисто нордическим именем Афанасий, проникся нашими проблемами и согласился выделить нам автомобиль с железным условием не выезжать за территорию совхоза Жерсуацкий. Слава дал свое железобетонное слово, а Афанасий нам автомобиль. Не помню, чтобы Афанасий что-либо говорил о его техническом состоянии, но по тому, как представил его бывшего владельца, дескать, лучший водитель, ударник и прочее… подразумевалось, что он передает нам в пользование не просто ГАЗ - 51, а Буцефала в железе.
Думаю, Афанасий не до конца поверил Славе и решил подстраховаться. Он вроде бы автомобиль и выделил, но ездить этот железный конь, мог уже только теоретически. Я не буду перечислять всех поломок и недостающих частей, отмечу только относящиеся к дальнейшему повествованию. Все подфарники, включая стоп-сигнал, были не просто разбиты, они были развальцованы насмерть. Чтобы их заменить, нужно было высверлить расклёпанные винты, нарезать резьбу и пр. А коль скоро, в «цивилизацию» выезжать не будем, то пусть так и будет, решил я.
Афанасий представил меня слесарям и с видом выполненного долга удалился. К великой удаче я услышал украинский акцент, и заговорил по-украински. Оказалось, две трети публики были украинцами! О, обрадовался я, БАМовская история повторяется. И не ошибся. Дальше всё пошло как по маслу. К вечеру первого дня машина была почти готова, при этом меня, в белой сорочке и в экзотической широкополой соломенной шляпе к работе почти не подпускали. Под конец осталось решить вопрос с убитым двигателем. Моторист, пятидесятилетний или более того, казах разрешил именовать его дядей Жорой, поскольку его казахское имя я правильно ни выговорить, ни тем более запомнить не мог.
К обеду следующего дня, двигатель установили на машину, и дядя Жора зарезервировал первую поездку за собой. Обязал отвезти его на местное кладбище, но прежде, пригласил к себе домой отобедать.
Архитектура национального казахского саманного дома оказалась … типичным украинским саманным пятистенком, похожим на тот, в котором я провел своё ранее детство. Отличалась только внутренняя планировка, а именно, столовая была выгорожена от комнаты внутренним простенком и примыкала к кухне. Внешние стены соловой были чисто выбелены и, что меня удивило, не имели окон.  Внутренний простенок имел дверной проем в комнату, второй дверной проем - на кухню. В центре столовой прямо на глиняном полу был расстелен толстый ковер.  На нем стоял квадратный стол с короткими ножками и по краям ковра разложены небольшие подушки с разноцветной вышивкой. Рядом с дверными проёмами стояли две обычные деревянные лавки.
Из домочадцев в доме были жена дяди Жоры, сухонькая, опаленная солнцем пожилая женщина, и, много моложе своей сестры, улыбчивая миловидная свояченица. За стол мы уселись по восточному обычаю. Для меня, с пластикой хорошо просушенного бревна, поверьте, усесться, а тем более высидеть даже непродолжительное время в таком положении, было сущей пыткой. Однако, доброжелательность хозяев и интерес к новизне обычая отвлекли на время от физических мук.
Вместе с бешбармаком к столу слетелись полчища мух. Я мухам устроил форменную битву за Британию, а дядя Жора просто не обращал на них внимания. Забавно было наблюдать за их мирным сосуществованием.  Пока мы были заняты разговором, мухи густо облепливали кусок мяса в его руке и, прежде чем продолжить трапезу, он важно отгонял их величественным жестом правой руки, беззлобно приговаривая вполголоса: «Кыш, кыш!».
Женщины сидели у стены на деревянной скамье и с интересом наблюдали за нами. Было сытно и очень вкусно. И, наконец, подали чай. О вкусе казахского чая можно слагать восторженные оды! Его хочется пить, даже если уже некуда! Дядя Жора разливал чай собственноручно, и получалось это у него, другого слова как аппетитно, не могу найти. Всё в его движениях было красиво и наполнено каким-то для меня непонятным смыслом, как будто это было не обычное чаепитие, а сакральное действо.
До приезда в Казахстан я слышал о восточном обычае, чаю напился, переверни пиалу вверх дном. Но, восток он ведь большой. Как к этому обычаю относятся именно в Казахстане, я знать не мог, а проверять верность этих слухов экспериментальным путем не решался из опасения, не дай Бог, обидеть радушных хозяев.
Первые четыре-пять пиал чая я выпил с удовольствием, благо хозяин их наполнял на половину ёмкости. Дальше уже было сложнее. Кроме опасения, что чай у меня из ушей хлынет, начали давать о себе знать затекшие ноги. Уж как я ни благодарил дядю Жору, дескать, спасибо, чай замечательный, но уже все!
-Да, чего там, - каждый раз он парировал мой отказ и наливал очередную порцию приговаривая, - давай пей! И делал это он так мило, прямо по-отечески, что я решил лучше лопну, чем оскорблю хозяина отказом.
Где-то на восьмой пиале взрывоопасное положение спасла свояченица. Она, улыбаясь, тихонько подошла ко мне, и шепнула, склонившись к уху:
 - Вы пиалу переверните вверх дном!
Вот так тонко, можно сказать исподволь для окружающих, я проверил слух об экзотическом обычае чаепития на востоке. Пытаясь не показывать окружающим цену добытой верификации, с видом, дескать, само-собой, разумеется, перевернул пиалу.
- Ох и хорош из тебя казах будет, прокомментировал дядя Жора мое действие, и важно добавил – много чаю пьёшь!
Женщины заулыбались шутке, а я с ужасом стал искать разумного решения как мне управиться со скрюченными ногами и принять вертикальное положение. Но, разумного и даже неразумного решения не нашел.
К моей зависти дядя Жора бодро поднялся с ковра на ноги с юношеской грацией. Я понял, время искать какие-то решения иссякло, надо действовать! Стараясь как можно элегантнее, перевернулся на четвереньки, чем вызвал звонкий смех свояченицы. Затем, опираясь на лавку, медленно начал обретать вертикальное положение. Тут, хохотали уже все. Всё что оставалось мне, это кряхтеть и улыбаться. Но, визит удался, довольны были все.
В машине мы с дядей Жорой ехали уже друзьями. Он что-то мне рассказывал, и когда я усмехался шутке, хлопал меня по плечу и с удовольствием хохотал сам. Не доезжая до кладбища, он велел мне остановиться, дескать, дальше не мусульманину нельзя и вышел из машины.
В отряде машину приняли с восторгом, и Димка Шевченко слёту назвал её «Покоритель пустыни». Мое запоздалое предложение написать на капоте красивыми латинскими буквами «Saxaul», заменив первую букву «а» на «е», зарубили из этических соображений.
«Покоритель пустыни» выказал свой нрав одичалого мустанга на следующее же утро. Короче, он решительно отказался заводиться от стартера. И наша квартирьерская братия, я-то сидел за рулем в кабине, вынуждена была в качестве утренней зарядки будить жизнь в этом одряхлевшем Буцефале с толкача.   
По логике вещей, я должен был возненавидеть «Покорителя пустыни». В его кабине отсутствовал люк над коробкой передач. Ну не нашлось его в гараже.
- Подумаешь, - меня успокаивали местные старожилы, — это даже хорошо, дополнительная вентиляция! Один слесарь пошутил, дескать, как в штурманской кабине самолета, будешь видеть не только куда едешь, но и над чем проезжаешь!
На практике дополнительная вентиляция обернулась для меня потоком пыли, свободно циркулирующим из-под днища машины через меня в раскрытые окна кабины. К тому же в «Покорителе» постоянно что-то выходило из строя и мне то и дело приходилось копался в его промасленном нутре. В результате, через пару дней работы водителем и, по совместительству воздушным фильтром, то, что на мне была надета некогда белая рубаха, знал только я.   
Однако, мне это железное чучело нравилось. Благодаря ему я собственными глазами увидел Гоголевское: «дороги расползлись, как раки»! Ранее, читая «Мёртвые души» я воспринял эту аллегорию Николая Васильевича как некую несуразность, и тут же забыл про неё. Но, видимо моё подсознание было другого мнения и заархивировало эту аллегорию где-то в дальних ячейках памяти. 
Разархивация произошла мгновенно, едва я увидел из кабины автомобиля перекресток двух грунтовых дорог. Они как бы подкрадывались в причудливых извивах к своему пересечению, и так же извиваясь, расползались по степи, теряясь в её чахлой растительности, как бы заметая за собой следы. И это на поверхности ровной как стол степи, без малейшего намека на сколько-нибудь значимый ориентир до самого горизонта!
Нечаянная встреча увиденного с прочитанным, привела меня в полный восторг. Я просто бесновался от нахлынувших эмоций! Благо пассажиры были на кузове, они почти всегда предпочитали кузов автомобиля его раскалённой и пропылённой кабине.   Исключением из этих пассажиров, которые «почти всегда», были Дима Шевченко и Слава Крючков. Дима брал у меня уроки вождения. А вот со Славой у нас случилась та ещё поездочка, ради которой, собственно, я и затеял рассказ.
Однажды Слава огорошил меня: «Надо ехать в Астраханку». А ведь это районный центр, в котором полно милиции!
- А как же железобетонное слово Афанасию? – я попытался откосить от поездки.
- Всю ответственность беру на себя – отрезал Слава и добавил, дескать, очень нужно, заседание районного штаба, понимаешь ли! Не помню причину его переполоха, то ли он забыл и вдруг вспомнил, то ли ему поздно сообщили. Скорее всего, первое, поскольку посыльных на конях я не видел, а сотовых телефонов тогда не было.
- Ну, надо, значит едем – обрадовался я в предвкушении приключения со Славиной индульгенцией за возможные неприятности.
Ради такого случая я надел чистую белую рубаху, ведь едем в районный центр, в «цивилизацию»! Почему белую, уверяю никакого пижонства, просто это была часть моего поношенного гардероба, списанного в разряд спецодежды.  Правда, белизны рубахи не хватило даже до асфальтированной трассы. По пути к ней пришлось остановиться для завинчивания шпильки крепления головки двигателя и ещё чего-там по мелочам. Это был очередной привет от мастера дяди Жоры, обернувшийся для меня измазанными по локоть руками и разрисованным маслеными разводами лицом. Ну, должен же я был как-то смахивать пот со лба!
Появиться на люди в перепачканном естестве было не самым худшим сюрпризом от этой поездки. Едва «Покоритель пустыни» почувствовал асфальт под колесами, тут же перестал слушаться руля. Конечно, опытный водитель заметил бы неладное сразу.  Извиваясь по казахстанскому бездорожью со скоростью 30-40 километров в час, постоянно вращая баранку для объезда бесконечных ям и ухабов, я даже не подозревал, что у «Покорителя» может быть такой большой люфт рулевой колонки.      
Как говорится, в критических ситуациях отсутствие опыта компенсируется наглостью с уклоном в пофигизм. Жонглируя рулём, я как-то приноровился более-менее упорядочивать его стохастические метания по дороге. Покорение «Покорителя» нас со Славой развеселило и настроило на дурашливый лад.   
Помните, у машины напрочь отсутствовали световые приборы? По Правилам их отсутствие компенсировалось рукой с раскрытой ладонью и прижатыми друг к другу пальцами. Я же перед поворотом высовывал в окно перепачканную маслом руку со сжатым кулаком и, если это был левый порот, вытягивал указательный палец, если правый, то согнув руку в локте, оттопыривал большой палец, дескать, туда едем. Ну, а при торможении активно размахивал вверх-вниз рукой с широко растопыренными пальцами. Мелочевка? Да, но, нам со Славкой было весело.
Перед Астраханкой нам преградил дорогу железнодорожный переезд. Нет, он был открыт, но сам переезд представлял собой полосу препятствий, т.е. кусок дороги, который лучше всего было бы преодолевать на лошади, ей то всё равно по чему идти. Чего не скажешь о «Покорителе».
Натужно завывая мотором, он, жалобно кряхтя своими железными сочленениями, как бы приговаривая «Осторожненько, потише, потише!», с трудом преодолел это нагромождение вздыбленного асфальта. И затем весело погарцевал дальше, как если бы вспомнил свое жеребячье прошлое.
Мне даже пришлось попридержать откуда-то взявшуюся прыть «Покорителя» и приложить максимум усилий, чтобы придать ему сколько-нибудь заметную видимость прямолинейного движения.  И эти мои потуги имели весьма вескую причину. На кольце перед поворотом в Астраханку, расположился пост ГАИ. Возле двух припаркованных гаишных машин суетились гаишники. Их было много! Некоторые стояли лицом к нам.
На повороте под строгим взглядом стражей порядка я продемонстрировал уважение к ПДД и отсалютовал рукой строго по правилам. И, на нас не обратили внимания, так что мы беспрепятственно добрались до Славиного штаба.
Ожидать окончания заседания штаба в кабине, даже в тени было немыслимо. Ну и демонстрировать себя расписанного как картина маслом, «цивилизованной» публике было негоже. Поэтому, удушив желание рассмотреть, что собой представляет Астраханка, забрался в кузов. Но, едва устроился поудобнее на сене, как появился раздосадованный Слава. Оказалось, он перепутал назначенный день заседания штаба!
Так, ни с чем мы отправились в обратный путь. Настроение упало ниже плинтуса, а мысль, что пост ГАИ придется объезжать почти с четырех сторон по кольцу, добавила ещё и тревожности. Если честно, я переживал за Славу, с меня, что взять? А у него могли быть большие проблемы.
Кольцо с постом ГАИ объезжал с повышенной аккуратностью, правильно и вовремя указывал рукой свои действия на въезде и выезде из кольца. Гаишники проводили нас хмурым внимательным взглядом и всё! Удача вновь улыбнулась нам! Мы беспрепятственно прошли через Сциллу и Харибду не покаранными и свободными.
Настроение у Славы заметно улучшилось, но ненадолго. Едва мы отъехали от кольца, как в зеркале заднего вида я увидел двух гаишников, быстро вскочивших в милицейский Жигулёнок и резко стартанувших вдогонку за нами.   
- Слава, за нами погоня! – выпалил я, и более подробно изложил ему увиденное. Слава обернулся и, убедившись, что сказанное мной, правда, решительно скомандовал: «Гони!»    
В юности на мопеде я проделывал подобные штуки с гаишниками, так что, какой-никакой опыт был! Скомандовав Славе: «Держись!», утопил педаль газа в пол. «Покоритель пустыни» удивленно фыркнул, но ускоряться как бы начал. Если ранее я с трудом разгонял его до 40 км. в час, теперь мы мчались со скоростью под все 60!
На такой скорости моё внимание было сосредоточено на удерживании машины в границах полосы движения, однако по тому, как Слава, чертыхаясь постоянно оглядывается, понял, от гаишников мы ещё не оторвались.    
Оторвались гаишники от нас! Они обогнали нас со свистом Аги и, не обращая на «Покорителя» ни малейшего внимания, умчались в дрожащую от зноя даль. По мере удаления ненавистного желто-синего Жигуленка, росло ощущение какого-то жеребячьего счастья! Хотелось орать во все горло и мчаться во всю прыть по бескрайней казахской степи. Все тревоги, мрачные предчувствия, несбывшиеся надежды, впустую потраченное время, всё это единым комом кануло в Лету.
Мы мчались во всю «Покорителеву» прыть, но отчаянно хотелось чего-то ещё! Наконец, желание орать стало нестерпимым, и мы со Славкой грянули песню:
- Из-за острова на стрежень… - дружно затянули мы во всё горло, и «Покоритель» то ли подпевая, то ли аккомпанируя железным бряцаньем, как бы разделил нашу безудержную радость. Подобно двум токующим глухарям, в песне мы напрочь забыли об окружающей действительности. Не сбавляя скорости, с песней мчались в наше непременно счастливое далёко. А между тем, как секира палача над головой, «горбатый» железнодорожный переезд был уже рядом! 
И, вот не сбавляя скорости «Покоритель пустыни» влетел на злополучный переезд. Над домиком стрелочника подобно взрыву, с громким граем рассыпалась стая галок, сторожевой пёс забился в будку и завыл, как черт из табакерки выскочил стрелочник, прижимая руку к левой стороне груди. «Покоритель» издав прямо-таки эпический грохот, проскочил по инерции переезд и заглох. Стрелочник, придя в сознание, убедившись, что это было не крушение как минимум двух поездов, что-то прокричал в нашу сторону и погрозил кулаком.
Ну, всё, подумалось мне, «Покоритель пустыни» умер. Сердце защемило от жалости к нему, а перед Славкой стало как-то совестно, что ли.  Наших-то квартирьеров рядом не было, стало быть, толкать машину ему?!  Но, на удивление, «Покоритель» охотно завелся от стартера, и мы продолжили путь. Правда, дальше ехали уже неторопливо и без песен. Знаете ли, два Карузо в одной кабине всегда чревато недобрыми последствиями.
Это приключение для «Покорителя пустыни» стало роковым. Через пару дней у него застучал двигатель, и он на самом деле умер. Так что наш штатный водитель Валера Копытов, приехав с правами, весь стройотрядовский сезон провел без машины.

