Над судьбой. Том 5. Глава сто вторая

 
Уинстон  Гудмен не сразу обратил внимание на обвиняемого. В завалах рутинной работы разглядеть в арестованном личность было некогда, да и не зачем. Шёл пятнадцатый год братоубийственной войны.   Казалось, что она не  прервётся уже никогда. Подписание перемирия внушало надежду на то, что окончательно истощив ресурсы, противники смирятся с реально сложившимся положением вещей.


Однако вскоре несколько групп вооружённых людей в форме, как королевских войск, так и континентальной армии нанесли удары на оживлённых коммуникациях. Гудмен сразу вспомнил «Бостонское чаепитие» семьдесят третьего года, когда переодетые в индейцев колонисты напали на англичан. Оно послужило началом войны за независимость. Обе ситуации были схожи как две капли воды.


 Гудмен осознавал, скорее даже чувствовал, что в последние годы  все  события на Восточном Побережье контролирует  суровая рука кукловода. Но  поделиться мыслями с коллегами, практически ничего не знающими об алгонкинах, он не спешил. Прослыть чудаком, а то и сумасшедшим весьма несложно. Вернуть репутацию уважаемого человека, куда как трудней.



Взаимные претензии  англичан и американцев вновь вылились в военные действия. Война шла вяло, но не было и мира. Экономика окончательно разрушалась, народ нищал.   Поселенцы безудержно  разбегались из мятежных колоний. Одни в Канаду, другие на острова, третьи во вновь осваиваемую Австралию. 

* * *
По мере ведения судебного процесса, Уинстон Гудмен всё больше убеждался: солдат  Генри Уолтер ведёт сложную игру. Он навязывает мысль, что является королевским шпионом, пытаясь малой ложью прикрыть большую. Гудмен не узнал алгонкинского жреца Палёного Тростника. В долгие годы пребывания в плену  он не пытался разглядеть людей в этой краснокожей массе и примкнувшим к ним предателям. Он презирал и ненавидел их всех и вовсе не собирался хоть как-то понять врагов. Их просто надо было всех уничтожить. Остальное – проявление слабости.


Приёмы софистики и демагогии, используемые «солдатом Уолтером» говорили об очень высоком уровне мастерства.   И Гудмен решил задействовать ещё один инструмент. 
К разоблачению «королевского шпиона»  подключили  пастора,  большого специалиста по душам человеческим.   Ибо полковой капеллан сразу расписался в собственном бессилии. 


 Преподобный отец был настоящим янки. Предки его, то ли голландцы, то ли немцы, давно натурализовались, став истинными американцами. Духовной  связи с  метрополией он не имел, и к Англии, как и к англиканской церкви,  кроме ненависти не испытывал никаких чувств.



Был фигурой он столь яркой и колоритной, что лицезрев такого однажды, уже не забудешь до скончания дней своих. По духовным убеждениям священник относился то ли к методистам, то ли к баптистам, а может быть и к  квакерам. Любимым занятием для него являлись россказни об огненных  печах, кипящей сере и  обо всём подобном, непосредственно связанном с наказаниями за прегрешения. Кроме того при любом удобном случае он не отказывал себе в  удовольствии напасть в очередной раз на идолопоклонническую религию, как он называл англиканскую церковь.



«Милость благодати только для  избранных, -  утверждал он везде и всюду, - а сторонники обрядов тщеславной церкви, есть враги свободы». Эти мысли, весьма спорные и не всегда полезные, в общем и целом соответствовали духу мятежа. И  на период затянувшейся чуть ли не до бесконечности борьбы пастор имел не только множество  благодарных сторонников, но и достаточный для пропитания доход.
Внешний вид его сразу говорил о фанатизме,  и не  оставалось ни доли сомнения, что работу прислужником у тех самых огненных печей, он и счёл бы  высшей благодатью.



Тяжело с первого взгляда определить возраст этого человека, но  вероятно, он уже, с божьей помощью, преодолел вершину жизни и теперь медленно, не спеша спускался с противоположного склона. Был он необычайно высок, а  также худ. Но, похоже, болезненная худоба смогла обмануть в оценке роста.  Лицо  его не выражало совершенно никаких чувств и оттого казалось весьма похожим на маску. Даже самый проницательный исследователь вряд ли смог бы поверить, что в какие-то моменты страсти или желания могут овладеть этим сухим, педантичным типом.



Взгляд его был бегающим и недобрым. Когда же он впивался своими злыми, маленькими глазками в собеседника, они становились подобными  остриям иголок и блестели,  как сверкают на солнце куски разбитой винной бутылки. Огненно – рыжие прямые как пакля волосы висели вдоль щёк, наваливаясь на шею, наполовину пряча скуластое лицо, покрытое болезненно – желтой  пергаментной кожей. 



Некогда чёрный сюртук  пастора был застиран и заношен настолько, что порыжел и уже мало отличался по виду от давно немытых и засаленных рыжих волос.  Чулки были такого же неопределённого оттенка, а тусклые растоптанные и вконец изношенные башмаки, наполовину спрятавшиеся под громадными позеленевшими от времени медными пряжками говорили, если не о бедности, то наверняка о жадности их  владельца.



Войдя в комнату, преподобный отец после короткого приветствия  важно уселся на стул и, совершенно не сгибая спины, расположился напротив Палёного Тростника. Наступила зловещая тишина. Алгонкин не торопился прервать это молчание, внимательно изучая священника. Пастор не выдержал первым  и, окинув оппонента надменным, высокомерным взглядом, стал напевать мотив весьма модного и популярного псалма.



