Мемуары Арамиса Часть 450

Глава 450. Отдельные главы

Правду толкуют, что индейцы из Нового Света хуже атеистов, мусульмане хуже индейских язычников, а гугеноты хуже мусульман. Я не такой апологет веры, как может показаться со стороны, ибо понимаю, что вера – самый успешный коммерческий проект за всю историю человечества. Даже успешнее некоторых войн. Да, впрочем, ведь и войны всегда опираются на веру, всегда ведутся за веру, если не за территорию, а чаще всего, чтобы распространить свою веру, читай своё влияние, на территорию, где его ещё нет, а хотелось бы.
То, что иные католики ещё хуже некоторых гугенотов, является логическим продолжением приведённых рассуждений. Гугеноты, не мешающие нашим целям, терпимы, тогда как католики, препятствующие им, должны быть сметены, если такая возможность представится. И не зря ведь великий Кардинал вступал в союзы с иноверцами против единоверцев. Самые католические государства – Священная Римская Империя, все эти германские, прусские и австрийские единоверцы – были нам самыми непримиримыми врагами, тогда как с Османской Империей мы могли договориться и даже с протестантской Англией имели более успешные, хотя и не долговременные союзы.
В числе тех, кого Католичество и Иезуитство в лице Ришельё не пощадило, много было католиков, а в числе тех, кого оно же взяло под опеку встречались и гугеноты.
Одно то, что семейка Манчини принадлежала к числу ревностных католиков, как и обе Королевы Медичи, убеждает меня в правильности моих обобщений.
Следовательно, и Ордену не надлежит враждовать со всеми еретиками, как и не надлежит слепо доверять всем католикам и даже всем иезуитом, не разбирая чина, звания и предпочтений оных.
 Среди населения всегда есть таковые, которые своих убеждений не изменят, что ни случись с ними. Но таковых единицы на сотни тысяч. Есть и таковые, которые всегда будут настроены против власти, какую власть над ними ни поставь. Этих следует смирять силой, а уничтожать неразумно, ибо на смену каждого погибшего, коего объявят мучеником, встанут десятки, а то и сотни.
Главный материал, с которым правитель имеет дело, это те, кто к любой власти будут показно лояльными и верными, а что у них в душе творится, то одному чёрту ведомо. Таковы были Николя Фуке и его братья, Франсуа Ларошфуко, Поль де Гонди, герцог де Бофор, Гастон Орлеанский, да и, собственно, все Принцы Крови, таковы были все Гизы-Лотарингские, Шеврёзы и Майены, таков же был и Виконт де Тюренн, таков же был Господин Главный – де Сен-Мар, да, в общем, кто не был таковым? Я и сам таков и всегда был таким.
На таких людей никогда не следует опираться безоглядно, но парадокс в том, что только на них и можно опираться, ибо других практически нет.
Поэтому контролировать всех и каждого, делать вид, что каждому доверяешь бесконечно, но на деле не доверять никому – вот основное правило Государя. А посредством кого контролировать, когда не доверяешь никому? Вопрос сложный, но разрешимый.
Когда твои подданные не доверяют друг другу, или доверяют Государю в большей степени, чем всем прочим, руководить страной более-менее успешно вполне может получиться, и пример Ришельё это показал, а пример Людовика XIV доказал окончательно.
Гай Юлий Цезарь сказал: «Разделяй и властвуй», и сие считают полезной рекомендацией. Позабывали вы что ли, чем кончил ваш хвалёный Цезарь?!
Доразделялся, довластвовался!
Не дело, когда разделяются твои подданные, то есть твои скрытые враги, у тебя на глазах, а за твоей спиной вступают в сговор против тебя! И наследники Цезаря имели возможность убедиться в неэффективности этой формулы. Достаточно вспомнить Нерона, Калигулу и прочих.
Мой девиз иной: «Объединяй и властвуй!»