  Как то в переписке по Интернету, Володя Поляков затронул тему казахстанского отряда, конкретно, приезд его команды с визитом к нам в с. Ягодное. При этом допустил неточность, упомянув Славу Крючкова, строящего мазар на кладбище. На самом деле мазар на кладбище строили Лабырин и я, а было это так.
Я не помню точно, но у Славы были какие-то веские основания для отказа местному казаху в просьбе отпустить цемент для постройки мазара на могиле, утонувшего в реке сына. По мусульманскому обычаю, на сороковой день после смерти на могиле почившего строят мазар. Это четырехугольное сооружение вокруг могилы из природного камня или кирпича. Стены мазара строят высотой около полутора метров, а углы выводят сужающимися клиньями вверх, до двухметровой высоты. Позже на эти вытянутые вверх углы устанавливается металлическая конструкция, напоминающая ракету с четырьмя стабилизаторами. Тело «ракеты» представляет металлическая труба, на которую нанизано несколько (три?) шаров, от большого внизу до маленького вверху. Оголовок конструкции венчает полумесяц на тонком штыре.   
Ко времени описываемых событий, Валера Лабырин сумел сдружиться не только с местной молодежью. Его великовозрастные друзья снабжали кухню нашего отряда бесплатной зеленью. Видимо из тех же источников он узнал историю о погибшем юноше, который при жизни был душой не только местной пацанвы. Всё село переживало эту трагедию. Отказ в цементе был бы чреват понижением градуса дружелюбия по отношению к нашему отряду, ну это как минимум. Почему Валера не рассказал об этом Славе Крючкову, я не знаю.
Ситуация усугублялась еще и тем, что отец погибшего юноши не смог «достать» цемент легальным путём. Ну, помните, дефицит, он же был в наше время ближе, чем рубашка к телу. И вот за день до печального события он обратился к Лабырину. Валера свел этого казаха со Славой, а затем, уже отчаявшегося привел к бригадиру, руководившему строительством школы, т.е. ко мне.
Я, будучи человеком эмоциональным и в некоторой степени безответственным, после введения в курс событий по собственному почину собственноручно отгрузил, примерно, сто-сто пятьдесят килограмм цемента. Не знаю, что обо мне наговорил Лабырин, но казах стал упрашивать меня возглавить строительство мазара и то, как он это делал, создавало впечатление, что Валерка представлял меня ему не менее, как подручного каменных дел самого Растрелли. 
На следующий день, не говоря Крючкову ни слова, мы с Лабыриным дезертировали из отряда. На кладбище, в обычные дни на которое допускались только мусульмане, собрались представители разных вероисповеданий, и казахи, и украинцы, и немцы, и мы с Лабыриным.
Мужчины занялись непосредственно строительством, а женщины, расположившись разноцветным «цыганским» табором, - приготовлением пищи. За всем этим наблюдали старейшины, картинно расположившись в центре этой живописной кутерьмы.
Моим гидом по вживанию в местные обычаи оказался парторг совхоза. Он, вежливо осведомился, не коммунист ли я, и, получив утвердительный ответ, рассказал, что в бога почти никто не верует, но из уважения к старикам, все они воспринимают религиозный обряд как ретроспективу тех обычаев, которыми старики жили и силой которых в них еще теплится жизнь. Попросил нас с Валерой отнестись к происходящему с пониманием.
Местные ребята, замечательные во всех отношениях, строителями оказались более, чем никудышными. Они ретиво бутили цементный раствор в фундаменте комьями глины и решительно отмахивались от моих протестов. Всякий раз, когда, какая-никакая завалявшаяся во мне частичка ответственности начинала бунтовать, парторг успокаивал ее, дескать, у них так заведено, и, в конце концов, и так сойдёт. Я каждый раз становился на сторону парторга и вдвоём мы эту мою бунтарку успокаивали.
Пока застывал фундамент, устроили общее чаепитие. Вкуснее чая, чем в Казахстане я не пил нигде! А какая там была выпечка! От каждого двора в селе, хозяйки выставили выпечку собственной рецептуры. Всё перепробовать было невозможно физически, но то, что посчастливилось отведать, было выше всяческих похвал!
Каменщиками местные оказались ещё хуже. Они не только не умели, но и не хотели уметь класть кирпичи ровно. Мы с Валерой старались кое-как упорядочить процесс, но толку от этого было мало. Первым сломался Лобырин. Отвлекшись от рутины выравнивания кирпичных рядов, я увидел блаженствующего Валеру. Он выкладывал мозаикой из мелких камешков красивую арабскую вязь , по нарисованному на бумаге эскизу на, вылитой из цементного раствора, могильной плите. Валера был в своей стихии и получал максимальное удовольствие от творчества.
А я, что не люди? В сердцах подумал я и, поборовшись еще пару рядов за качество кладки, отказался от этой бесперспективной затеи. К тому же парторг постоянно отвлекал меня объяснениями происходящих событий. А события, без преувеличения, происходили на европейский глаз просто фантастические.
Молодой человек вкрадчиво подошел к сидящим на ковре старейшинам и в вежливом полупоклоне начал что-то им говорить.
— Это он спрашивает согласия зарезать еще одну овечку для бешбармака – объяснил мне парторг. И по тому, как дружно закивали головами, облаченные в национальные одежды, старейшины, я понял, согласие получено. Половина строителей тут же выказали желание исполнить решение старейшин. Само действо по приготовлению овечки к бешбармаку я не видел, да это было и невозможно увидеть. Плотная стена исполнителей и наблюдателей надежно сокрыла происходящее от посторонних глаз. Меня удивил азарт молодых людей, с которым они пытались заполучить право быть исполнителем. Равно, как в моем далеком детстве, когда во дворе оказывался велосипед и, прежде чем устанавливалась очерёдность, каждый из нас с криками «Дай я!», стремился прокатиться на нем первым.    
Было еще много интересного, настолько, что я совсем забыл свои бригадирские обязанности. Очнулся, когда объявили, что работы закончены. На поверку это строение оказалось карикатурой на мазар. Три угла более-менее были выведены перпендикулярно земле, четвертый – уродливо торчал в сторону.
Вид этого безобразия взбунтовал меня. Проявилось какое-то упрямство, и дикая решимость исправить это уродство. Отмахнулся от парторга, с его и так сойдёт, успокоил отца погибшего сына, дескать, не для галочки же меня пригласили. Уговорил Валеру взять доску, приставить ее к кривому углу и разделить со мной то, что из этого выйдет. А сам, к всеобщему ужасу, взял кувалду!
Этот фокус для мало-мальски знакомых с технологией кирпичной кладки, является обычным делом. Видимо, таковых, кроме нас с Валерой в Казахстане не было. Лёгкими ударами кувалды, удар за ударом, под общий восторг, мы с Валеркой придали углу вертикальное положение. Это была минута маленькой славы, но более приятно было то, что нас по-настоящему стали воспринимать как своих.
  Теперь мазар был принят, и наступило время молебна. Место старейшин занял мула, все мужчины расселись «по-турецки» вокруг него, образовав единый большой круг. Парторг сидел между мной и Валерой, подсказывая, что и как нужно делать. Все опустили руки параллельно земле ладонями вверх. Сидели близко друг другу, соприкасаясь большими пальцами рук с рядом сидящим человеком. Со временем стало казаться, что я включен во что-то единое, что будоражило воображение. Те, кто понимал слова муллы, пребывали в незнакомом мне состоянии, беззвучно шевеля губами, раскачивались в такт молитвы, остальные вежливо им подражали. Я, же стараясь не выделяться из общего действа, с интересом наблюдал за происходящим. В завершение обряда мы с Валерой, как и все остальные «омыли» лицо характерным движением ладоней.
После молебна, единственного действа, в котором угадывался намек на траур, мужчин пригласили к накрытым для трапезы коврам. На центр ковра было установлено большое блюдо, выстеленное толстым слоем сваренных в бешбармаке тонких блинов, на которые с горкой были уложены нарезанные кусочки мяса. К мясу подавалась пиала с шурпой, простым бульоном без каких-либо овощных добавок. Бешбармак оказался настолько вкусным блюдом, что я попросту потерял чувство меры.
Завершающей стадией обряда была благодарность отца усопшего, которую он выказывал каждому присутствующему мужчине. Вместе со словами благодарности он вручал один рубль. Следом двигался наш друг Ислям, по-русски Вася, и собирал у молодежи полученные рубли, объявляя общую встречу на танцах для продолжения банкета. Затем какой-то мужчина опять же вежливо подошел к старейшинам, и заговорил с ними.
— Это он спрашивает у старейшин разрешения для молодежи выпить чуть-чуть водки, проинформировал парторг. И опять согласие было получено, как позже выяснилось, с условием выпить чуть-чуть, но за пределами кладбища.
Быстро загрузили казан с бешбармаком на грузовик и дружной компанией уехали на реку Колутон. После сытного бешбармака водка оказалась, мягко говоря, неуместной. Видимо, Валера испытывал такой же дискомфорт от слияния Бахуса с бешбармаком, поэтому в отряд мы приехали трезвые. И тут застали скучающую компанию наших друзей из соседнего стройотряда во главе с Володей Поляковым.
Без шеф-повара Лабырина яства на ужине были далеко не праздничными, но для нас с Валерой, это не имело значения.  Чтобы не дразнить компанию сытыми и довольными мордами, а заодно и развеселить компанию, Дима Шевченко отправил нас организовать танцы в местном клубе.
В клубе шел мексиканский фильм «Золотая пуля». Но, киномеханик был Валериным другом. Как происходил их диалог в кинобудке, я не знаю. Я был в зале. На пике киносюжета, когда в кинозале перестали даже громко дышать, экран погас и включился свет. Из окошка аппаратной высунулась голова киномеханика. Он в таких тонах проинформировал публику о приехавших к нам гостях, что от гордости даже в зобу дыханье спёрло! Дескать, это не какие-то местные, а из самой Москвы, студенты МГУ из другого стройотряда. Двойная честь для села! И предложил фильм досмотреть завтра, а прямо сейчас устроить танцы. 
Интересно было наблюдать, как единодушно все согласились с таким раскладом дел. Как взрослые, тихо переговариваясь между собой, чинно покинули зал, а молодежь с энтузиазмом кинулась разбирать стулья. Потом были танцы. Ко времени появления Исляма, по-русски Васи, бешбармак утрясся и, привезенное им вино оказалось как раз кстати. Насколько я помню, было весело, и все остались довольными. 

Из Казахстана мы уехали шабашить к родным Валеры Лобырина на Урал, в город Бреды. Дорогу туда я помню плохо. Уж очень хорошая компания в вагоне оказалась. К ночи, помню, потерял Диму с Валерой, отправился их искать и … заблудился! Приютили до утра меня проводницы, как оказалось соседнего вагона, отпоили чаем и передали из рук в руки нашедшимся Диме с Валерой.
В Бредах для нас не оказалось шабашки, и заболел Валера. В качестве компенсации за провалившееся дело, его родственники крепко угостили нас с Димкой и посадили на поезд до Орска. И, надо сказать, удачно посадили.  Прямо в компанию «проводников – бойцов ССО». Как оказалось в наше время стройотрядовцы не только строили, но и работали проводниками. 
 Нас Димой приняли в компанию как своих, к тому же у нас оставалось недопитое угощение от родственников. Компания оказалась веселой, недопитое в мгновение допили, и когда в перерывах между анекдотами и шутками затянулась пауза, дескать, нужно бы ещё, наши новые друзья предложили купить у них вино.
Дима, совмещая в нашей «команде двух», должность командира и казначея, расщедрился, и веселье в компании возобновилось до следующей паузы…  Стало попахивать разводиловом.
- Друзья, а не угостите ли вы нас, так сказать, алаверды? – Димин вопрос завис в напряженной тишине. Наконец, самый смелый из тех, робко стал объяснять. Дескать, они все еще находятся, так сказать в процессе зарабатывания денег, а у нас с Димой этот процесс уже завершился, и настал период тратить заработанное. Поэтому, угощаться за наш с Димкой счет это, пожалуйста, а угощать, уж ничего личного, увольте.
Дима разразился изыскано едкой тирадой. В нашей московской среде, такой спич вызвал бы как минимум бурю эмоций. В оловянных глазах наших уральских собратьев не отразилось ничего. Дима, видимо уразумев, что слово, равно как и кулак в данной среде не аргумент, вышел из этого положения, как всегда элегантно.
Уж не помню дословно, Дима заявил, что ему противно находится в компании людей, которые деньги ставят выше нормальных человеческих отношений. Он выхватил из кармана пятерку, и, потрясая ею перед, вдруг проявившими интерес слушателями заявил, что деньги – это просто бумага. Я хозяин этой бумажки, продолжил он, а не она. Я ею распоряжаюсь по своему усмотрению, а не она мной. Затем брезгливо протянул мне пятёрку и выкрикнул, как выстрелил: «Выкинь её в окно!», что я с величайшим удовольствием и сделал.
Этот жест был воспринят нашими визави как оскорбление, как если бы мы лишили из законной прибыли. Далее оставаться в одном купе с крохоборами мы не могли и не хотели. Поэтому остаток ночи провели в общем вагоне.
В Орск поезд прибывал рано утром. Я вышел покурить в тамбур и столкнулся нос к носу с молодой красивой цыганкой в роскошном национальном наряде. Предложение погадать я отверг категорически.  Тогда она предложила купить красивые пляжные плавки. В любое другое время, я бы призадумался над ценой, но тогда, может быть под аффектом блестящей разборки с проводниками-крохоборами, как бы в пику им, купил, не торгуясь, на всю свою имеющуюся в кармане наличность, за пять рублей.
Спустя некоторое время к нам в вагоне подошел молодой смуглый парень, одетый в модный кримпленовый костюм. Он представился Артуром, главой цыганской артели кузнецов на сезонных работах. Попросил нас с Димой помочь разгрузить их багаж в Орске, где поезд имел ограниченное время стоянки. Таким образом, к нашим неподъёмным книгам добавилось ещё и цыганское железо. О последовавших событиях можно написать отдельный рассказ.
Если коротко, то за общими заботами сдружились. Цыганка, оказавшаяся женой Артура, честно оберегала Димины и мои вещи, пока мы занимались перетаскиванием кузнечного инструмента.
Завершив нелёгкую работу, Дима ушел в кассу за билетами. Я остался с цыганами, и брат Артура предложил отметить знакомство водкой. О!!! Русский обычай! Правда, было одно, «но». Ещё не было шести часов утра и ни у меня, ни у них не было денег. Цыганская братва решила это вопрос чисто по-своему. Брат со своими друзьями стал приставать к редким прохожим, выманивая у них мелочь. Зачарованный фантастичностью происходящего я, скинул стройотрядовскую куртку, оставив её под охраной жены Артура, ввязался в цыганскую кутерьму. Должно быть, со стороны это было занятное зрелище. Среди модно одетых, чисто выбритых цыган, шнырял лохматый тип в джинсах и тельняшке, докучающий прохожим, типа «дядь, дай 10 копеек!».
За этим занятием нас застал Дима. Поскольку сбор народных пожертвований на чествование нашего знакомства, нужной суммы не дал, недостающие деньги я взял у него и передал цыганам. Цыгане деньги взяли и, заверив, что купить водку в 6 утра для них не проблема, исчезли. Дима был зол и едко поздравил меня с новым, на этот раз, цыганским разводиловом.      
Маленькая ремарка, Дима с бородой был похож на Афанасия Никитина, а я кое-как тянул на цыгана. Может быть, поэтому Артур более дружелюбно был расположен ко мне.  При расставании он предложил обменяться вещами на память, не знаю, может быть это обычай такой. Я ему отдал, понравившийся ему мой брючный ремень, а он, подозвав жену, сказал, чтобы она подобрала по размеру самые лучшие пляжные плавки. К общему веселью выяснилось, что такая вещь мною уже приобретена, и Артур, узнав цену, собственноручно вернул мне пятерку.
Подошел поезд на Москву, мы, при помощи новых друзей, загрузились в вагон. Стоянка была недолгой, объявили отправление, мы уже совсем поднялись по ступенькам в тамбур вагона, как услышали крики. По перрону бежал брат Артура с товарищами и водкой. Поезд тронулся, но брат успел добежать к вагону, на ходу распечатал бутылку, протянул её нам и, задыхаясь, прохрипел, давайте, мол, за знакомство! Мы с Димой быстро отпили по глотку водки, передали бутылку бегущему за поездом цыгану и растроганные долго махали руками, пока цыганская компания не скрылась из виду.
Через пару часов пути прибыли в Оренбург. Бессонная ночь и пережитые приключения стёрли некоторые связующие звенья событий. Не помню, почему Дима ушел из поезда на вокзал в поисках еды, ведь в нашем поезде был вагон-ресторан. Объявили отправление поезда, я начал волноваться. Повторение приключения с Кондратом, было явным перебором! Вот поезд тронулся, а Дмитрия всё нет! Я выбежал в тамбур и, после короткой перепалки с проводницей, ну, дескать, чтобы чуть-чуть подождать, как же я без друга и пр., сорвал «стоп-кран». При этом мерзкая тонкая проволока, которой пломбируется рычаг этого гадкого устройства, глубоко порезала мне пальцы правой руки.
Проводница, невзирая на истекающего кровью бедного студента, начала стращать, уж не упомню какой, ответственностью. Мне её тон, мягко говоря, не понравился и я, в сердцах плюнув на её вагон, на поезд, на саму идею когда-нибудь выбраться из этого Оренбурга, забрал вещи и с трудом выгрузился на перрон.
И вот, как видно на фотографии, «навьючив на верблюжий горб, на добрый – стопудовую заботу» побрёл я по перрону разыскивать пропавшего Шевченко. 
В привокзальном буфете, приветливая буфетчица в белоснежном переднике и чепчике обрадовала меня. Был такой, видный, высокий вежливый, купил еды и ушел.
Я вернулся на перрон. Плана дальнейших действий не было от слова совсем. Поезд, звякнув сцепками, начал медленно сокращать расстояние между Москвой и увеличивать между нами - окровавленным, придавленным книжной тяжестью к Оренбургу, мной и с, потерявшимся где-то в южно-уральских окрестностях, Димкой.
Вместе с осознанием, что всё пропало, появился Шевченко. Он неторопливо шел ко мне по перрону и улыбался. На тот момент, сообразительности во мне было ровно столько, сколько у булыжника. Я остановился в полном изнеможении и безучастно отражал, как Дима неторопливо приближается ко мне.
- Серёга, что поезд в Москву не идёт? – все еще улыбаясь, спросил Дима.
- Идёт, ещё как идёт! – съязвил я.
- Так какого черта мы здесь стоим? – мгновенно отреагировал, он и, выхватив из моих рук сумку, с криком «За мной!» кинулся догонять поезд.   
Не могу объяснить, какими физическими силами я был «телепортирован» вместе с чёртовой «библиотекой на горбу» в тамбур последнего вагона. Помню только жуткое, до треска в костях напряжение, и какая-то вялая констатация факта: от Оренбурга, по-видимому, мы всё-таки оторвались. Но, радости не было, навалилась полная апатия. Через силу потащился за Димкой через вереницу плацкарт и тамбуров в наш вагон.
В изнеможении сел на полку, привалился спиной к спинке и совсем уже собрался упасть на самое …, ну как та рама по пути сюда, как вдруг в нашу плацкарту ввалилась разлюченная проводница с бригадиром поезда. Не давая разгореться скандалу, Дима, приобняв за плечи обоих представителей железнодорожной власти, что-то тихо сказал им и вывел куда-то в глубину вагона.
Через какое-то время Дима вернулся довольный и успокоил, что всё улажено. И как бы в подтверждение его слов в плацкарту зашла улыбающаяся проводница с двумя стаканами чая.      
- Что это было? – спросил я Диму, когда проводница вежливо удалилась.
- Пришлось импровизировать, усмехнулся он. И, так как может рассказывать только Димка Шевченко, он поведал мне, примерно следующее. Дескать, мы альпинисты, при покорении какой-то невероятно высокой горы с нами произошел несчастный случай. Третий наш товарищ, Лобырин догадался я, сорвался с горы и сильно изломался. После оказания ему необходимой медицинской помощи, мы сопроводили его домой в г. Бреды. Страшное нервное перенапряжение, трое суток без сна, ожидание будущей взбучки от московского альпинистского начальства за нарушение техники безопасности и пр.…. В общем, довёл бедных проводницу и бригадира до слёз.  А я, пребывая в пограничном состоянии между сном и явью от переутомления, настолько проникся Димкиным рассказом, что до самой Москвы не на шутку ощущал себя падшим с горы альпинистом.   

Четвёртая зима

На третьем курсе из прежнего состава родной 205 комнаты остался только я, если не считать Колю Пашкова. На рабфаке мы с ним жили в 205 комнате пятого корпуса ФДС. На первом курсе в благословенной 205 сформировался классический состав Копытов, Музыченко, Хлебнов, Затолока. На втором курсе нас тем же составом переселили в первый корпус в комнату под тем же замечательным номером 205. На третьем курсе нас рассортировали по разным комнатам так, что из старожилов 205 остался только рассказчик. В этой комнате мы воссоединились с Колей Пашковым и нашими новыми соседями по комнате оказались Харри Талига и второкурсник Боря Айрапетян.
Первый семестр я был занят шабашкой. В перерывах между занятиями, а зачастую и вопреки им, осваивали Подмосковье с Димой Шевченко на предмет покраски крыш и мостов. Кроме этого, Валера Лобырин организовал оформление «философского кафе» в высотке. Всё свободное время мы проводили в этой своеобразной студии. Из нашего курса в разной степени участвовали в этом деле Володя Айтуганов, Володя Илибаев, Коля Саркитов. Были и ребята из других курсов, но их имена, к сожалению, стёрлись из памяти. Вся эта бурная деятельность требовала массу времени и на общежитие его уже не оставалось.
Но, шабашка закончилась, «философское кафе» тихо и без мучений умерло, а тут и зимняя сессия подошла, экзамены, каникулы. Наступил второй семестр и тут всё и началось!
Боря Айрапетян, страдавший от авитаминоза, получил месяц лечения в профилактории в высотке, а затем уехал на гастроли с университетским симфоническим оркестром по социалистическому зарубежью. На временно освободившееся место поселился Коля Чернов.
Появление нового соседа повлекло кардинальную перестройку взаимоотношений в комнате. Прежде нейтральные отношения, переросли в открытый антагонизм между Харри и Колей Черновым.
Харри Талига восхищал меня красивыми «заграничными» привычками. Вместо трёх-четырёх повседневных рубашек, которые, скажем я, стирал почти ежедневно в раковине умывальника, у него их было пара дюжин. Стирал он их в прачечной и выкладывал уже выглаженные аккуратной стопкой в шкафу. Так же аккуратно он содержал в своем уголке все свои вещи.
У Харри я впервые в жизни подсмотрел пену для бритья. Был так ею заинтригован, что несколько раз собирался испросить разрешения разочек воспользоваться ею, но так и не решился. Для меня «маленький эстонский слоник», как он называл себя сам, был представителем какого-то далёкого и непонятного мира. И хотя Харри был воплощением чистой интеллигентности, аккуратности, улыбчивости и дружелюбия я его несколько сторонился.
То, что меня впечатляло в Харри, Колю Чернова смертельно раздражало. И он сделал нашего эстонского друга объектом для насмешек. Насмешки были далеко не безобидные. Долго так продолжаться не могло, и Харри переселился к своим друзьям куда-то в высотку.
На освободившееся место Чернов подселил своего друга Володю Силкина. И в полную силу началась весёлая студенческая жизнь. Я, будучи далеко не пуританином, органично вписался в воссоединившуюся былую компанию 218 камеры. Правда, надолго меня не хватило, через неделю кутежа, стал избегать эту компанию. До позднего вечера с пользой для себя проводил время в читалке. Однако пусть и эпизодически, но жил той атмосферой, которая установилась в комнате.
Сначала у Коли Чернова, затем и Пашкова проснулась тяга к техническому творчеству. Чернов спроектировал подвесную канатную корзину из окна нашей комнаты к вино-водочному магазину через Ломоносовский проспект, именно к тому, к которому не зарастала народная тропа. Это, по его словам, чтоб не мозолить ноги и не тратить время.  Чертёж был выполнен от руки, но аккуратно и с какими-то техническими расчётами. Коля уверял, что с инженерной стороны проект был вполне жизнеспособным.
Если проект Чернова остался на уровне гениальной мысли в черновом варианте, то технический проект Пашкова был не менее гениально воплощен в жизнь. Ещё в начале курса Пашков уговорил меня переделать две наши обыкновенные кровати в одну двуярусную. Обуреваемый конструкторским порывом Коля залихватски отшиб верхние скобы со спинок моей кровати и колёсики на ножках со своей. После чего с моей помощью водрузил кровати друг на друга и мы увидели, что это хорошо.
И то, с какой легкостью было достигнуто это хорошо, так воодушевило Пашкова, что он накинулся было на кровати Бори и Харри, но сопротивление наших друзей обнулило его порыв. Честно говоря, я был солидарен с ребятами. Хорошо было лишь решение технического вопроса, превращения двух кроватей в одну. Комната же приобрела какую-то неуютную асимметрию с пустующим углом.
Но, Коля дождался-таки своего часа и после вселения в комнату Володи Силкина дал волю своему конструкторскому зуду. Однажды, вернувшись из библиотеки, я застал комнату изувеченную двумя двуспальными кроватями с нелепым, как мне показалось, пустым пространством на входе в комнату. Чтобы сгладить моё негативное отношение к новому дизайну «камеры», Коля Чернов стал называть этот пустующий квадрат между входной дверью и кроватями, спортивным залом, а по ситуации и танцплощадкой. К собственному изумлению я быстро смирился с такой трактовкой нового дизайна и даже стал находить его привлекательным.
С утра 8 марта в «камере» царило праздничное настроение. По центру стола красовался Бог весть откуда попавший сюда тощий букетик мимоз. Рядом с ним красовался чайник и стаканы с вином. Поскольку я собирался отметить этот праздник не в этом месте и не в этой компании, мой один из четырёх стаканов был наполнен чаем. Для этого мне пришлось обратиться к девчонкам из благословенной 204 комнаты, ведь чайник на нашем столе был замаскированной ёмкостью с вином.
Едва мы приступили к «завтраку» в дверь постучали и не дожидаясь приглашения вошла комиссия по проверке условий и порядка студенческого общежития. Возглавлял её низенький и злобный на вид кавказец. «Чибиров», подумалось мне, после чего я потерял интерес к жизни напрочь. С этой фамилией были связаны самые страшные байки о бедных студентах, невзначай попавших в немилость этого персонажа. Во второй раз за своё студенчество я был контужен фразой «прощай МГУ». Мои сокамерники так же, застыли в ступоре, вместе составив переосмысление наяву сюжета картины И. Репина «Не ждали». 
На какое-то мгновение повисла немая сцена. Перед суровым взглядом проверяющих застыли соляными столбами четыре обалдуя за столом. На котором идея натюрморта их четырёх на треть наполненными жидкостью стаканами, диссонировавшей со всеми известными на тот момент цветами чаёв, приковала взгляд нежданных «гостей».
Первым пришёл в себя Коля Чернов. Он неторопливо, как бы в раздумье, допил своё вино и, вдруг, как бы очнувшись от неожиданности визита дорогих гостей, расцвёл эмоциями эталонного гостеприимства. Он ловко выхватил жалкий букетик мимоз, подошёл к опешившим визитёрам и вручил цветы … «Чибирову». При этом Коля чмокнул его в щёку и громким голосом поздравил его жену с днём 8 марта.
Однако комиссия была составлена из людей, закалённых на подобных студенческих проделках, и строго блюла регламент доверенного ей мероприятия.   
- Что это у вас в стаканах – грозно и с нотками обиды прозвучал голос единственной женщины из этой суровой компании.   
- Чай – тут же беззаботно заявил Коля, быстрым шагом вернулся к столу и допил вино из второго стакана. 
- Чай! – как бы удивляясь, дескать, чему же ещё тут быть кроме чая.
- Чай – резюмировал Коля, допив третий стакан. Не давая опомниться визитёрам, он взял мой стакан с чаем и, со словами, дескать, убедитесь сами, сунул его под нос «Чибирову». На том инцидент был исчерпан, а я многие годы потом рефлексировал по этому поводу, ставя себя на место проверяющих. Уверен, подобным жульничеством нельзя было развести на мякине этих опытных и не глупых людей. До сих пор тешу себя мыслью, что у них просто не поднялась рука на студенческую находчивость и озорство.    
В качестве заключения о 205 комнате. Вскоре Чернов и Силкин исчезли из моей жизни навсегда. Вместо них в комнату вернулся Боря Айрапетян с другом Явором Радичковым. Комната и её обитали преобразились до неузнаваемости. Она стала поистине интернациональной художественной студией. У русского Коли Пашкова открылась тяга к поэтическому творчеству. Армянин Боря Айрапетян, музыкант поли инструменталист, организовал музыкальную группу, в которою, в качестве вокалиста входил болгарин Явор Радичков. Тогда же у Явора раскрылся талант художника-портретиста. А у украинца Затолоки возобновился зуд к деревяшкам. Вскоре шторы и стены нашей комнаты были завешены карандашными портретами, работы Радичкова и моими деревянными масками. Поскольку в нашей комнате хранился музыкальный реквизит Бориной группы «Биплан», Явор сколотил музыкальное трио. Если я как-то ещё играл на гитаре и даже угадывал ноты, то Коля Пашков не имел никакого музыкального прошлого. Скептически настроенный против нашего начинания Боря Айрапетян был немало удивлён, когда наше трио бойко и довольно слаженно исполнили какой-то музыкальный опус. Пожалуй, это был самый творческий период моей студенческой жизни и благодаря ему, я узнал приблизительную цену русско-болгарской дружбы.
С преобразованием «камеры» в художественную студию, «танцплощадка» была поделена на творческие сектора. Один её угол был превращён в музыкальный салон, второй в творческую мастерскую. Последняя представляла собой обычный стол, который мы делили с Явором. Он рисовал портреты, а я «мусорил» стружками от своих поделок. Этот уголок был нашим любимым местом, и мы приложили максимум фантазии, чтобы он стал достопримечательностью нашей комнаты.
Как-то у меня получилась удачной маска Иисуса Христа из бука, и мы решили её сделать центром композиции. Приколотили к стене над нашим столом бамбуковую циновку и разместили на ней маску. Бук на тростниковой циновке завораживал цветовой гармонией, но для завершения композиции чего-то не хватало. И тут меня понесло. Вспомнился, найденный на картошке штык и поэма А. Блока «Двенадцать». Недолго думая, приладил штык над маской и почудилось, что поймал образ идеи последних строчек поэмы: «В белом венчике из роз, впереди Иисус Христос». Мне так понравился этот последний штрих к нашему с Явором коллажу, что просто не обращал внимания на возражения друзей. Даже пропустил мимо ушей пророчество Коли Саркитова, дескать только полоумный может совместить оружие и Бога в неведении, что кара неминуема.
И, да, кара меня настигла, по крайней мере в этом был уверен сам Коля и свидетели тех событий. И произошло это покарание спустя пару дней после моего, опять же по убеждению друзей, кощунства. Во время работы над очередной маской у меня сорвался резец и ударил по суставу указательного пальца левой руки. Обильно потекла кровь и стала наполнять ладонь, которую я сделал лодочкой, чтобы не испятнать пол. Коля, Боря и Явор потащили меня в умывальную комнату, кто-то открыл кран на полную мощность. Вода быстро заполнила умывальник почти до краёв и когда я сунул ладонь под кран, всё это обилие жидкости мгновенно окрасилось в кровавый цвет.
- Во мне не может быть столько крови — это была последняя мысль перед тем, как я рухнул в глубокий обморок. Очнулся уже в комнате, перевязанный и окружённый всеобщим вниманием, наверное, всех обитателей нашего общежития.
 Наконец, все успокоились и разошлись, мы остались одни. Боря, видимо по свежим воспоминаниям общения с медперсоналом в профилактории, озаботился моей бледностью.
— Это от потери крови, - заявил Явор, - Серёга потерял пусть не с умывальник, но всё равно много крови, поэтому стресс, а стресс нужно однозначно снять. Ну, в общем всё по-студенчески логично, любое событие — это повод. А какой смысл в поводе в полуночное время? Но, это же МГУ, здесь фонтанирование идеями обыденное дело. И мы отправились в Болгарское посольство, благо оно располагалось почти рядом, на Мосфильмовской улице. В посольство прошли без проблем.
- Подождите, мня в холле, пока я вас представлю публике, - сказал Явор и исчез за дверьми бара, откуда явственно доносились звуки студенческой пирушки. Нас эта заминка нисколько не расстроила. Не знаю как Боря, мы с Пашковым впервые оказались «за границей» и сам факт пребывания за ней был интересен.
Вскоре появился Явор с подносом, на котором красовались четыре рюмки водки. Он пытался улыбаться, но было видно, что он расстроен до чрезвычайности отказом своих земляков разделить застолье с русскими. А нам, если честно, было плевать на тех болгар, ведь с нами был лучший из всех них, Явор Радичков. С открытым сердцем дали понять это нашему болгарскому другу и этот инцидент канул в Лету, как несуразное недоразумение, никак не повлиявшее на нашу дружбу.
   
 Дима Веретенников - это одна из тех личностей, которые внезапно появлялись на нашем курсе, и так же внезапно исчезали. Однако, этого человека, думаю, знали многие обитатели нашего общежития. Появился у нас Дима сразу после картошки на третьем курсе. Оказался компанейским парнем, всегда готовым поддержать любую компанию, не равнодушную к Бахусу. Поскольку 205 комната пуританским нравом не отличалась, Дима с нами был навязчиво дружелюбен.
Я не считал его другом настолько, чтобы пригласить на свой день рождения. Видимо Дима был с этим не согласен. Как только наша компания уселась за стол, в дверь нашей родной 205 постучал Дима и вежливо вызвал меня в коридор. За дверью, он вручил мне в подарок золотистый якорь от военно-морских нашивок, с отломанными усиками, нанизанный на белую алюминиевую цепочку. Воспользовавшись моментом, когда я впал в полу шоковое состояние от такого несусветно «драгоценного» подарка, он крепко обнял меня, одарил крепким мужским поцелуем в щеку и поздравил с моим торжеством. Естественно, после таких явно дружеских проявлений, мне ничего не оставалось, как пригласить его за стол. 
Пили мы водку. Выпив первую рюмку, Дима заплакал!? Далее последовала сцена из «Кавказской пленницы».
- Что, что с тобой, дорогой? – сочувственно посыпалось со всех сторон.
Дима, приняв скорбно возвышенную позу, произнёс трагическим голосом, дескать, не поверите, уже полгода как во рту водки не держал, все вино, да вино!
Учился он на отделении философии, но до весенней сессии, как мне помнится, не дотянул, исчез.
Ещё несколько слов о «бедном гусаре». По словам Димы, он пришёл к нам из армии. Служил офицером по политической части. После какого-то события его армейская карьера накрылась по состоянию здоровья. В качестве компенсации ему предложили любой гуманитарный ВУЗ страны по собственному выбору. Вероятно, Дима отличался природной скромностью, поскольку, не особо мудрствуя выбрал лучшее учебное заведение СССР. Так его зачислили к нам сразу на третий курс.
Жил он в комнате вместе со своим другом, низкорослым таджиком. Имени последнего я не запомнил. Но хорошо помню нашу беседу по поводу его экзотического ножа. С виду обычный традиционный таджикский нож, с покрытой орнаментом тонкой ручкой. Такие же расписанные кожаные ножны, потёртости которых свидетельствовали о его приличном возрасте. Полированное лезвие ножа было украшено красивой арабской вязью, которая изысканно смотрелось на серо-голубоватом цвете стали. По словам этого таджикского парня, нож из голубой стали является реликвией их семьи и передается по традиции от отца старшему сыну с XV века.
Я был поражён, обычная дехканская (крестьянская) семья с традициями и памятью о предках, уходящими в столь глубокую старину. Добил меня, к слову сказать, азербайджанец Расим Иманов, распевая со своими земляками песни полу тысячелетней давности, чем, к моему стыду такой родовой памятью поделиться не мог.

В конце зимы произошло ещё одно запомнившееся событие, связанное с субботником. Помимо всесоюзного у нас локальных субботников было много. В один из таких субботников я попал в группу потенциальных актёров и отправлен на Мосфильм на съёмки фильма «Восхождение».
Как бы сейчас сказали, на кастинге меня забраковали, оказался не нордический типаж, но на случай, а вдруг понадоблюсь, включили в состав массовки. Поэтому мне посчастливилось быть сторонним наблюдателем процесса от переодевания наших парней в немцев, до съёмок.
Когда ребят переодели в немецкую форму, мы отменно повеселились. Володя Федоренко со своими жидкими висячими усами стал похож на украинского хлопца на службе в Вермахте. От улыбающегося Сереги Морозова, так и пёрло русским весельем. Петя Фомичев вообще был похож на пацана из московской подворотни и только Божко имел вид чистокровного арийца.
В очереди в гримёрку стояло с десяток не успевших опохмелиться «профессионалов» массовок. Это были типажи отъявленных эсэсовцев. Гримёры с ними возились недолго, лишь «присыпали» инеем усы и брови, а обожжённые морозами лица и воспалённые веки были их жизненным, так скажем, атрибутом.  Зато над нашими ребятами трудились подольше, но эффект был потрясающий. Все, вместе с не накрашенными «профессионалами» стали соответствовать стандарту мерзких и злющих фашистов.
Внешность Федоренко излучала лютую ненависть ко всему живому, Морозов стал похож на улыбающегося фашистского мерзавца, но самое поразительное перевоплощение произошло с Петей Фомичевым. Этот розовощёкий мальчик, с ещё по-детски припухлыми губами, превратился в эталон выпускника Гитлерюгенда.
Съёмки проходили в какой-то деревне под Москвой. Как только выгрузились из автобуса, ребята, пока были заняты получением оружия, отправили меня в сельмаг, занять очередь, справедливо опасаясь толкучки из, к тому времени проголодавшихся, массовщиков. Я действовал оперативно, но, каково было моё удивление, когда в магазине застал пяток нерешительно переминающихся эсэсовцев, на которых орала толстенная тётка-продавец, дескать спиртное до 11-00 не отпустит не только фашистам, но даже чёрту с рогами.
Далее были съёмки. Режиссёру очень понравился профиль Юры Божко. Ему вручили пулемёт и посадили в бронетранспортёр. Смотрелся Юра эффектно, с припавшим нордическим профилем к прицелу пулемёта. А прямо в лицо ему мела искусственная пурга. «Пургу» производил «ветродуй», самолёт без крыльев с перевёрнутым в обратную сторону пропеллером. Несмотря на сильный мороз, Юра, от дубля к дублю, героически сносил пытку плотным потоком ледяного ветра, ради искусства.
Не меньшими страдальцами оказались Морозов и Фомичев. Со слов ребят, Фомичева «убили», и он должен был обыгрывать заметаемый снегом труп, то есть лежать неподвижно и медленно остывать в русском сугробе. У Пети это получилось не сразу. Уж очень сильна была в нём жажда к жизни и он, не имея специальной актёрской подготовки, никак не мог её замаскировать. Этой своей жаждой он довёл режиссёра до крайнего исступления и неизвестно, чем бы этот конфликт закончился, если бы не наши суровые морозы. Благодаря им Петя к последним дублям основательно подостыл и у него стало получаться уже почти естественно.
Сереге Морозову поручили жрать кусок сала с синим клеймом «Hergestellt in der Ukraine». Первую половину дублей Серега учился, не интеллигентно кушать, а именно жрать это чёртово сало. Вторую половину дублей Серега учился жрать сало так, чтобы оператор «ухватил» в кадре зубы, скрюченные пальцы и клеймо. Говорят, когда это у него получилось, оператор был сильно измотан. А Серега ничего, только заявил, что к салу теперь не прикоснётся никогда.
  Фильм смотрели по телевизору в общаге. Начался он со звуков перестрелки на тёмном экране, потом заиграла трагическая музыка и под завывание метели где-то далеко в снежной мгле стали угадываться силуэты грузовых автофургонов во главе с бронетранспортёром. И всё!
Разочарование, конечно, было, но мы, в отличие от других зрителей, точно знали, что вот то размытое, возвышающееся над бронетранспортёром, это наш, героически победивший стужу, Юра Божко. 