Но опыт иезуитов нельзя сбрасывать со счетов. Поэтому шёпотом добавлю: объединяй вокруг себя, тех, что кто рядом и тогда, когда они у тебя перед глазами, но разделяй, кто вдали от тебя или у себя за спиной. Пусть при тебе и от тебя они будут получать все блага, на которые дерзают рассчитывать, но не сразу, а по частям, и никогда полностью. А вдали от тебя пусть копят взаимные обиды, пусть растут их притязания друг к другу, и пусть каждый из них ищет в тебе союзника против всех других.
Если кто-то может покуситься на твое место, пусть он будет ненавистен всем, кто может ему помочь его занять, и пусть ты один хвалишь его перед всеми, и пусть они из духа противоречия и по собственному опыту не согласятся с твоими ему похвалами в душе, но на виду не посмеют тебе противоречить.
Помни, что всё, что видишь ты в лицах своих подданных, всегда ложь и притворство, ибо тогда только они перестанут притвориться перед твоим лицом, когда будешь ты лежать в могиле, а рядом с ними не будет тех, кто и после твоей смерти остался твоим другом и готов защитить твою честь даже и после твоей кончины. Даже зеркалу своему не верь, ибо лжёт и оно.
Подумай, сколько людей могли бы возвысится вследствие твоего падения. Чем выше твоё положение, тем больше таковых. Все они – твои враги. Но не может же Государь извести всё своё государство, всех своих подданных, только потому, что рано или поздно один из них станет твоим преемником, и потому также, что история много знает примеров, когда преемник поторопил предшественника в его пути на тот свет.
Подданные по отношению в своему Государю порой не более благодарны, нежели пёс, кусающий руку кормящего, огрызающийся на руку лечащую или вычёсывающую клещей, репьи и колтуны из наиболее болезненных мест.
Пусть же благодарны будут агнцы тому, что ты доишь их, но шкуры не снимаешь, что непослушным отсекаешь уши, но не головы.
Впрочем, помнить надо и то, что уж если выявил врага, то поражение ему следует наносить окончательное. Особливо в Принцами Крови соблюдать требуется деликатность. К таковым может прикасаться орудие палача, но не сбира. Обезглавить знатную ветвь – не преступление, а урок, тогда как ограбить целую ветвь знатного рода означает приобрести целый клан врагов. Калигула не понимал этого. Цезарь был умней и опытней. Стать виновником гибели Помпея – ничто, если окажешь должные посмертные почести ему самому и материальную либо хотя бы моральную поддержку семейству. Калигула же, который заставлял своих патрициев записывать самого его единственным наследником их, после чего велел им выпить яд, был неприемлем для всей страны, а в таком положении не спасёт тебя ни преторианская гвардия, ни личные телохранители, никто и ничто.
Но обратимся всё же к проблемам Ордена.
Всё явное будет лишь тогда сильным, когда имеет тайные рычаги, а, следовательно, и тайных агентов влияния, тайные ресурсы, тайные источники информации, тайные планы, тайных сообщников и союзников, а также тайные успехи. Никуда не скроешься и от тайных преступлений. Ибо законы светские писаны на основе истории, прецедентов и нравственных принципов, не принимают в расчёт такие факторы, как необходимость, неизбежность и попросту целесообразность.
Ни тени законности не было в расправе над семейкой Манчини. Но была необходимость, которая привела к неизбежности. И не мне осуждать за это прежнего моего Государя, Людовика XIII, который остался в истории как Людовик Справедливый. Уж если справедливый инициировал расправу и простил убийц, что же можно требовать от тех, кто таковым доблестным прозвищем не обладает, ибо не заслужил?
Мне пришла в голову забавная мысль. Хотел ли бы я, чтобы меня величали Анри-Рене Справедливый? Или герцог д’Аламеда Добродушный? Епископ Ваннский Милосердный? Арамис Благочестивый? Д’Эрбле Щедрый?
Боже упаси! Я бы предпочёл Арамис Многоликий, д’Эрбле Отважный, д’Аламеда Хитрый, а лучше всего – Рене Несокрушимый.
Я не хотел бы быть Анри Великим и тому подобное. Нет, увольте. Великими история называет тех, за кем тянется кровавый след жесточайших войн с многими жертвами с обеих сторон. Военного дела я никогда не чурался, но никогда я не считал войну – средством достижения успеха или хотя бы справедливости. Успех выпадает на долю умелых и смелых, а они ведь не обязательно правы. Считается, впрочем, что Господь поддерживает правых, но разве в таком случае допустил бы он войны между католиками?
Что же привнёс лично я в движение Ордена, чем обогатил его? Оглядываясь назад, скажу я вам, что в годы моей молодости Орден был явным содружеством священнослужителей и их апологетов с целью распространения католичества по всему миру как можно шире. Цель благая. Средства скудные. Всё основывалось чаще всего на энтузиазме. И главное – никакой строгой дисциплины, никакой, следовательно, особой успешности! Говоря о дисциплине, я имею в виду безусловное и точное подчинение без даже малейшей попытки выяснения причин, целей и тайного смысла порученных дел. Члены Ордена должны подчиняться вышестоящим ровно так, как Авраам подчинялся Господу. Если Господь велел принести в жертву сына Исаака, значит, так тому и быть. Знал ли Исаак, что ангел остановит руку его и заменит Исаака агнцем? Не знал, не ведал. Думаю, что не руку Авраама ангел остановил, а самоё время, и подменил Исаака агнцем так, что Авраам и понять ничего не сумел. И лишь когда нож его вонзился в плоть агнца, понял и осознал он, что зарезал всего лишь барана, а что сын его спасён волей Господа Всемилосердного. Верить в милосердие и надеяться член Ордена может, но эта вера должна не препятствовать, а способствовать подчинению и неукоснительному выполнению поручений.
Если бы Католичество было всеобщим обманом, его всё равно следовало бы выдумать и распространить так же точно, как распространено оно. Ибо оно – единственно надёжный инструмент управления теми, кем без оного управлять никак не можно.
Тайные общества нужны, как бы они ни назывались. Тамплиеры, Розенкрейцеры, иезуиты или масоны. Суть та же самая. С Тамплиерами покончено. Но покончено ли?! Рассыпались, образовали филиалы, из которых вырастали новые, более сильные и влиятельные. Золото, сокровища, деньги, тайные связи, секретные документы и свидетельства, которые способны были врага обратить в покорного слугу, всё это сохранилось и приумножилось.
Мои люди проникли в ложи масонов, розенкрейцеров и францисканцев. Все более мелкие течения тоже контролируются. Только истинно верующий может из любви к католичеству притворяться гугенотом или атеистом, дабы войти в соответствующие сообщества, добывать информацию изнутри, а в нужный момент даже оказать влияние на их действия. Апофеоз моего тайного противостояния наступает в минуту торжества, когда мой человек пробирается в руководство таких обществ и более того – возглавляет его! И вот они уже оказываются в полном моём распоряжении со всеми их ресурсами.
Некоторые из них содействуют реализации моих планов, наивно полагая при этом, что действуют против меня. Так-то оно и лучше!
Должен ли я об этом рассказывать? Нет, разумеется. Никто кроме меня никогда этого не узнает, а доверяю я это бумаге при тройном шифровании, и бумаги эти размещены будут так надёжно, что и через тридцать, и через пятьдесят лет после моего ухода никто их не найдёт и не расшифрует. Ибо я хочу, чтобы моё дело жило и после моего ухода.
Что же это за дело? 
 Я задумал развалить все европейские монархии. Да, не больше и не меньше!