На младших курсах у меня было элегантное по тогдашним меркам пальтишко, чисто символически подходящее в качестве изолятора между внутренней температурной средой и внешней. На ветру изящно облегало фигуру, выставляя на всеобщее обозрение угловатую рельефность студенческого костяка. На отвороте его воротника красовался красный круглый значок с изображением волка и зайца из мультика «Ну погоди!».
Какого хрена я его нацепил не помню, но сегодня предположить могу. Фанатом этого мультфильма не был, поэтому самую легкообъяснимую версию решительно отметаем. Скорее всего, этот аксессуар зимнего убранства хорошо сочетался по цвету с моим шарфом. Вернее сказать, с моим любимым шарфом.   
Шарф был единственным тёплым предметом, которым я, взращённый под жарким солнышком украинского юга, располагал против московских морозов. Как мне было его не любить! Сожаление, конечно же были, но исключительно относительно его длины.
Однажды мельком подсмотрел «шарф мечты» у Мадины Музыченко. Она дважды, или даже более того, обматывала его вокруг своей изящной шеи, а концы завязывала под мышками за спиной. Вот это шарф! Длины моего красивого красного мохерового шарфа не хватало даже для жалкого единственного витка вокруг тощей шеи. Просто приходилось его плотно запахивать и поднимать повыше к носу. До вожделенной переносицы он доставал, но начинало сквозить в области кадыка. А это было пренеприятнейшее ощущение. Вот так и приходилось ёрзать шарф то вверх, то вниз пока зима не закончится.   
Так вот, значок на лацкане пальтишка обладал непонятной для меня магической силой. И обнаруживалась эта сила на многочисленных проходных в главное здание МГУ, нашу учебную «стекляшку» и общежитие. На этих проходных дежурили вахтёры, сплошь бабульки пенсионного возраста. На вид вполне нормальные, милые улыбающиеся старушки, но в них был какой-то внутренний стержень, о которые разбивались все попытки нарушителей миновать их кордон. Волк с зайцем на лацкане моего пальто растапливал этот их внутренний стержень, они мило улыбались на моё приветствие и почти всегда пропускали без требования предъявить студенческий билет. Но было исключение.
И это исключение дежурило на проходной нашего общежития в первом корпусе ФДС МГУ.  Звали её Бэлой Израилевной и поговаривали, что эта маленькая, кругленькая, седенькая зловредная старушенция ранее служила в органах.
Эта старая чекистка как будто специально подгадывала своё ночное дежурство к моим поздним возвращениям в общежитие. С другими вахтерами проблем в этом плане не было, с Бэлой Израилевной они были всегда. Однажды она категорически отказалась впустить меня в общежитие после отбоя. Ха! Тоже мне проблема, самоуверенно решил я. И, неторопливо обогнув здание, подошёл к окну читалки. К радости, за столом сидел юный физик, комплекцией в половину нашего Виталика Кондратьева и, видимо, учил физику. Но, к несчастью, с противоположной стороны комнаты в её дверях тут же грозно проявилась Бэла Израилевна.
Стало понятно, что спасение в скорости. Быстро обогнул общагу и вжик к дверям, а из-за дверей, бескомпромиссное БэлаИзраилевское: «Не пущу!», Я быстренько вжик к окну, а там перепуганный физик и Бэла Израилевна в дверях! Я вжик к дверям, а ….
На удивление довольно быстро сообразил о тщетности своих потуг, галопированием по внешнему периметру общежития, измотать и сломить сопротивление старой чекистки. А на улице, между прочим, лежал ещё не растаявший снег! Перспектива провести ночь, где попало, меня не устраивала. Конечно, сам разговор я не смогу вспомнить, но если в общих чертах, то буркнул в тишину за закрытой дверью что-то, типа, что пойду бражничать к географам в 7-й корпус. Благо, точно знал, что мой одноклассник Валера Перекрест жил именно в этом корпусе, а он был как раз студентом географом. Пригрозил нравами этих патологических бродяг, вредоносное влияние которых непременно отразится на моём моральном облике, которое в качестве дурного примера негативно скажется на всём нашем физико-философском общежитии и этот негатив будет именно на её совести. Ну, и чтоб не прерывать на полуслове, как там у Райкина, плюнул в дверь и ушёл.
Полчаса бродил около общежития и мучился мыслью, сообразит ли тот будущий Ландау открыть форточку или нет. Будущее светило физики всё ещё учило физику, форточка была закрыта. Ситуация была более, чем драматическая. Лёгкое поскрёбывание по стеклу, мимика и жестикуляция оказались бессильными, чтобы вывести этого микрофизика из процесса зубрежа. Требовалось более радикальное средство. А между тем, где-то там, в полумраке коридора таилась и ждала своего часа Бэла Израилевна.
Наконец я решился и легонько постучал по стеклу. Будущее светило очнулось и, завидев меня, засуетилось, как если бы естественным образом закончило процесс обучения и сделало попытку ретироваться из комнаты. Я прямо-таки озверел. Наверное, стучал по стеклу, выкрикивал какие-то угрозы, не помню, но физика перепугал основательно. Он подошёл к окну и трясущейся лапкой открыл форточку.
Ситуация требовала решительности и быстрой реакции. Но, как бы быстро не двигался, собственные уши обогнать невозможно. Едва успел протиснуть половину себя через форточную узость, в дверях появилась Бэла Израилевна. Времени не было даже на выдох. Я, комом рухнул на подоконник, затем с грохотом на пол. Бэла Израилевна громко вскрикнула, как мне показалось с некоторым участием. Но не стал проверять это предположение тогда, просто пришлось очень быстро бежать. Так и остался со своим первоначальным впечатлением, что в её вскрике участие всё-таки было. Бэла Израилевна, по-видимому, была рада, что исход нашего противостояния завершился без увечий для меня и ущерба чекистскому реноме для неё.

Запомнится экзамен по Истории социалистических учений (Ленинский период). Ранее я уже упоминал, как с Димой Шевченко, успешно сдав экзамен по огневой подготовке на военке, решились в этот же день сдать экзамен и по ИСУ. Не помню, как нам удавалось заполучить открепительные талоны для досрочной сдачи экзаменов.
Экзамен по ИСУ начинался где-то в районе 16 часов и принимал его у вечерников злющий профессор Бочкарёв. Нас это никак не озаботило. Подумаешь он злющий, а мы опытные. К тому же у нас с собой было! И это было, самые эффективные на те времена одноразовые шпаргалки.
Они представляли собой лист писчей бумаги формата А4, ничем не отличавшийся от чистых листов, выложенных стопкой на столах для экзаменуемых. На листе кратко были написаны ответы на вопросы конкретного номера билета. Эти листы собирали в стопку по порядковому номеру билетов и подшивали за уголок к внутренней поле пиджака. Взяв, экзаменационный билет со стола экзаменатора, усаживались за свой стол, брали из стопки чистый лист и как бы начинали что-то там записывать. Улучшив момент отлистывали за пазухой номер шпаргалки, отрывали её из общей стопки и выкладывали на стол не таясь. Для пущей маскировки дополняли шпаргалку вольными письменами и ни разу за всё студенчество не попались, как говориться, на горячем.
Так было и на этом экзамене. Всё было отработано и подвохов быть просто не могло быть. Не знаю, что Дима не поделил с Бочкарёвым, но тот влепил ему неуд. Может быть мне следовало подождать и не лезть под горячую руку этого изверга. Но я полез.
Может быть потому, что мы с Димой были из другой епархии, нам читали лекции и вели семинары другие люди? Может быть потому, что наши отношения с профессором ограничивались кивком головы при случайных встречах?  Не знаю, за что, но он начал прессовать меня с первых моих слов. Часто прерывал меня и подло задавал вопросы, не связанные с темой в билете. Я не выдержал натиска и запаниковал. До сих пор уверен, он ждал этого момента и, видимо, узрев, что у меня отключилась способность к критическому мышлению, тут же им воспользовался.   
Не давая мне прийти в себя, предложил закончить высказанное им умозаключение:
 - В рабовладельческой революции гегемоном является рабовладелец, в феодальной – феодал, а в буржуазной… - и растягивая букву «у», предложил мне продолжить.
- Ну…
Ну я и продолжил, не думая:
- Буржуазия!
- Два! – в тон мне и как-то радостно что ли проговорил он и отдал мне пустую зачётку.
Вот так ни фига себе! Неуд по экзамену со сто процентной шпаргалкой! Правда это нас несколько огорчило, но и только. Просто решили для себя с Димой, что профессор Бочкарёв просто не любил досрочников, поэтому нас и отшил. Всего-то. Обычная рутина: не сдадим- пересдадим. На этом мы успокоились и решили не выпендриваться с досрочкой и пересдать экзамен со своей группой.
Но прежде, чем продолжу эту тему, начну с краткой прелюдии о подготовке к другому экзамену, экзамену по государственному праву. Этот предмет нам преподавали как бы вскользь и, если не ошибаюсь, без семинаров. Естественно, знания о нём были соответствующими. Как всегда, неожиданно нагрянула сессия и прямо в лоб актуализировав необходимость ознакомления с азами данного предмета.
За день до экзамена, Серёга Морозов пригласил Диму Шевченко и меня поехать к нему домой и коллективно расписать по шпаргалкам ответы на экзаменационные билеты. Юра Ломакин тогда жил у Сереги, поэтому билеты разделили на 4 части и отдались работе. Изначально, коллективное намерение было работать, если понадобится всю ночь.
Ровно в 24-00 Юрка заявил, что у него режим, что сопротивляться ему не может физиологически и ушёл спать. Оставшись втроём, поклялись отомстить Юркиному коварству и отказать ему в шпаргалке на экзамене, дескать, пусть повертится как уж на сковороде, чтоб неповадно было. Предвкушение мести придало сил, и мы плодотворно проработали почти всю ночь. Под утро решили немного поспать и … проспали. В университет ехали на такси и, к счастью, на экзамен успели.
На экзамене Юрке, везунчику хренову, достался именно тот билет, на который писал шпаргалку, и он со своей фирменной издевательской ухмылкой, чуть ли не показав нам язык, с лёгкостью сдал экзамен на четвёрку. Для нас троих день тоже оказался благоприятным и закончился хорошими оценками.
И вот пришла пора экзамена по Истории социалистических учений, Ленинский период, проще говоря, экзамен по 55 томам Ленина.
За день до экзамена, Дима вспомнил о былом опыте и предложил Валере Лобырину и мне поехать к нему домой писать шпаргалки. Только дом у Димы, в отличие от московской квартиры Морозова, был в Электростали. Здесь я чуть отвлекусь. Однажды в московском ресторане, Дима пригласил в гости к себе в Электросталь, скажем так, новых знакомых.
- Электросталь? А это далеко? - последовал вопрос, на который Дима очень обстоятельно ответил, примерно так:
- Сначала на электричке, не долго, часа четыре, потом на автобусе, но автобуса не дождёшься, да и едет он долго. Проще пешком напрямик через лесок, потом не очень большая поляна и река. Переправа через реку безопасная, паром из толстых брёвен!  Одно плохо, паром, как правило, находится на другой стороне реки, а паромщик глухой, не досвистишься! Ну, а уже на другом берегу, через болотце к рощице, а там по канатной дороге на гору, при этих словах Дима изобразил, перебирая руками технику лазания по канату. И закончил - а оттуда уже на горизонте и Электросталь видно.
Вот в такую даль несусветную нас Димка и пригласил. Из вышеприведённого описания пути, достоверной оказалась лишь около часовая поездка на электричке.
Едва вошли в Димину квартиру, Валера обрадовался полному собранию сочинений Ленина. Стройный ряд синих корешков на него подействовал магически, он стал торжественней, что ли. Взял в руки синий томик, качнул его, как если бы эта синяя книжица вдруг раскрыла ему глаза на какую-то истину и заявил, что изначальный план подготовки к экзамену ущербен. В общем, свёл свою речь к тому, что писать с нами шпаргалки не будет. Мотив отказа был прост. Он, дескать, откуда-то узнал, что преподаватель, который будет принимать у нас экзамен, ловит студентов на знание первоисточников тем, что задаёт коварные вопросы: в каком томе размещено то или другое произведение, в каком году написано и сколько в нем страниц. Так, он в одностороннем порядке, настоял на перераспределении обязанностей, нам с Димой писать шпаргалки, а ему «кодифицировать» по названным параметрам произведения Ленина.
Валера отыскал, среди Диминой канцелярщины, цветные шариковые ручки, уселся в удобное кресло, предварительно обложив себя полным собранием сочинений классика. Поочерёдно брал книгу, отыскивал нужное произведение и красивым почерком записывал на карточку том, год написания, количество страниц. Видно, было, что он забыл напрочь о предстоящем экзамене, увлёкшись внешней эстетикой процесса.
Через некоторое время Валере это занятие стало надоедать, его ерзанье в кресле, в конце концов, вывело нас из себя. Дима предложил ему взять справочные тома и переписать нужную информацию за считанные минуты. Валера парировал выпад глубоко философским аргументом. В справочных томах, убеждённо заявил он, могут содержаться неточности, которые непременно сыграют злую шутку с нами на экзамене. И, не ожидая нашей реакции на свой спич, с удвоенной силой продолжил шуршать листами.
К 24-00! Валера уже с трудом перебирал листы книги и, наконец, его прорвало.
- Так работать нельзя, завёлся он. 
- Если не поспать, хотя бы пару часов, на экзамене мы не вспомним ни единой строчки из прочитанного ночью.
Наши попытки аргументировать собственную позицию с треском разбивались о Валерино желание поспать. Дима навязал ему двойную порцию крепкого чая, ну, чтоб взбодриться. Чай действительно помог. Минут пять Валера работал с кислым энтузиазмом, после чего заявил, что ему необходимо хотя бы час-полтора поспать. Попросил разбудить его через полтора-два часа и завалился на диван.
Работы у нас был непочатый край. Пахали по-черному, отвлекаясь лишь на чашку чая, ну и изредка на пост чайные процедуры. Вспомнили, что нужно разбудить Валеру, … просто вспомнили, наверное, были счастливы, потому что часов не наблюдали.
О, как Валера спал! Он так отдался в объятья Морфея, что всё, от, написанного на лице блаженства, до свалившегося с ноги носка, излучало наслаждение покоем в награду за героически исполненные дневные труды. Особенно нас смутил этот свалившийся с ноги носок, в общем, мы не смогли поднять руку на эту идиллию.
Стало светать, заметнее стала ощущаться усталость, а вместе с ней и досада на сладко спящего Лобырина. Наконец Дима созрел, решительно подошёл к дивану и оторвал Валеру ото сна. Последний был в полной прострации и долго не мог понять, где он, кто мы и что от него хотим. Даже сейчас явственно стоит перед глазами Валерина фигура в одном носке, со скрещёнными на груди руками, лицом к полоске зари за окном. Пока Дима готовил чай, Валера в этой позе, скорее спал, чем бодрствовал. Димке пришлось растолковать, все еще находящемуся в глубокой дрёме Валере, что это горячий, крепкий чай, его нужно осторожно выпить… Чай Валера выпил, осмотрел нас полу осмысленным взглядом, послал нас, куда даже Макар телят не гонял и вновь завалился на диван.
Нас это событие особенно не расстроило, скорее, взбодрило и мы с удвоенной силой принялись за шпаргалки. К четырём часам утра у меня остался последний вопрос незашпаргалированного билета. Неожиданно в форточку окна влетела стрекоза, Дима, который уже закончил свою часть работы, молниеносно отреагировал на насекомое. Он вскочил на стул, широко раскинул руки и с криком «Внимание, мессеры!» стал изображать воздушный бой. Я уже готов был присоединиться к поединку, задействовав подручные зенитные средства, как Дима вдруг прекратил дурачиться и серьёзно сказал, что так дальше и головой можно повредиться, поэтому обязательно надо хотя бы часочек поспать. Сказано-сделано, завели будильник и завалились спать.
Проснулись около 10 часов утра! Естественно, будильник никто из нас не слышал, но самое главное, ушла последняя перед перерывом электричка на Москву. Пришлось прибегнуть к ранее апробированному средству. Таксист оказался понимающим парнем и выкладывался по полной, и все же на этот раз мы безнадёжно опоздали на экзамен.
Аудитория, да и коридор были пусты, но на кафедре, куда нас, почти обездвиженных от горя, чуть ли не силой заволок Дима, оказался куратор нашего курса Сакович. Виктор Николаевич быстро сориентировался в ситуации и получил добро у начальства на приём у нас экзамена.
Валере попалась работа Ленина «Что делать». Он начал невнятно мямлить то, что как ему казалось, имело отношение к этому труду. Было видно, Сакович чувствовал себя более чем неловко, двойку ставить не хотел, а на тройку Валера не тянул. В самый критический момент Лобырин вдруг вспомнил о своей вчерашней «кодификации». И его прорвало. Он затараторил, что бессмертный труд великого вождя пролетариата, Председателя Верховного и т.д. В.И. Ленина «Что делать? » написан в таком томе, (именно так, нас с Димкой это здорово позабавило) в таком-то году, содержит сколько-то страниц и,  на этом его порыв иссяк. Он глубокомысленно задумался, принял позу роденовского мыслителя, и вырубил нас, включая Саковича, фразой: - так «С чего начать?». Задыхаясь от смеха, объяснили хохочущему Виктору Николаевичу Валерин метод изучения классиков, который объясняет, почему самые информативные его предложения состоят из названий трудов Ленина. Проникшись ситуацией, он поставил Лабырину тройку за оригинальность.
Мы с Димкой легко сдали экзамен на хорошо. Дима не согласился с четвёркой и настоял на более высокой оценке. Сакович, задав для проформы несколько несущественных вопросов, поставил-таки Диме пятёрку. 
И вот мы уже в лифте движемся вниз, предвкушая преприятнейшие постэкзаменационные мероприятия. Однако, чем ниже опускался лифт, тем более неуютней ощущался диссонанс Валериной угрюмости с нашим весёлым настроением.   
- Переживаешь за тройку, спросил его Дима.
Валера махнул рукой, дескать, главное экзамен сдал, хотя, если по-хорошему, продолжил он, надо было бы и ему проявить твёрдость и, как Дима, настоять на более высокой оценке!
Собственно, все мы так устроены, удача, конечно, радует, но всё-таки оставляет по себе, как песчинки на зубах, сожаление о чём-то ещё чуть-чуть недополученном.

На третьем курсе моя беззаботная студенческая жизнь закончилась. В то время, как мои друзья разъехались по стройотрядам, я повёл свою избранницу в ЗАГС. Увы, как не пыжился прожить студенческую жизнь полной грудью холостяцкой свободы, рок ненавязчиво, исподволь подвёл к неминуемому.
Неминуемое отметили по-студенчески скромно, но незабываемо. Свадебного эскорта не было, довольствовались автомобилем Хорьх 853А из коллекции Александра Алексеевича Ломакова. Светлая ему память! Лимузин был просто воплощённое «летящее совершенство», ожидаемо приковывал к себе внимание москвичей, провоцируя их на громкие восторги, небольшая часть которых досталось и молодожёнам.

Пятая зима

Как едва не родилась ещё одна легенда философского факультета.
Это было в самом начале четвертого курса. Нас, только что поселили в общежитие главного здания МГУ.  Моими соседями оказались Саша Пронин, Серега Хлебнов и кубинец Альберто Крусс. Альберто к нам подселили несколькими днями позже. Поскольку он имеет непосредственное отношение к рассказу, придётся отвлечься на особенность нашего знакомства.   
Наша комната под номером 201 располагалась на первом жилом этаже северо-западной башенки с часами. В первые минуты знакомства с обстановкой, мы проверили варианты выхода на крышу высотки, поскольку отныне, как мы решили, она будет нашим прогулочным двориком.
Обследовали крышу между западными башенками и морковкой ГЗ и были вознаграждены металлической лестницей, посредством которой выход из комнаты на крышу и обратно был очень даже комфортным. Естественно, на такую ценность были другие претенденты, но мы её отстояли по праву «кто первый встал, того и тапки».
Как-то возвращаясь из пивного бара у Китайского посольства, нам, уже изрядно пропитанным пивом, попался выездной «ларёк» с бутылочным пивом. Мимо такого подарка судьбы мы пройти не могли никак. Сумок у нас с собой не было, бутылки несли в руках, зажав горлышки между пальцами. Кондрат шутил, что со стороны мы похожи на ходячие пивные пальмы.
Как в таком виде мы миновали суровую «бабушкину» охрану на проходной не помню. Зато отчётливо запомнил, что, поднимаясь по лестнице нашей башенки, решили просто так, а не зайти ли нам в комнату по новой приставной лестнице через окно.
Альберто поселили к нам в комнату в наше отсутствие. Он во всем оказался парнем нашего склада и, не разбирая вещей, устроил со своими земляками пирушку по поводу новоселья. Как люди не русского менталитета они искренне верили, что в комнату на двадцатом этаже можно попасть только через дверь.
Надо отдать должное нашим кубинским братьям и сёстрам, они быстро пришли в себя, когда были застигнуты врасплох гогочущей рощей пивных пальм, ввалившуюся в комнату через окно. Испуг, быстро сменился удивлением и, наконец, восторгом. Пиво оказалось очень кстати для налаживания дружеских международных мостов!
Прошло некоторое время, и как-то по возвращению из занятий мы обнаружили в комнате спящую на кровати подругу Альберто. Ну, в общем, ничего экстраординарного.  Бывает!
В это время к нам зашел Юра Агапов и остолбенел, увидев спящую девицу. На вопрос, что это за безобразие, мы убедительно стали врать, что это наша законно подселенная соседка.  Дескать, сам знаешь, какие у иностранцев фамилии, сразу и не разберёшь, кто за ними скрывается мужчина или женщина. Вот так её к нам и подселили. Девица оказалась упрямой, мы продолжали врать, и потребовала, чтобы мы освободили её жильё. Мы ей вполне политкорректно, без мата объяснили, что поскольку заселились первыми, выполнять её требование категорически отказываемся.
 После недолгого препирательства, девица заявила, что эта койка по праву её, и она от этого права отказаться не собирается. Вот так и живём уже третью неделю вместе и уже успели подружиться, так что статус-кво unisex комнаты менять не собираемся. Юра ушел от нас весьма озадаченный, но, будучи человеком исключительной порядочности, сохранил увиденное, между нами.

Этот фантастический случай произошел в конце четвертого курса. Саша Пронин как-то проиграл в споре с Серегой Хлебновым угощение в ресторане. Я оказался причастным к этому событию, поскольку оба спорщика утверждали, что именно я был свидетелем при заключении пари между ними. Что это было за пари, когда оно было заключено, не помню. Но, спор, видимо, был основательным, поскольку Серега заявил, что будет удовлетворен исключительно солидным рестораном в центре города. 
К тому времени Хлебнов освоил технику использования номенклатурного транспорта вместо обычного такси.  По его утверждению, «аренда» черной «Волги» с номером МОС стоила 3 рубля до центра Москвы. Но, на этот раз Серега решил шикануть основательно. Он заявил, что поедем кутить непременно на правительственном ЗИЛе. Дал нам подробные инструкции, когда, с какой стороны ГЗ нам выходить, и важно удалился.
 Мы, переждали, назначенное Серегой время, спустились вниз, и, выйдя на улицу через клубную часть, увидели прямо перед входом припаркованный ЗИЛ.
- Во дает, Серега, - оценили мы его умение жить и, надув для важности щеки, бодро зашагали к блестящему лимузину.
На полпути к цели нас остановил окрик Сереги Хлебнова. К нашему удивлению он призывно размахивал руками возле черной «Волги», стоящей поодаль от «нашего» ЗИЛа. 
На молчаливый вопрос, дескать, как же так? Серега разразился уничижительной тирадой в адрес водителя ЗИЛа, мерзкого крохобора, пытавшегося нагреть бедного студента, знающего таксу, на целых пять рублей! Он ещё целую минуту-две с жаром продолжал клеймить обидчика, и вдруг, неожиданно оборвав себя на полуслове, заявил, дескать, хрен с ним, с крохобором, едем на «Волге».
Мы с Саней немного расстроились, за Серегу, конечно, как же так, пять рублей с бедного студента! А то, что с ЗИЛом пролетели, так ведь не кататься по Москве едем!
По пути определились с рестораном. Выбрали ресторан гостиницы «Интурист», что на Тверской. А что, гулять, так гулять! Это ж не на банальном ЗИЛе кататься, это «Интурист»! В те времена само слово «интурист» будоражило чем-то неизвестным, но страстно желаемым, что-то вроде таким, как «ешь ананасы, рябчиков жуй…», но без драматических последствий для буржуя.
Наши восторженные предвосхищения предстоящего кутежа в столь элитном месте, охладила кем-то из нас озвученная мысль. Дескать, мало туда приехать, туда нужно ещё попасть!
- Эт, точно! – хохотнул водитель. - Галстучки-педжачишки, не тянут, да и вообще, по внешнему виду и без намётанного глаза, вы не смотритесь на солидных гостей! – добавил он, сочувственно.
 Хлебнов отреагировал быстро и находчиво. Он обратился к водителю с просьбой, за два рубля сверх платы за дорогу, сделать так, чтобы швейцар Интуриста заметил нас, выходящими из столь важной машины. Водитель усмехнулся: - Сделаем в лучшем виде, - и небрежно добавил: - Не впервой!
Перед входом в «Интурист» дефилировала реденькая стайка прохожих. Машина медленно двигалась вдоль тротуара, Водитель, выждав момент, поравнялся со случайным прохожим и, коротко посигналив, возмущенно моргнул несколько раз фарами. Это привлекло внимание стоящего у входа в ресторан швейцара, он увидел, как шарахнулся прохожий, и перед «Интуристом» припарковалась правительственная «Волга».
Поразительно, насколько были тренированы водители правительственного автопарка, и на что за два рубля были способны! Водитель с лакейским подобострастием выскочил из машины, и, обежав её капот на полусогнутых цырлах, открыл правую заднюю дверь. Саша Пронин включился в игру мгновенно. С важным видом он извлёкся из машины. Не обращая внимания на окружающих, уверенными широкими шагами направился к ресторану и, миновав стоящего по стойке смирно швейцара, вошел внутрь. Нам с Серегой оставалось лишь семенить за Прониным, изо всех сил изображая сколько-нибудь значимых персон сопровождения.    
Ресторан гостиницы «Интурист» оказался полным отстоем! По сравнению с ним ресторан «Университетский» был эталоном и пределом студенческих мечтаний! Этот, так называемый ресторан, был на самом деле обычным кафе, от стойки бара до стен плотно заставленный столиками. Народу было много, чем они угощались, как развлекались, было уже не интересно. Мы были шокированы отсутствием танцевальной площадки, а без неё как заводить знакомства? А без случайных знакомств, что это за ресторан? Глядя на эту интуристскую убогость, посетовали, что зря отказались от ЗИЛа, ведь, чёрт возьми, те же пять рублей...
Понятно, что в таком месте мы не могли себе позволить бездарно загубить своё свободное время. Без сожаления покинули этот, язык не поворачивается сказать, ресторан, усвоив для себя истину, не все, что в красивом фантике, конфета! Однако, одновременно с поумнением столкнулись с извечным русским вопросом: «Что делать?»  Время уже перевалило за 16-00, а это значит, свободных мест в ресторанах уже нет. Оставался единственный вариант. Непопулярный для молодежи ресторан – высоченные потолки, тяжелые хрустальные люстры, буквально заливающие светом зал, и, самое ужасное, оркестр трубадубов, играющих всякую непопулярную хрень. 
Именно перед таким рестораном в самом центре столицы мы и решали Гамлетовский вопрос: пить нам в нём или не пить? Решили, однозначно пить! А назывался этот храм Бахуса ресторан «Москва». 
Примерно через час тоскливого кутежа, Серега возмутился, напиться мы можем и в общежитии, а в кабаке так гулять нельзя. Если мы сами не можем найти интересных людей, пусть они сами найдут нас. Наша задача им помочь, т.е. стать заметными для всей гуляющей публики и ненавязчиво привлечь к себе внимание. И изложил свой план.
По легенде мы были сослуживцы, отмечающие годовщину армейской трагедии. Заказали бутылку шампанского, а у музыкантов, не называя причину «Прощание славянки». При первых аккордах марша, шумно отрыли шампанское, разлили по фужерам и встали по стойке «смирно».
В залитом хрустальным светом зале, под громыхание «Прощание славянки», стоящие три придурка с фужерами в руках не могли остаться незамеченными. Как по принципу домино, столик за столиком прекращались разговоры тет-а-тет и лица обращались в нашу сторону.
Как вчера помню те ощущения, и они были далеко не из приятных.  Быть в центре внимания и не улыбаться это была мука. Постепенно стала затекать, по гусарской манере согнутая в локте рука с фужером, от яркого света начали слезиться широко раскрытые глаза. А музыканты, от ли отрабатывая деньги, то ли подыгрывая нашему спектаклю, дескать, кто кого, в смысле они нас переиграют или мы их перестоим, всё дудели и дудели в свои трубы.
Если бы у музыкантов не было лимитировано время для исполнения заказа, думаю, они бы нас переиграли. Ну, меня, это уж точно. Во внезапно обрушившейся тишине, мы, стоя, не чокаясь, выпили шампанское и чинно уселись за стол. Некоторое время тишина окутывала зал, и по тому, как постепенно ресторан стал оживать привычными звуками, мы поняли, наш замысел удался.
Скоро мы «обросли» весёлой компанией и, совсем уже стало казаться, что в данный момент нас ласково приобняла своим крылом госпожа Фортуна. Но, это оказалось не так! Под хмельными парами у Сереги Хлебнова проснулась неконтролируемая страсть к уравновешиванию собственного хорошего настроения чужим не хорошим. То есть дать кому-нибудь по морде. 
Ранее из-за этой страсти мы с ним чуть не попали в серьёзную передрягу.  Как-то вдвоем решили развеяться «на удачу» в ресторане «Дружба», что на Вернадского. «На удачу», это когда на три рубля заказываешь два бокала сухонького и два салатика, а дальше идут импровизации с присоединением к какой-нибудь веселой компании на шару. На тот раз такой компанией оказались две дамы. Миловидная блондинка лет тридцати и её подруга, жгучая брюнетка с фигурой мадам Грицацуевой и маской из макияжа, эффектно маскирующей как оригинал лица, так и возраст.
Серега молниеносно отреагировал на блондинку, а мне пришлось довольствоваться по остаточному принципу. Наши новые знакомые оказались актрисами, так они нам представились. «Моя» дама, по её рассказу, «Грицацуевой» стала после тяжелой автомобильной аварии, а до этого выглядела как двойник Элизабет Тейлор. Когда моя «Грицацуева - Тейлор» заявила, что живет на одной лестничной площадке с Юрием Яковлевым, я начал замечать в ней сходство исключительно с Тейлор. А когда пообещала познакомить с ним, стал видеть в этом бесформенном нагромождении форм, пышных волос, румян и помады некоторую привлекательность. Страшно подумать, как события развивались бы далее, если б Серега не устроил драку прямо в зале ресторана.
Какой-то пьяный мужик, проходя мимо нашего столика, потерял равновесие, и для обретения оного опёрся пятерней на голову Сереге. Хлебнов без разговоров вырубил нахала с первого же удара, а дежурные милиционеры так же молниеносно отреагировали на Хлебнова, Серегу «повязали» и этапировали, а нас, в качестве свидетелей, вежливо препроводили в спец. помещение при ресторане, ну или рядом с ним.
Наши дамы, по видимости, действительно были актрисами. Они весьма артистично выгораживали Серегу, который, по их словам, проявил не менее чем джентльменский поступок. На наше счастье, очнулся Серегой вырубленный мужик, и начал качать права. В общем, переключил внимание милиции на себя. Нас с Серегой банально выгнали из ресторана, разлучив с новыми знакомыми навсегда. Но, мы были рады, что так легко отделались, Серега от милиции, а я … ну, в общем, тоже был рад.   
Об этой Хлебновской особенности Пронин тоже знал, и мы вдвоем пытались держать его под контролем. Но, Серега оказался более изобретательным, чем мы полагали. Улучшив момент, он, под прикрытием шумной компании, исчез. Заметив его «пропажу», я тут же отправился на поиски.
Серегу нашел в компании крепких мужиков на лестничной площадке парадной лестницы между первым и вторым этажами ресторана. Он что-то говорил и энергично жестикулировал. По набычившимся мужикам, я понял, сейчас Серегу будут бить. Не помню, как именно, но я извлёк его без эксцессов из этой неприятности. Смутно вспоминается, будто бы мы угощали за счет нашего стола обиженных Серегой мужиков, ну, в общем, может, что-то такое и было.
Пронин решил дальше не рисковать и, назначив меня сопровождающим, отправил Серегу в общежитие. А чтоб у него был стимул, ради чего разлучиться с рестораном, дал мне, в качестве «морковки» для Хлебнова, половину бутылки водки, а сам остался в ресторане, чтобы организовать новых друзей продолжить банкет, но уже в нашем общежитии. И намекнул мне, ко времени прибытия его с компанией Серегу, лучше бы, если не спровадить из комнаты, то хотя бы замаскировать.   
Водка отыграла роль заманухи для Хлебнова на сто процентов и до общежития мы добрались без проблем, благо, маршрут автобуса № 111 был предусмотрительно кем-то спланирован: вестибюль гостиницы «Москва» - проходная МГУ зона Б.
В комнате Серега допил водку и, окончательно разомлев, завалился спать. А я мучительно начал искать решение Пронинской дилеммы: куда спровадить Серегу, или как его замаскировать. На удивление, всё разрешилось само собой. Серега по собственной инициативе, не просыпаясь, свалился с кровати на пол.
Мысль загрузить Серегу опять на кровать, показалась преждевременной, поскольку, а вдруг Пронин заявится с компанией. Преждевременная мысль оказалась пророческой. Ночую тишину, разорвал шум шагов и возбужденный голос Пронина. Нужно было что-то срочно решать с Хлебновым.
Мысленно извинившись перед Серегой, я затолкал его тело под кровать, подсунул под голову подушку и приспустил плед с кровати почти до пола. Едва я управился с этим, в комнату ввалилась возбужденная толпа, из трех или четырех девиц, какого-то парня и, естественно, Пронина.
Быстро разместились за накрытым на скорую руку столом и попытались продолжить «банкет». Однако, как только откупорили бутылку и начали разливать вино по стаканам, под кроватью послышалась возня, завершившаяся возмущенным возгласом Сереги: «Что ж вы суки без меня-то?» И перед ошарашенной публикой предстал Серега Хлебнов в образе Аполлона в трусах.
Ничуть не стесняясь своего фривольного вида, он уселся за стол и с видом хозяина заявил парню, изображавшего от изумления парковую скульптуру спортсмена с ве… бутылкой: «Давай, разливай, разговоры разговаривать потом будем!»      
  Однако банкет как-то не задался и быстро сдулся. Наскоро выпили принесенное вино и так же наскоро распрощались. До сих пор не могу понять, что этих ребят так смутило? Обычная нетривиальная попойка с сюрпризом. Ну, так, на то и МГУ, чтоб нетривиально!