Монархия исчерпала себя. Как бы возмутился Атос, узнав об этом! Бедный Атос! Ведь ты, который говорил, что священнейшая обязанность любого дворянина состоит в служении Королю, главному из всех дворян, никогда не служил своему Королю! Чужому Королю служил, такое бывало. А своему – никогда. Слишком много было в тебе гордости, милый Атос. Не будь ты мне другом, я назвал бы это чванством. Знатность совершено развратила тебя и испортило твою нравственность. При том, что ты всегда был для нас примером и эталоном чести, совести и благородства. Ибо ты умел поступать красиво и безупречно даже в тот миг, когда совершал преступление против человечности, или против собственного Короля, или же против своей Родины.
Пытаться спасти бездарного, бестолкового, неадекватного Короля-протестанта Карла, только потому, что он – Король – разве это не глупо, не подло по отношению к собственному католическому государству? И не важно, что его супруга – сестра нашего Короля. Братские или сестринские чувства никогда не мешали монархам вести истребительные войны друг против друга.
А те годы, когда он примкнул к Фронде и втянул меня в эту авантюру, разве это украшает благородного Атоса, «знатного как Дондоло»? Граф, точнее, маркиз! Вы сами себе всегда противоречили, но противоречие ваших слов вашим делам оставалось настолько естественным и незаметным, что иначе как благородными ваши поступки никому и в голову не приходило оценить. Воспитать своего внебрачного сына так, словно он внебрачный сын. Что тут благородного? Вот если бы он воспитал его как сына, рождённого в браке, если бы не вводил в заблуждение до самого совершеннолетия, разве не было бы это для Рауля только лучше? А для него самого? Атос был таков, что спорить с ним было бесполезно, да и никому не приходило в голову, что такое было возможно. Если бы Атос сказал мне: «Арамис, привяжите к шее камень и нырните с моста в Сену, сделайте это, потому что я так хочу!», я, вероятно, поступил бы так. Такова была его власть над нами тремя. Впрочем, Атос – не Господь, а я – не Авраам. Наверное, я ошибаюсь в оценке своего послушания задним числом. Наверное, и скорее всего, я спросил бы Атоса, точно ли я его понял. Но если бы он подтвердил, что я понял его желание совершенно верно, думаю, у меня не хватило бы духу противиться его требованию. Но, наверное, это потому, что я бы свято поверил, что мне лучше будет немедленно умереть, чем остаться в живых, ибо у него были веские основания предвидеть худшее, или же у меня мелькнула бы мысль, что сам он нырнёт вслед за мной и в последний момент отрежет камень кинжалом. И да, я уверен, что подобный приказ поступил бы от него только в этих двух случаях. Лучше погибнуть с мудрецом, чем выжить с дураков или с негодяем. Наверное, это так. Послушался бы я Портоса? Смешно говорить! Я попросту высмеял бы его. Послушался бы я д’Артаньяна? Чёрт меня подери, я хотел бы сказать, что нет, но вспоминая о завтраке под пулями при осаде Ла-Рошели, я должен признать, что этот вопрос далеко не гипотетический, что ответ на него уже давно дан, и что ответ – положительный. Да, я послушался д’Артаньяна тогда, когда он предложил всем нам четверым верную гибель. И должен признаться, что не сожалею об этом, ибо он предложил единственный вариант нашего спасения и оказался прав, как всегда.
Надо было мне, затевая похищение Людовика IV и возведение на трон Франции его брата-близнеца Филиппа, открыться д’Артаньяну и сделать из него союзника! Если бы он согласился, предприятие было бы успешным, а если бы он не согласился, тогда и затевать его не следовало бы.
Что ж, жизнь расставила по своим местам всё, и, как водится, жизнь мудрее нас самих, что ещё раз убеждает меня в истинности Католической веры, хотя я никогда не был настолько убеждённым католиком, чтобы занимать в иерархии католицизма те должности, которые я занимал в разные годы. В особенности – ту, которой Господь смилостивился обременить меня под старость.
Сегодня я не могу излагать свои мысли последовательно и логично. Воспоминания о друзьях увели мою душу в прошлое. Оставлю на время перо, а этот черновик зашифрую, как обычно, для своей секретной папки, а оригинал уничтожу. О чём будет моя завтрашняя запись, я и сам не знаю.