Военные сборы, это отдельный пласт воспоминаний. Такого букета из приключений, юмора, дружеского соучастия, откровенного дурачества на один календарный месяц я более не припомню.
В военный лагерь под Ковровым собрали, можно сказать, цвет будущей военной интеллигенции: военные переводчики, военные психологи, военные пропагандисты, не знаю правильно ли я последних назвал. Мы их величали «матюгальниками», поскольку спецификой их военной профессии было развешивание пропагандистской лапши на уши вероятного противника через громкоговорящие устройства. Особнячком расположились военные медики из Иваново. Среди этой военной аристократии, более-менее строевыми войсками были мы, потенциальные политруки.
Единственным, что объединяло по службе такое разношёрстное воинство, было общее построение и строевая подготовка. Ну, а как же иначе, перефразируя Аркадия Райкина, солдат без строевой подготовки как «соловей, без перьев!»
Из них, будущей военной аристократии, преподаватели-офицеры, видимо, хотели сделать помимо всего прочего ещё и прима балерин в военной шагистике. Говаривали, что у них, не могу не вспомнить дядюшку Гиляя, бывали случаи «пандата» курсантов в обморок от солнечного удара, или от перегрева, или просто от тупой муштры, не суть важно. Главное, ну не выносит голубая кровь физических нагрузок! То ли дело мы, пехота!
Мы, вообще не имели дела с такими перегрузками. Видели наших преподавателей-офицеров не раньше 9-10 часов утра и не позже 3-х часов дня, когда, собственно, и проводились строевые экзерсисы. Оне, видите ли, не могли-с появляться на глазах подчиненных не опохмелившись. Ну, а мы не могли позволить себе удовольствие падать в обмороки от строевого перенапряжения на жаре.
После обеда наши офицеры отдавали приказы нашему же «курсовому офицерству» по организации послеобеденной самоподготовки, культурной организации свободного времени, вечернего оттачивания строевого мастерства, и до следующего утра убывали восвояси. Наше «курсовое офицерство» было до мозга костей нашим, Саша Захаров и Толя Викторов, так же, как и мы от всей души клали на военно-образовательные мероприятия всё, можно было покласть. Поэтому-то и называли вечернее построение и маршировку, более соответствующим тому, что из оных мы сотворили, выгулом.
Не смотря на могущество русского языка, связать понятие выгул не с братьями нашими меньшими как-то не вяжется. Тем более, если иметь ввиду студентов философского факультета МГУ. Ну и не будем ни с чем его увязывать, просто включим воображение и представим. 
Итак, после вечернего построения начинается святое для военных действо: маршировка с хоровым распеванием патриотических песен. Великолепный чистый сосновый лес начинает слегка вибрировать от грохота кирзовых сапог, как по метроному втаптываемых в почву десятками курсантских ног. Впереди колон курсантов лихо маршируют, поблескивая погонами и кокардами на фуражках, офицеры. По их команде курсанты, ну, те, которые будущая военная аристократия, начинают дружно петь.
Вот, справа от вас раздаётся грозное «Смело товарищи в ногу», слева вторит мужественное «Их было только 28», а сзади – уже торжественное «Этот день Победы». Но, вот прямо по фронту появляется «колона» заместителей командиров рот по политической части. Впереди колоны, ничем не поблёскивая, тащатся командиры Захаров с Викторовым. «Тащение» особенно удавалось Толе Викторову, он так артистично загребал почву своими сапожищами сорок седьмого размера, что невольно хотелось подражать. Саша Захаров был постаромоднее, ему бы будёновку, коня и обнаженную, да поймут меня правильно женщины, шашку!
В слаженном топоте десятков ног и дружно распеваемых строевых песен, колона замполитов движется беззвучно, как привидение. И лишь поравнявшись с вами, слух ловит шарканье ног в такт негромкой песне. Негромкой, потому что в отличие от тех, которые вокруг нас сотрясают лес громким пением в хоре участвуют все, в нашем хоре – два: Расим с Азером! Они с воодушевлением и под наш общий восторг выдают «Цып-цып-цып мои цыплятки» на азербайджанском языке.   
В хвосте колоны, в некотором отдалении, ну чтоб не в пыли, шествует наша военно-философская элита. Вальяжные «главдеды» Юра Васянин с Володей Миковым и Володей Селиным, ироничный Коля Лебедев, флегматичный Паша Диденко, утонченный Алик Музыченко, эксцентричный Виталик Кондратьев, интеллигентный Игорь Федоров, дополните тех, кого забыл. Во главе элиты - душа нашего философской рати блистательный и фееричный Димка Шевченко! 
На плацу колона разворачивается на 180 градусов и начинает тащиться в обратную сторону. Вот, голова колоны поравнялась с её элитным хвостом. Шевченко, неожиданно для всех, начинает принимать парад:
- Здравствуйте товарищи курсанты! – гремит он, приложив руку к пилотке.
- Поздравляю вас … далее за дружным хохотом разобрать что-либо уже невозможно.
Наверное, с военной точки зрения это было вопиющим безобразием, но мы жили по собственной оценочной шкале, в градации которой это была всего лишь лёгкая шалость. А вот действительно вопиющим безобразием было наше желание, наконец-то спеть всем хором. К сожалению, все известные строевые песни оказались откровенно слабы. Нет, сами по себе они были тем, чем должны быть, с ритмом, героикой, патриотизмом, задором, но в них чего-то недоставало. Такого, чтоб во всю глотку рявкнуть «Эх!!!», дескать, знай наших, не зря блин живём! Ну, чтоб, с одной стороны, нам прочувствовать воинское братство, а врагам в этом «Эх!» отчётливо послышалось: «Готовь гробы, гады, стрелять будем!» 
Не помню, кому принадлежит авторство этого великолепного безобразия, которое мы единодушно приняли и с воодушевлением исполнили. Миг, и шаркающее сапогами жалкое подобие на воинскую колону преображается. Сапоги начинают дружно выбивать четкий строевой ритм. Запевалы громкими голосами рубят в такт шагам: «Как по реченьке – реке из села Чугуево, по волнам плывет топор, железяка хренова!». И тут вступает хор и содрогается лес от залихватского крещендо: «Эх, твою мать, железяка, не скажу какая!»
Какими же разгильдяями мы были, но какое счастье, что ими были именно мы!       

Вспомнился ещё один назидательный эпизод приключений в лагерях, который иллюстрирует, что везение, как таковое в чистом виде случается крайне редко, чаще мы неосознанно программируем его своими поступками.
Как уже отмечал ранее, в рядах Вооружённых Сил СССР я не служил, это был как раз тот случай, когда поступление в армию завалил на анализах. В смысле, по зрению. Так, что пока мои друзья служили, я работал, накопив к моменту поступления в МГУ пять лет рабочего стажа. Этого оказалось достаточно, чтобы компенсировать в глазах друзей свою армейскую ущербность. В лагерях я был в одной компании с моими служивыми товарищами и почти ничем не выделялся из их среды.
Почти - потому, что как не верти разница, между нами, всё-таки ощущалась. Чтобы хотя бы на чуть-чуть эту разницу уменьшить, я стал набиваться на непопулярные у «дедов» мероприятия, то есть наряды. Дело оказалось не простым, ведь несмотря на то, что наша студенческая братия была плотно обложена разнокалиберными начальниками, на тот момент главным человеком для нас, не побоюсь этого слова, во всём видимом на тот момент мире был Димка Шевченко. А он как раз был категорически против моего желания испытать на себе, то, через что прошли мои друзья.
После недолгих препирательств, мне, как другу, Дима всё-таки дал добро на один более-менее уважаемый наряд, охранять штаб. К службе я приступил, прямо скажем, с энтузиазмом. Натерпелось дождаться, когда уже все улягутся спать и я получу возможность пошвырять штык-нож в сосну. Швырять нож было интересно, а вот вытаскивать, та ещё проблема. Из-за неё то мне очень быстро приелось это занятие. А впереди была целая ночь.
Занять себя, кроме как бдеть, шагая вокруг избёнки, гордо именуемой штабом, решительно было нечем. Вспомнились слова служивых друзей, что каждая выкуренная сигарета в наряде – это минус пять минут. Сигареты закончились быстрее, чем ночь. Прочитал вслух все запомнившиеся когда-либо стихи, даже песни попел немного. Но рассвет, всё ещё не спешил «глазища свои выкатить».
Но, утро, всё-таки наступило, хотя мне, измученному ночным бдением, радостным не показалось. Тем более глаз резанул довольный вид начальника штаба, который припёрся на службу ни свет ни заря. На мой доклад об отсутствии происшествий во время дежурства он отреагировал отстранённо. После короткой паузы он, как-то мягко, не по-военному скорее попросил, чем приказал, как можно скорее раздобыть ему гвозди.
С великим удовольствием я буквально кинулся исполнять его просьбу, даже не спросив, сколько ему этих гвоздей надо. Ещё бы, после патоки ночного дежурства размять застоявшуюся кровь молодецкой пробежкой было сущим восторгом. Возможно, я увлёкся и сиял удовольствием от утренней разминки, когда вернулся с пригоршней гвоздей, зажатых в кулаке.
Капитан довольно рассмеялся и сказал, что ему, собственно, нужен один гвоздь. Я пробурчал что-то, дескать больше, это не меньше, пригодятся на будущее, чем ещё более поднял градус его довольства. Он взял все, принесённые мной гвозди, и удалился в помещение штаба.   
Пробыл он там не долго. И вот на ярко залитое солнышком крылечко вышел, сверкая большими звёздами на погонах, новоиспечённый майор. Конечно, в этой ситуации я бы не смог правильно сориентироваться, если бы не рассказы моих служилых друзей и, вероятно, наглядный опыт, который преподал мне Илья Касавин.
В конце четвёртого курса нашу военную кафедру перевели на Ленинские горы и нам с Ильёй выпало «счастье» оборудовать учебное помещение. Какой-то майор, назначив Касавина, имевшим за спиной армейский опыт, главным и дал задание распустить лист плексигласа по размеру и куда-то уже не помню вставить. Лист мы аккуратно разрезали, но сильно промахнулись в размерах. На взбешённую реакцию майора Илья отреагировал весьма оригинально.
доложил: «Товарищ майор, зато в моём подразделении все живы, и никто не пострадал!». И инцидент тогда сам собой замялся. Мне всё это вовремя вспомнилось и подсказало, что тихое ненавязчивое умиление подчинённого радостью начальника так же тихо начальником и забудется.         
Не знаю, насколько именно строевым шагом, но сапогами грохотал конкретно перед тем, как предстать перед сияющим офицерским счастьем минуту назад бывшим капитаном.
- Товарищ майор, разрешите обратиться? – громко отрапортовал я и получив разрешение, строго по Уставу, поинтересовался, если кто-нибудь будет разыскивать товарища майора в его отсутствие, что мне им доложить? Он улыбнулся, сказал, что будет в расположении части и с бодро зашагал в сторону нашего лагеря.
Мне стало хорошо на душе, что сделал приятное человеку, ну и только. Не очень-то выдающийся эпизод, который сам собой забудется через короткое время. Но, события за этим последовавшие, не дали ему забыться.
Перед окончанием нашей службы я был избран гонцом за водкой. Мне дали портфель-дипломат, ёмкостью на четыре бутылки, запихнули в него простыню, чтобы ею эти бутылки замаскировать, а для посторонних глаз выставить на обозрение купленные пачки сигарет. 
Водка продавалась в магазине в паре тройке километрах от нас. Место расположения магазина более чем примечательно. Напротив его входной двери красовались ворота зоны особого режима. Чем примечательна эта примечательность? Сейчас объясню.
На время прохождения военных сборов нас обмундировали в военную форму старого образца. Это выделило нашу курсантскую братию в весьма приметную категорию людей, распознать которую не составляло труда на самом далёком расстоянии прямой видимости. Двери магазина были распахнуты настежь и в прямой видимости для, прогуливавшихся у ворот зоны офицеров, располагался вино-водочный отдел. С такой, не очень большой дистанции разглядеть нашего брата в очереди в этот злачный отдел не составляло труда. Само наличие этих праздношатающихся типов повеивало мрачными предположениями. Поэтому, выжидать момент, чтобы незамеченным проникнуть в магазин, купить и так же незамеченным уйти было расковано. У «пасущихся» на этом деле типов на таких хитрецов был намётанный глаз.
Оценив риск, я, не спеша вошёл в магазин и встал в очередь. Передо мной стояли два таких же как я «кузнечика». Как только они отоварились и собрались уже уходить, в дверях прорисовалась фигура «нашего» новоиспечённого майора. Он остановился в дверях и замер, широко расставив ноги и заложив руки за спину. Его намерения были более, чем очевидны.
Второй попытки отовариться у меня не было, по упомянутой выше, причине. Я отвернулся к прилавку и сделал вид, что не заметил майора. Так изучая ценники дождался своей очереди, затем задрапировал купленные бутылки простыней и украсив всё это несколькими пачками сигарет. Одну пачку зажал в руке и только после этого повернулся к двери. На удивление, путь был свободным. Праздно шатающиеся офицеры, не выказывая по поводу моего дипломата ни малейшего интереса, так же праздно шатались возле ворот зоны.
Я вышел из магазина и остановился на крыльце, чтобы оглядеться и оценить ситуацию. Зажав, дипломат между коленями, распечатал пачку сигарет и закурил. Ничего подозрительного на горизонте не просматривалось. Даже обидно стало. Неужели у меня был столь великий страх попасться, что понапридумывалось всяческих страшилок? Оставить вопрос без ответа я не мог.
Обошёл магазин и осторожно заглянул за угол во внутренний дворик. К сожалению, я ничего не выдумал. Майор уже завладел вещмешком со злачным курсантским скарбом и довольный удачной охотой, скорее для проформы, распекал стоящих по стойке смирно, моих незадачливых собратьев.
Потом я много размышлял, каждый раз не веря заключению, что майор просто был удовлетворён одним вещмешком и тем самым проигнорировал мой дипломат. Каждый раз склонялся в своих мыслях к тому, что у него не поднялась рука на того, кто первый поприветствовал его в новом вожделенном майорском статусе и отпустил, мня с миром, как ни крути, а по блату.   
 
Шестая зима

 Попалась на глаза карикатура о борьбе с курильщиками и вызвала ассоциацию с постом, выложенным на ленте Фейсбука Сашей Филипповым о бабе Зое. И сама собой вспомнилась занятная история. Была у нас такая уборщица, эталонная русская женщина, которая не то, что коня, всё что угодно на полном скаку остановит. Правда на факультете она никому «гоп-стоп» не устраивала, просто нещадно гоняла курильщиков шваброй. Видимо, этот подвид homo sapiens достал её так же глубоко, как и мужика на карикатуре.
Если эта колоритная женщина запомнилась такому интеллигентному и не курящему студенту как Саша Филиппов, то, что говорить о нас, как минимум, злостных курильщиках. Уж нам-то не запомнить силу русского шт…, пардон, бабы Зоиной швабры! Надо сказать, женщиной она была разборчивой и попусту силы на борьбу с одинокими курильщиками не тратила. Студенты, которые аккуратно курили в одиночестве, её не возбуждали. Разве, что шаркнет как бы ненароком по ногам тряпкой, насуплено бурча себе что-то под нос.
Более или менее терпимо она относилась к престарелым профессорам, если и одаривала кого тряпкой, то, как бы нехотя, для проформы. А вот такие живчики, как доцент Федоркин в светлых брюках и с сигаретой, зажатой между пальцами с золотым перстнем, распаляли в ней жгучую, неконтролируемую ненависть.
Но Федоркин был всего лишь эпизодом, поэтому миссию борца за чистоту и искоренение курильщиков как класса, она реализовывала в среде нашей студенческой братии. Три рядом стоящих студента для неё, по-видимому, считались уже преступной группой. При этом неважно, насколько аккуратно они обходилась с сигаретами и урной. Мы автоматически становились целью бабы Зои, и всё, что в таком случае оставалось, это как можно быстрее ретироваться подальше от её швабры. Увы, увернуться не всегда удавалось, а вернее, вообще не удавалось, если, зазевавшись, подпустишь к себе бабу Зою на дистанцию 100% поражения.
Если кто-то думает, что я утрирую, напрасно. Представьте мультяшных черепашек ниндзя. Так вот, баба Зоя — это реинкарнация черепахи Тортиллы с идеальной реакцией и боевыми навыками владения шваброй.
Жалобы начальству на бесчинства бабы Зои, конечно, были, но оставались, как правило, без ответа. Она была незаменимым, говоря современным языком, «эффективным оператором клининга». Содержала коридоры факультета в образцовом порядке, а курильщиков в строжайшей дисциплине. Поэтому, ею дорожили, и на её «лёгкие шалости» смотрели сквозь пальцы. 
Скорее всего, баба Зоя и стала тем спусковым крючком, который запустил среди нашей братии поветрие с бросанием курить. И начались за бесконечными перекурами бурные обсуждения различных систем и примеров данного процесса. Мне в то время курение нравилось, не помню, чтобы желал от него избавиться, но участие в обсуждениях принимать приходилось по принципу: а куда ты нахрен из подводной лодки денешься!
Когда гуманные системы бросания курить закончились, не оставив ни малейшего шанса на результат, перешли к экстремальным. Юра Ломакин первый проявил инициативу и предложил разбиться по парам для более эффективного взаимного контроля. 
- Давайте, если я увижу, что закурил Серега Морозов, я буду бить его по морде, – заявил он, погогатывая своей фирменной ломакинской усмешкой. Юркино предложение Сереге понравилось, и они вдвоём начали шутливо обыгрывать всевозможные варианты, кто кого и как. Слово за слово, и в обсуждение Юркиной затеи включилась вся курилка. Градус кровожадности стал расти, как снежный ком. Перебивая друг друга и давясь от хохота, предлагали самые невероятные экзекуции за будущую провинность своим визави.
Вдруг, на самом пике дискуссии, перекрывая её шум, раздался голос Димки Шевченко:
- А давайте, - как бы ставя точку в полемике, заявил он, - если я закурю, буду бить морду…  Затолоке!
Ни фига себе поворотик, подумал я, и на всякий случай как бы незаметно для окружающих подался в сторону. Мало ли что! У Димки слово с делом мало когда расходились. А сказал он это, между прочим, после глубокой затяжки сигаретой!!!
Спорящие смолкли, как бы досадуя на себя, дескать, как же это мы не додумались до такой замечательной системе: бей морду другому, чтоб себе неповадно было! И замерли в ожидании дальнейшего развития интриги. Дима выдержал эффектную паузу и резюмировал:
- Должна же будет у меня когда-нибудь проснуться совесть!
К моей радости, это была шутка, но со смыслом. Забегая вперёд, предположу, наверное, страх перед шваброй бабы Зои и придумываемые нами экстремальности вряд ли имели хоть какое-то практическое значение, но и абсолютно бесполезными тоже не были. Они, и в особенности Димкино обращение к собственной совести, возможно, вкупе с другими факторами привели к тому, что спустя годы мы с ним почти одновременно перестали курить.  Мирно и без мордобоя.
 
Пятый курс прошёл совсем не в студенческом ключе. Я уже был год как женат, и мы с супругой ждали своего первенца. «Маленькая, но семья» требовала не только забот по поводу получения диплома, но и потуг для удовлетворения материальных насущных потребностей. Как-то само собой последние стали бессовестно доминировать над первыми, и я устроился преподавать историю в местном техникуме.
Техникум располагался далековато от нашей учебной «стекляшки» МГУ, а именно в посёлке Детчино Калужской области. Туда распределили мою супругу после окончания медицинского института и обеспечили жильём. Если до этого   комнату в общежитии и учебную аудиторию разделяли незначительные усилия, связанные с несколькими минутами ходьбы, то теперь это была многочасовая пропасть из томления в электричке и толкучки в городском транспорте. Понятное дело, эти обстоятельства не оставляли мне ничего другого, как посещать занятия эпизодически. На лекциях такой режим учёбы можно было замаскировать, помусолив глаза преподавателю постлекционными вопросами накануне экзамена. Отсутствие на семинарских занятиях невозможно было замаскировать в принципе. Но   что такое преподаватель-аспирант, к тому же ровесник матёрому студенту-пятикурснику?   
Это был предмет, название которого произносить даже неловко - «История социалистических учений стран Международной социалистический системы». После многолетней «шлифовки» 50 томов Маркса и Энгелься, 55 томов Ленина так и хочется сказать, перефразируя слова персонажа из «Кавказской пленницы»: «Что тут … учить!».
К такой мысли я пришёл сразу же после первой лекции и убедился в её правоте на первом же семинарском занятии, которое вела симпатичная аспирантка. Симпатии симпатиями, но семья обязывала. Поэтому с аспиранткой-преподавателем во второй раз мы встретились уже на экзамене.
Беда в том, что между первым занятием и экзаменом у меня отросла здоровенная борода, и из-за неё то аспирантка напрочь отказалась меня узнавать. Хуже всего, что процесс идентификации меня как её слушателя произошёл прямо за экзаменационным столом. Она так развозмущалась, дескать лекции - ещё куда не шло, а вот именно её семинарские занятия - ну ни в какие ворота! И порушив главную студенческую примету «вертача - неудача», отправила меня обратно за стол для подготовки, пригрозив, что экзамен у меня будет принимать в последнюю очередь и с пристрастием.   
Случись такое на первом курсе, я бы забеспокоился. Нет, конечно же какие-то отрицательные эмоции испытал, все годы сдавал экзамены в первой пятёрке экзаменуемых и вот... А любое новшество волнительно непредсказуемостью. Не знаю, чем бы это закончилось, но в аудитории был мой друг Дима Шевченко.
Будучи свидетелем этого казуса, он мгновенно оценил ситуацию и многозначительно мне подмигнул, дескать, жди момент, прорвёмся. Дима быстро сдал экзамен, вышел из аудитории и затаился у её двери. Как выяснилось потом, он справедливо полагал, что какой бы симпатичной аспирантка ни была, выйти из аудитории до завершения экзамена ей по естественным причинам придётся.
Я не до конца понял намёк друга и, дождавшись момента, когда аспирантка вышла из аудитории, сел к столу второго преподавателя, которая читала нашему курсу лекции. Трудностей с ответами по выпавшему билету у меня не было, лишь небольшие «шероховатости» с дополнительными вопросами.
Покидая аудиторию, столкнулся нос к носу с аспиранткой и улыбающимся Димкой. Аспирантка взглянула на меня изменённым в лучшую сторону взглядом и поинтересовалась, как сдал экзамен.
- Четыре балла – не без гордости сорвалось с языка.
- Жаль – парировала мой ответ аспирантка, и с сожалением добавила, – Жаль, что не дождались меня, я хотела поставить вам пятёрку.
Казус! Но, только дело не в пятёрке. Я не знаю, что обо мне Дима рассказал аспирантке, но его участие, его плечо друга, это самая пятёристая пятёрка была тогда и остаётся до сих пор самой дорогой оценкой в моём пожизненном Дипломе. 

Приложение

В заключение повествования о студенческой юности подумалось, неплохо было бы добавить некоторые моменты жизни за пределами студенчества, но опосредованно с ним связанные. Ну и кое-какие навязчивые мысли, избавится от которых без высказывания вряд ли получится.

История стихотворения.
Даже самый далёкий от поэзии человек при неких обстоятельствах может «выдать» рифму.  В смысле, иногда вокруг какого-то события, обстоятельства складываются так, что осмысление их происходит нечаянно в стихотворной форме, как бы само по себе, безотносительно намерения и желания — это делать. Если объяснить это образно, то представьте, что сердобольные соседи по случаю помогли дотянуться до твоего дверного звонка младшенькой сестре таланта. Ну, вот, если позволите, случай из моей жизни.
Как-то лет десять назад мы с супругой решили взять с собой на юг внучку. Она тогда была совсем кроха и мы побоялись, что ребёнок не выдержит полторы тысячи километров в автомобиле. Поэтому решили, что девичья половина нашей туристической команды поедет поездом, а всё остальное, то есть багаж, автомобиль и я, своим ходом.
Надо сказать, поездки на дальние расстояния до сих пор остаются моей страстью. Как пионер всегда готов в любое время помчаться в любом направлении и по любому поводу. Однако есть одно, но. Я натура мечтательная, за рулём люблю расслабиться, погрузиться, как сам называю, в пассивную созерцательность. Ничего плохого в этом состоянии нет, кроме одной досадной мелочи. Могу вернуться в реальный мир за много километров от нужного направления. И это не пустое предположение, это исторический факт, неоднократно имевший место почти каждый раз, когда приходилось рулить в одиночестве по несколько часов подряд.
Полагаю, здесь имеет смысл сделать пространное отступление для разъяснения этого феномена. Если кто-то подумал, что пассивное созерцание — это некая разновидность дремотного состояния, то я решительно с этим не соглашусь. Впрочем, на первый взгляд эти явления схожи, ибо оба, по сути, являются пограничным состоянием между бодрствованием и сном. На этом их сходство заканчивается. Если дремотное состояние – это случайный и неуправляемый процесс, то пассивное созерцание является прямой его противоположностью.
Этот процесс не только управляемый, но и полностью подконтрольный сознанию. Запускается целенаправленно. Сначала расслабляешься до состояния желе, удобно растёкшись в кресле. Затем концентрируешь своё внимание на мыслях, нет, скорее просто регистрируешь в качестве стороннего наблюдателя то, как «эскадрон моих мыслей шальных» постепенно начинает приобретать упорядоченные формы. Беспристрастно наблюдаешь, как  прекращается их козлиная пляска, затем исчезает многообразие и, наконец, каким-то фантастическим образом в голове остаётся одна главная мысль со случайной тематикой, но ясная, чёткая, почти осязаемая, текущая в замедленном ритме как вязкая, тянущаяся патока. Восприятие самого времени её медленного течения уже блаженство, позволяющее проводить часы за рулём без признаков усталости. При этом, не теряется визуальный контроль за дорогой и моторика управления автомобилем. Более того, текущий прогноз нештатных ситуаций на дороге становится более точным и своевременным. Контроль, за этим состоянием прост. Нужно просто следить за логикой течения мысли. Алогичность замечается безошибочно и сразу, что является сигналом для остановки и отдыха. 
Чтобы входить в такое состояние без вреда для себя и окружающих, нужна длительная спец. подготовка.  Я её получил и довёл до совершенства в школе. Родители и учителя не подозревали, что у меня с рождения плохое зрение. Я тоже об этом не сразу догадался. Во втором классе меня, как успевающего ученика пересадили за парту где-то по центру классной комнаты.  Тогда же принял как факт, что все собратья по классу, сидящие на таком удалении от доски, так же, как и я, не обязаны видеть, что на ней пишут, а должны угадывать. Попытки отгадывания мутного на коричневом надоели на первых же уроках, после чего навалилась скука. Попытки использовать поурочные часы несколько иным образам, чем изображать внимательного и всё понимающего ученика, непременно пресекались. Так же были сведены на нет, попытки скоротать время за чтением книги через щель между партой и её откидной крышкой. В общем, меня припёрли к стенке необходимостью часами лицезреть размытости на классной доске, не понимая их значения. В них то, в этих меловых разводах, я открыл для себя целый виртуальный мир, в который и погрузился без остатка.
Отныне мучительное ожидание звонка на перемену потеряло свою актуальность. Более того, они стали досаждать, прерывая виртуальные приключения на самых интересных моментах. Однако учительница начальных классов быстро сообразила, что безвольно развалившийся за партой с застывшим взглядом Затолока, мыслями находится за стенами классной комнаты. И стала меня своеобразно воспитывать. Дождавшись, когда я погружусь в свой мир, она громко говорила классу: «Тихо, Чапай думает!», а когда мне на глаза надели очки: «Тихо, профессор думает!». Ребята весело хохотали, смеялся и я с ними, правда, не так весло. Собственно, меня не расстраивали, ни «Чапай, ни «профессор», расстраивало грубое вторжение в мир моих грёз.   
Я решил спрятать свой виртуальный мир от внимательных глаз учителей, научившись ничем не отличаться от обычного внимательного ученика. На это ушли годы. Мне удалось так усовершенствовать способность отключаться от действительности, что, пребывая в этом состоянии, научился не размякать как тряпка и как бы внимательно следить глазами за учителем. 
В университете первым человеком, который заметил это моё умение и заинтересовался им, был Юрка Ломакин. В начале первого курса на семинарах мы сидели с ним вдвоем за первым столом у окна. Когда становилось неинтересно, я погружался в свой виртуальный мир, продолжая следить за преподавателем «внимательным» взглядом. Не мне вам рассказывать, насколько притягательны для нашего брата внимательные глаза студента.
Преподаватель вдохновлённо излагал свои мысли во «внимательные» глаза, как бы жаждущего знаний школяра, а Юрка мучился с позывами расхохотаться. Наконец он не выдержал и, наверное, шутки ради решил протестировать степень моей углублённости в виртуальность. Он осторожно поднёс к моему лицу руку с зажатой в ней ручкой. Медленно стал описывать круги перед ним, постепенно приближая ручку к очкам. Убедившись, что его манипуляции не нарушают безмятежного состояния его визави, он слегка щёлкнул ручкой по стеклу очков. Естественно, от неожиданности я дёрнулся или даже подпрыгнул. Юрка громко загоготал как гусь. Преподаватель тоже улыбнулся и сделал нам замечание, а я принял железное решение отомстить Ломакину.
Юра пытался перенять у меня это умение уходить в никуда. Не знаю, насколько это у него получалось, но в какой-то ступор он впадал. Чтобы войти в это своё состояние он клал руку мне на колено и слегка поглаживал его. Очень скоро представился шанс для мести, и я им воспользовался. Незаметно для Юры осторожно переместил колено под полку стола и резко поднял ногу, зажав кисть его руки между коленом и полкой стола. Не знаю, то ли, сильно его прижал, то ли это для него оказалось настолько неожиданностью. Юрка с криком встрепенулся с такой силой, что наш стол с грохотом столкнулся с преподавательским столом. И опять нам повезло. Преподаватель оказался смешливым, лишь пожурил нас, дескать, расшалились как дети малые. Со следующего курса и до защиты диплома, Дима Шевченко часто надо мной подшучивал. Стоило лишь задуматься, он непременно хохмил: «Смотрите, опять Затолока спит с открытыми глазами!» 
Я это всё рассказал для того, чтобы было понятно, насколько необходим для меня был штурман. Вот в качестве него мы и купили хороший импортный, в смысле не китайский, навигатор.
Взаимопонимание с этой штуковиной появилось с первых же километров пути. Приятный женский голос то и дело вежливо информировал меня: «через столько–то километров будет поворот направо, держитесь правой полосы». «Придурок, сбрось скорость и перестройся в правый ряд, через столько-то метров поворот направо». В общем, информативно и не скучно, есть с кем поговорить и, как оказалось, даже поспорить.
И случилось это на перекрёстке перед выездом из города Ефремов на дорогу к трассе М4. В направлении, куда показывал навигатор, висел самый узнаваемый из всех дорожных знаков, «кирпич».
- Там «кирпич», решительно запротестовал я. Навигаторша обиделась и упрямо стала настаивать на своём, дескать, езжай, куда показываю! Как законопослушный гражданин, я попытался оспорить её противоправные указания. Но, она решительно добила моё сопротивление, заявив, что другого направления у неё нет, и не будет. (Тогда мне ещё не были знакомы примочки, типа изменил маршрут, баба покапризничает и проложит новый). Что же оставалось делать мне, убеждённому клеврету мужской истины, вписанной в наш генетический код тяжёлыми сердечными и психологическими расстройствами предков, что спор с женщиной так же контрпродуктивен как, спор слепого с глухонемым? Тяжело вздохнув, поехал по дороге, указанной навигатором, то есть под «кирпич».
Господи, для того, что я назвал дорогой, даже обидное «направление» звучит как комплимент. Это был форменный лунный пейзаж. Медленно, переваливаясь с боку на бок, чуть ли не ползком двинулся я навстречу своей судьбе уже в качестве нарушителя. Надежда наудачу проскочить незамеченным, умерла, быстро и без мучений, едва я поравнялся с густой порослью куста, предательски маскировавшего изгиб дороги вправо. 
- Инспектор ГИБДД такой-то, представился молодой симпатичный парень в подогнанной по фигуре гаишной форме.
- Как же так, Сергей Николаевич, - завершив проверку документов, участливо посетовал он, - вы знак «Проезд запрещён» видели?
- Видел, - честно признался я, лихорадочно придумывая какую-нибудь отмазку. – Только, - нашёлся я, - в этом моей вины нет. Это всё импортный навигатор, поезжай, дескать, куда тебе показывают! И никаких возражений, ну, в смысле, что это нарушение ПДД, не принимает! Я так думаю, товарищ лейтенант, это коварные происки наших заклятых друзей из-за бугра с целью дестабилизации ситуации в вашем прекрасном городе!
Закончив тираду, оценивающе взглянул на своего визави, чтобы оценить, как воспринялась шутка и есть ли смысл валять дурака дальше. Лучше бы я этого не делал! Поскольку в тот же миг ощутил себя дятлом, со всего размаха, клюнувшего бетонный столб.  Его осанка, безукоризненность мундира, глаза, даже морщинки на лбу прямо-таки источали флюиды - СТРАЖ! Сразу стало ясно, экзекуция неминуема. Но словосочетание «прекрасный город» запомнил.
Сразу карать меня не стали, поставили в очередь. В когтистые лапы ГИБДДешного правосудия попался бедолага, пытавшийся повторить такой же манёвр, по встречной полосе, но раньше меня. В ожидании своей участи я отправился вслед за инспектором и стал участником интереснейшего действа. Тот, которого поймали на встречке, был мужиком бойцовского склада.
- Вы хоть представляете, кого вы остановили? – бушевал этот крутой перец. У меня появилось бодренькое предвкушение неминуемого конфуза этих стражей хреновых.  – Ну, напоролись, козлы, сейчас вам рога пообламывают, - потешил себя приятной мыслью, с нетерпением ожидая блестящего финала.
- Я заместитель генерального директора какой-то там конторы дорожного строительства … Магадана! – мужик, наконец, раскрыл свои карты в смысле «кто есть who».  Я ушам своим не поверил! Какой зам? Какой Магадан? Как оттуда ты, сердечный, будешь «…грозить надменному…» сюда? И с такими «картами ва-банк»! Взглянув на взбодрившихся ГИБДДешников, буквально спинным мозгом прочувствовал их восторженное намерение ободрать этого зама на сумму, сопоставимую с месячным бюджетом его конторы.
И тут мне вспомнилось, что в душе я миротворец, да и, каким бы чудаком ни был этот зам, мы ведь с ним, по одну строну баррикады.   
- Ребята! Не принимайте близко к сердцу, человек устал в дороге, сорвался, с кем не бывает, - понёс я какую-то околёсицу. -  Вы только представьте, сколько времени ему ещё за рулём сидеть? Только вдумайтесь, сколько оборотов сделают колеса его автомобиля пока он, наконец, сможет расслабиться дома! С ума сойти, - как бы, не замечая московских номеров машины этого зама, я попытался пробудить в ментах хоть чуточку гуманизма восклицанием -   в МАГАДАНЕ!
Я ещё нёс какую-то чушь, отмечая для себя, что мои слова для ментов, как кодекс строителя коммунизма для обезьяны. Стало очевидным, потуги переломить ситуацию остаются всуе, но остановиться уже не мог. К тому же, тот который не писал протокол, застыл с расфокусированным взглядом, как бы обращённым вовнутрь себя.
- Наверное, считает обороты колёс до Магадана, - мысленно подбодрив себя, продолжил трещать как сорока.  И вдруг, в потоке всякой словесной глупости, вспомнилось дурацкое словосочетание: Ефремов - «прекрасный город».
- Мужики, - обратился я к ментам, - подумайте, какое впечатление вы оставите у столь редкого, я бы сказал, даже экзотичного гостя о вашем ПРЕКРАСНОМ городе? А ведь ваш город не только прекрасен в архитектурном смысле, его история связана с именем человека, как и вы, всю жизнь носившего военный мундир. Это ведь великая честь, жить в прекрасном городе, носящем имя блистательного политического и военного деятеля …Ворошилова!   
Едва я произнёс фамилию этого деятеля, тотчас же почувствовал, что ситуация резко изменилась. Взглянул в глаза своим визави и едва не закричал. Перевоплощение людей в форме и этого зама из Магадана было столь разительным, что мне на секунду представилось, что стою перед невероятно огромным киноэкраном, на котором демонстрируется сцена из фильма про зомби. В поведении ментов вдруг исчезло меркантильное предвкушение солидной наживы, они как-то обмякли, а глаза, о господи! В их остекленевших глазах потухла искра сознания. И движения стали больше похожи на манипуляции роботов, чем на осознанные человеческие. Они на автомате выписали заму штраф строго по прейскуранту и отпустили с миром.
— Вот это сила слова, - восхитился я самому себе, - Ну, теперь то я без боя не сдамся – эти или какие-то похожие на это мысли, воспламенили во мне бойцовскую решимость избежать штрафа. Но, пока я слегка замешкался, восторгаясь в душе внезапно открывшимся даром воздействия на людей, инспектор начал заполнять квиток со штрафом на моё имя.
- А собственно, по какой причине вы расположили свой пост именно за этим кустом? - твердо, но уважительно обратился к стражам дорожного порядка, успев уже почти уверовать в незаурядность своих магнетических способностей.
- Так, жалуются водители, что подвеску бьют. Вот и допекли, чтоб отремонтировать дорогу, а пока суд да дело, нас просто поставили, куда поставили - механически ответил второй гаишник и посмотрел на меня, прямо мурашки по коже, пустым стеклянным взглядом. Так, понятно, - подумал я, - ремонт решили сделать, а для добровольно-принудительных пожертвований на него этих кассиров поставили!
Вообще-то можно было бы уже и не дёргаться, штраф то на казённой бумаге почитай уже выписали.  Поезд, как говорится, ушёл, но рельсы ведь ещё не убрали!
- Так значит, вместо ремонта вас поставили деньги на него собирать? – вспыхнул я. -  Вы понимаете, что творите беззаконие? Если бы сразу узнал причину нахождения здесь поста ГИБДД, я бы вам бааальшие неприятности устроил! – я даже грудь выпятил, чтобы казаться круче.
Менты тупо молчали, один торопливо заполнял форму штрафа, второй поглядывал на меня каким-то хоть и отстранённым от мира сего взглядом, но, то же время, как бы отчаянно ищущего выход из опасной для него ситуации. И вдруг меня осенило, эти двое страстно жаждут как можно скорее от меня избавиться. И чтобы сие наступило как можно скорее, на мою наглость этот «твикс» вполне может ответить ГИБДДешной пакостью.
Ладно, - смягчился я, - коли уж начали, выписывайте штраф. Наконец, взяв постановление о нарушении ПДД с суммой штрафа 300 руб., как бы оставляя за собой последнее слово, резюмировал, дескать, будем считать его моим добровольным пожертвованием на ремонт дороги. После чего с гордым чувством какого-то невероятного свершения, вернулся к своему автомобилю. 
Без проблем выехал на М4, с наслаждением полюбовался сказочными видами Задонска, проехал Воронеж, а тревожные мысли не давали как следует расслабиться. Случай с ментами лез в голову по всякому поводу и даже просто так, без повода. Стоило лишь приблизиться к состоянию пассивной созерцательности, тут же всплывали образы ментов и их лишённые сознательной искры глаза. Прямо наваждение какое-то. Почему у них была такая реакция на мои слова? Вариант с неким даром отмёл быстро и категорически. Ну не было у меня даже намёков на что-то сверхъестественное. Оставалось одно единственное разумное объяснение.  При разговоре с ментами я сморозил такую несусветную, но информационно насыщенную глупость, что при осмыслении оной у этих бедолаг просто не хватило объёма оперативной памяти для её обработки, и они попросту зависли. Единственной связью с миром остались приобретённые, то бишь, вколоченные службой навыки: нарушитель – штраф по прейскуранту – отдание чести с напутствием о не повторении подобного впредь и пожелание доброго пути.
Подтверждение этого предположения получил на границе воронежских и ростовских степей. Прямо у обочины дороги расположился военно-исторический музей под открытым небом. При виде экзотической немецкой бронетехники в памяти всплыли названия наших танков. КВ осенило меня! Климент Ворошилов, а Ефрем был его папой! Боже, так лохануться! Стало смешно, неловко и немножко тревожно, за ментов, конечно. Как они там? Хотя, может быть в зависшем состоянии, они были бы более полезны для общества? Этакий русский вариант голливудского робокопа!
- Ну ладно, сморозил, так сморозил, как говорится, что было, то быльём поросло, - решил поставить точку на этом казусе и более о нём не вспоминать. Так и сделал! Ровно на неделю отдыха.
Уже дома это событие нет-нет, да и стало всплывать в памяти. Иногда в весёлой коннотации, поднимая настроение, чаще с тревогой за собственное психическое здоровье. Не хватало, чтобы эта глупость с неинтересным для меня Ворошиловым стала навязчивой идеей!
Нужно было что-то делать. Наконец я решился мысленно пережить эту историю в самых мельчайших подробностях с тем, чтобы после этакого сеанса психологической само коррекции забыть её навсегда. Неожиданно в процессе психоанализа стали явственно пробиваться рифмованные мысли. Это было неожиданно и интересно. Не помню, наверное, механически взял ручку, благо она и бумага всегда под рукой, и стал записывать. Затем, просто отдался этой поэтической волне, накатившей откуда-то из-за затылка, и растворился в ней. В неведомом доселе экстазе жонглировал словами и фразами, оттачивая рифму, и это было мгновением пусть малюсенького, но самого настоящего творческого счастья.

Ефремов – град, один чудак спросил однажды,
В честь Ворошилова отца, должно быть, назван?
Климент ведь по отцу Ефремовичем был!
Ты спятил что ль? обиженный ефремовец вспылил,
Начало града нашего с времён Тургенева идёт
За сотню лет до Ворошилова папаши, идиот!
Но как похож! Не удивительно, что облажался
Простите, ради Бога, обознался!

Вот такие казусы иногда случаются. Добавлю, что после такого поэтического психоанализа, я совершенно избавился он навязчивости этого события, оно оставило по себе лишь лёгкий информационный след. Только, отныне каждый раз проезжая через Ефремов, ну, опасаюсь, что ли.

И снова о медведе.
Скорее даже не о медведе, а о навязчивых мыслях, связанных с этим эпизодом жизни. Вопрос о сне, который послужил поводом для экзотического завершения, связанных с оным существом, воспоминаний.
Уже прошло несколько месяцев после сновидения, а отцепиться от навеянных им мыслей не могу. Почти так же, как с историей стихотворения. Вот и приходится вновь прибегать к сеансу психоанализа, чтобы купировать эту навязчивость.
Сны у меня случаются очень реалистичные, нередко логически связанные, так, что бывает трудно избавиться от иллюзии пережитого во сне, как если бы это случилось наяву. Так и этот сон оставил по себе сильное предчувствие если не пророчества, то весьма реалистичного прогноза вероятного будущего.
Собирательное представление научной мысли о будущем человечества высказал К.Э. Циолковский: «Земля – колыбель человечества, но нельзя вечно жить в колыбели». Фраза быстро стала крылатой, обросла многочисленными толкованиями в положительном ключе и стала восприниматься чуть ли не как истина в последней инстанции. Наверное, были и есть сомневающиеся, и даже критично относящиеся к ней люди, ранее об этом я как-то не думал. Но вот случился сон….
Итак, представим себе, что многополярность и сильный Искусственный Интеллект (немного фантастично, конечно) поспособствовали преобразованию человечного сообщества на Земле в некую сбалансированную, непротиворечивую общественно-экономическую систему. В целом решены проблемы с возобновляемой энергией, экологией и космической безопасностью, прекращены траты на военные расходы. И вот она, долгожданная дорога в космос! А куда же ещё, если у некоторых людей-адреналинофилов, космос останется единственной средой, где они с полной силой смогут поистязать себя рискованными неожиданностями и опасными внештатными ситуациями.
Куда будем лететь? Вопрос, однако! А что тут думать? К ближайшей звёздной системе, конечно же! К Альфа Центавре. К тому же она тройная система (привет Лю Цисиню!). Ближайшая к нашему Солнцу третья звезда Проксима Центавра, находится от нас в пустячных 4.24 светового года. Отбросим несущественный хвостик после запятой и поупражняемся в арифметике, исходя из расстояния до искомой звезды в 4 световых года.   
Берём фундаментальную физическую постоянную скорости света в вакууме c=299 792 458 м/с. И получаем 4 317 011 395 километров! Ну и что, что цифр много, «волков бояться - в лес не ходить». «Самый длинный путь начинается с первого шага». Ну, и давайте шагнём!
Самым быстрым объектом в космосе созданным человеком, является солнечный зонд НАСА «Паркер». В конце декабря 2024 года была зафиксирована его скорость в 692 000 км/час, это аж 0,064% скорости света! Но, этот «Паркер» всего-то без малого 700 килограммовая бирюлька, а нас ведь интересует обитаемый аппарат. Так вот, быстрее всех оказались опять же американцы, их «Аполон-10» разогнался по пути от Луны к Земле до скорости 39 893,68 км/час. И случилось это 29 мая 1969 года.
Как-то не оптимистично получается. За полсотни лет скорость увеличили всего-то в 20 раз. Но, не будем отчаиваться. Прогресс, он же ускоряется. Предположим, что за следующее полстолетия, ну хорошо, хорошо, чтобы ублажить бурчащих учёных, пусть столетие или даже более, мы увеличим скорость обитаемого аппарата в 100 раз и достигнем скорости в 69 200 000 км/час. Это уже 6,4% скорости света. Ух, вот тогда и полетим!
Лететь к Проксима Центавре будем 62 года с хвостиком. Билет в один конец, однако. Релятивистское замедление времени? Ну да, ну да.   С такой скоростью движения для наших космонавтов каждый год полёта будет короче, на 1.6 суток. Всё равно назад вернуться времени не хватит. И это не всё.
Сегодня мы имеем практический опыт непосредственного общения с космосом в диапазоне 270 – 500 км над Землёй. Именно по такой орбите движется МКС. Верхняя кромка магнитного поля простирается в среднем до 1000 км от Земли. Ну ладно с радиацией мы справимся, но ведь там за естественной защитой Земли не мало других опасностей, пусть и маленьких, но летящих со скоростями превышающей нашу. Вероятность столкновения с ними за 60 лет полёта туда и столько же обратно довольно высока. Ну разве что электромагнитный щит вокруг корабля. Только вопрос всё равно остаётся открытым, будет ли он эффективно работать против всего, что в космосе летает? С такими техническими достижениями мы сможем полетать без проблем разве что по Солнечной системе.
Но, наука не стоит на месте. Вот уже прямо сегодня ведутся научные дискуссии о возможности создания варп-двигателя. Принцип его работы предельно прост, он сжимает пространство-время перед кораблём и расширяет пространство-время за ним. Вокруг корабля создаётся пузырь Алькубьерре, или варп-пузыль, своего рода область искажённого пространства, которая двигается со сверхсветовой скоростью, обходя запреты теории относительности для материальных объектов. Сам же корабль остаётся неподвижным внутри варп-пузыря.
Правда для такого двигателя нужна экзотическая материя, т.е. вещество с отрицательной плотностью энергии. Такого в природе, если и существует, согласно эффекту Казимира, то очень мало, намного меньше, чем та высота, на которой крокодилы из анекдота летают.
Но, поистине для учёных ничего невозможного нет. Уже теоретически обосновали, что варп-эффекта можно добиться, используя банальное наше вещество с положительной массой.
Не останавливает наших учёных и титанические энергозатраты. Теоретически обосновали, что, если двадцать лет тому считали, для такого двигателя нужна была энергия, превосходящая массы нескольких галактик, потом отдельной звезды и наконец до рассчитывались до масс в несколько грамм. Правда, как высвободить из этих разумных масс столь безумное количество энергии пока ещё не придумали, но это пока.               
Мелочевки, типа нестабильности варп-пузыря при околосветовых скоростях, уже решаются, почти на прикладном, инженерном уровне. Проблема связи и управления? Так и гиперзвук когда-то считался неуправляемым. 
Осталась единственная, действительно серьёзна проблема, уходящая корнями в квантовую механику. На сегодняшний день расчёты упорно подводят нас к неутешительному выводу, что при остановке корабля, разогнанные частицы могут не захотеть остановится и, высвободив колоссальную энергию разнесут корабль на атомы. Ключевое слово здесь «захотеть», утешают нас физики, а это значит, что вероятность «бада бума», как минимум не 100%.
Резюмируем вопросом, перефразируя М.М Жванецкого, и вы хотели бы полететь куда-нибудь на такой штуковине? Ну, положим, что найдутся те, кто скажет, да, хотим! Пусть даже найдутся те, кто согласится обречь своих будущих детей на пожизненную тюрьму в железной коробке так называемого корабля поколений. Но, эти романтики не понимают, что есть беда, похлеще технических проблем.
Человеческий организм тонко настроен миллионами лет эволюции для жизни не то, что на планете Земля, а в её конкретных климатических зонах. Переселите эскимоса в Африку, и он наверняка заполучит рак кожи из-за солнечной радиации, а негр наверняка погибнет на крайнем севере, потому что устройство его носа не может согревать вдыхаемый воздух. Да, что там такие крайности? Перепады температур, давления, влажности, солнечной активности сказываются на обычных людях весьма болезненно. То есть, даже на своей родной планете мы не сможем комфортно жить везде, где захочется. Ну, а если вспомнить ещё и сезонные обострения, то веет полнейшей безнадёгой для нашего организма при изменённых условиях существования в других мирах.
Космос и другие миры, это другая гравитация, другой химический состав воздуха, другой уровень радиации. И всё это не просто другое, к которому можно адаптироваться, это физиологически и психологически чуждая нам среда с чужими закатами и рассветами, как минимум. Быстро адаптироваться к ней невозможно, единственный выход, генетически модифицировать космонавтов-колонистов. То есть, сделать их не людьми, возможно, не только в биологическом смысле! И вот уже вглядываясь всего лишь на выборочно и кратко перечисленные проблемы, хочется воскликнуть, о Боже! 
Но, тут вспоминается перспектива будущего из моего сна с медведем. А что, заманчивая картинка получается. Этакий симбиоз коммунистического равенства, в смысле у всех людей на Земле будут типовые индивидуальные капсулы виртуальной реальности, и мечты уркагана, в смысле, «а пусть работает железная пила».  Она, то, роботизированная «пила» и будет работать под управлением всепланетного ИИ. Скорее всего население планеты расселится по планете в крупные города, связанные друг с другом и с энергетическими, промышленными и сельскохозяйственными роботизированными кластерами, беспилотными транспортными магистралями.
По мере совершенствования типовых индивидуальных капсул виртуальной реальности, люди окончательно откажутся от контакта с природой, поскольку все прелести, которые природа может дать при непосредственном контакте можно заполучить один в один в собственной капсуле, вплоть до полноценных физических нагрузок и эмоциональной экзотики. Жизненные потребности людей сократятся до оптимального уровня физиологического существования. Всепланетный ИИ «облегчённо вздохнёт», ведь для поддержания жизнедеятельности населения Земли, нужно будет поддерживать техническое состояние их индивидуальных капсул, обеспечивать их пищей и содержать в штатном режиме санитарно-бытовые условия. Всё остальное, как-то: богатства, автомобили, рестораны, путешествия, даже любовь у людей будет в избытке в их индивидуальных виртуальных мирах.
Конечно, будут и такие люди, которым в индивидуальном мире с тупыми ботами будет скучно. Они создадут совместные виртуальные пространства со школами, высшими учебными заведениями, научно-исследовательскими и производственными центрами. Совместно будут заниматься наукой и двигать виртуальный прогресс, воплощение которого в «металле» будет делегировано планетарному ИИ и роботизированным производственным комплексам.
Земля приобретёт странный вид обезлюженной планеты с неприметными экологически оптимальными городами, соединёнными сетью неприметных транспортных магистралей. И только медведи..., нет, сейчас не о них.
Нам трудно представить себе, на что способна освобождённая от материальной юдоли человеческая мысль, 
Рано или поздно станет скучно жить в виртуальном мире, исход событий в котором предопределён. И тогда они создадут виртуальную действительность. Представьте себе, устав путешествовать по инопланетным мирам, вы решили сразу после завтрака отведать чего-нибудь Земного. Включаете меню сценариев, выбираете век, страну и дату начала виртуализации. Главная интрига в том, что вы не знаете сценария даже в общих чертах! Нажимаете на Enter и попадаете в свой день рождения. Соображать, как сознательная личность начинаете к двум - трём годам жизни. Потом школа, ВУЗ, работа, семья, старость. И все это - не только мёд наслаждений, но и много чего жуткого, чего бы не пожелали даже тому, которого не любим.
И вот жизненный цикл подошёл к своему завершению, ты смеживаешь очи и возносишься в безмолвную черноту вечной ночи. Но, ненадолго. Тренькающий зуммер, как бы сигнализирующий, что «Game Over», настало время обеда, хватит болтаться по всяческим жизням, пора выбирать виртуальное место обеда и заказывать вполне реальное меню.
После обеда, привычно скачиваешь воспоминание о только что прожитой жизни в электронную библиотеку памяти и стираешь его из своей головы, дабы разгрузить её для новых впечатлений. Программируешь задание для ИИ отсортировать только что прожитую жизнь по интересным тебе параметрам и включить лучшие её моменты в общий дайджест истории своих ранее прожитых жизней. Вторую половину дня можно выборочно попроживать лучшие моменты прошлых жизней, или включится в Сеть для общения по интересам, или для решения текущих общечеловеческих задач. Или можно ещё …, но додумать не успел. Сердце вдруг затрепетало пойманной птичкой и остановилось. В глазах потемнело и уже начал было проваливаться во тьму вечной ночи, как затренькал зуммер, дескать всё, «Game Over», пора обедать. 

 Р.S. Кому-то может показаться моя обеспокоенность проблемой вечности, блажью. Счастливцы, вы не представляете, что такое вечность. Если вы до сих пор уверены в том, что вечность, это когда эстонцы пересчитывают китайцев, то вы глубоко заблуждаетесь. Это куда хуже! Как мы можем её представить, проживая ничтожно малые частички времени по сравнению с ней? Спросите вы.
Чтобы представить бесконечно большое с позиций бесконечно малого нужно иметь хотя бы условную шкалу соизмерения. Конечно, полного представления о бесконечно большом мы не получим, даже в предельно общих чертах. Но, представить его часть в понимаемых нами величинах, вполне. Ну, например такую, как предложил Джеймс Джойс в романе «Портрет художника в юности». Не буду пересказывать её своими словами, даю полный отрывок. Прочтите и прочувствуйте, что такое ВЕЧНОСТЬ в нашем мизерном представлении о ней.
 
«Попробуйте только представить себе страшный смысл этого слова. Вы, конечно, не раз видели песок на морском берегу. Видели, из каких крошечных песчинок состоит он. И какое огромное количество этих крошечных песчинок в одной горсточке песка, схваченной играющим ребёнком! Теперь представьте себе гору песка в миллионы миль высотой, вздымающуюся от земли до небес, простирающуюся на миллионы миль в ширь необъятного пространства и в миллионы миль толщиной; представьте себе эту громадную массу многочисленных песчинок, умноженную  во  столько  раз, сколько листьев в лесу, капель воды в беспредельном океане, перьев у птиц, чешуек у рыб,  шерстинок  у  зверя,  атомов  в  воздушном  пространстве  и представьте себе, что раз в миллион лет маленькая птичка прилетает на  эту гору  и  уносит  в  клюве  одну  крошечную  песчинку.  Сколько миллионов, миллионов веков пройдёт, прежде чем эта птичка унесёт хотя бы один квадратный фут этой громады? Сколько столетий истечёт, прежде чем она унесёт все? Но по прошествии этого необъятного периода времени не пройдёт и одного мгновения вечности».

 Теперь не трудно ужаснуться следующему из этого умозаключению. За время исчезновения первой горы песка вы проживёте все варианты реальных человеческих жизней. За время исчезновения второй горы песка – все вымышленные и все фантастические варианты, соответственно. За время исчезновения третьей горы вам надоедят все варианты жизней во всех её воплощениях до чёртиков. К концу четвёртой горы, вы схватитесь за голову и возопите, о Боже! …  И это «о Боже!» случится, когда вы проживёте лишь одно полноценное мгновение ВЕЧНОСТИ.