- Преподобный отец верно голоден, - спросил вошедший офицер, - и не мешало бы перекусить?
- Мои силы крепятся не плодами земными, а верой в Господа, - загробным голосом провещал пастор, - хотя, конечно, грешно испытывать себя искушением. Ибо всякое непотребство от сатаны.  Поступим же благопристойно.




 С этими словами он налил полную чарку виски и тут же с невиданной проворностью послал жидкость в глубину своего организма. Для того  чтобы надёжнее укрепить бренную  оболочку утончённой души, священник вслед за виски отправил немалое количество окорока и сыра. Опустошив поднос, он, опережая возможные вопросы, важно произнёс.
-  Не судите, да не судимы будете.  Лишь смирение приличествует доброму христианину, ибо слабости влекут нас в бездну гибели.



Посчитав, что начало диалога уже  состоялось, преподобный отец подал знак офицеру выйти и обратился к Палёному Тростнику.
- Намерен ли ты, сын мой, покаяться в грехах своих перед Господом?
Алгонкин, скрывая усмешку, которую вызывал  у него этот отвратительный тип, ответил в тон.
- Господь дарует нам силу, чтобы мы не сбились с пути добра, надо лишь смиренно и искренне просить о  помощи.



Удивившись тому, как складно арестованный парировал удар, преподобный, несколько сбросив с себя спесь, продолжал.
-  Пути Господни неисповедимы. Но не всякий просящий милости будет услышан, ибо «много званых, но мало избранных».  Столь ли  крепко веришь ты в Господа, сын мой, чтобы быть готовым  возжелать своею смертью,  восславить Имя Его. Не являешься ли ты сторонником тщеславной церкви, которую тираны норовят навязать нашей свободной стране?



Палёный Тростник едва сдержал усмешку. Если бы этот попик знал,  сторонником какой церкви является его собеседник,  напускную оболочку лицемера, перед которым меркнут не только книжники и фарисеи,  сдуло бы в один миг. Похоже, этот мерзавец  любит   не только поесть и выпить. Если завтра выяснится, что преподобный совращал своих прихожанок  или растлевал малолетних детей, пусть удивляется этому кто угодно. Алгонкин сразу понял, что за тип проник к нему. С таким же успехом может и чёрт ввалиться в келью к монаху. И он ещё раз уколол проповедника.



- Я имею основания, святой отец,  надеяться, что в служителе Бога смогу, прежде всего, увидеть человека, осознающего свои собственные слабости. Это и позволяет ему понимать и прощать слабости своих ближних.
- Твои слова греховны, светский человек, - выкрикнул пастор, поднимаясь в полный рост, вздымая руки к небу и закатывая глаза, будто в приливе религиозного экстаза.



Окончательно осознав, что наборы штампов,  абсолютно безотказные в других ситуациях, ничего не дают, а принесение  эффективности в жертву эффектности дискредитирует идею в корне, служитель культа вынужден был применить последнее средство – дьяволиаду. Стараясь нагнать  больше страху не столько на собеседника, как на себя, он будто из преисподней,  заголосил.




- Бойся же Господа, заблудшая овца. Ибо Сатана Диавол не дремлет.
Он чуть было не сорвался на привычную давно обкатанную тему об огненной печи и сопутствующих элементах, но вовремя удержался. Стараясь взять покруче и поглубже, он с  новым приступом энтузиазма ринулся в бой.
-Ибо сказал Господь: «Вражду положу между  тобою и между женою, и между семенем твоим  и семенем её, оно будет поражать тебя в голову, ты будешь жалить его в пяту».



Пастор не сомневался, что этот коронный глубоко законспирированный удар станет  нокаутирующим и уже был готов торжествовать полную победу.
- Не о лицемерах ли сказано, твердящих на углах о добродетели и творящих беззаконие, - услышал он в ответ, - «Ты, уча другого, не учишь себя самого? Проповедуя «не кради», крадёшь? Говоря «не прелюбодействуй», прелюбодействуешь?» 



Первая, вполне естественная и нормальная реакция преподобного отца заключалась в непреодолимом желании схватить деревянный поднос и проверить его прочность на голове собеседника.
Неимоверным напряжением воли он остановил было потянувшуюся к орудию возмездия руку. Со словами псалма -     «ещё немного и не станет нечестивого... А кроткие наследуют землю и насладятся множеством мира»  -  он выскочил из комнаты и, продолжая укреплять себя всё новыми и новыми цитатами, растворился в глубине сада.

* * *


После короткой беседы с председателем суда, пастор смог убедить последнего в том, что Генри Уолтер есть самый опасный  враг. Он не только явный безбожник,  не верующий в Господа, но и, страшно в это поверить,  связан с Самим… Лишь после некоторого  раздумья священник решился вслух произнести Его имя.
Было решено срочно,  отправить Уолтера в ставку Командующего Континентальной армии. Уинстон Гудмен взялся лично сопровождать конвой. «Солдат Генри Уолтер» всё больше завораживал его. Он должен был размотать   загадочный клубок, чувствуя, что за всем этим  стоит нечто грандиозное.




Для сопровождения арестованного был выделен усиленный отряд драгун. Возглавлял кавалеристов старый капитан, упитанность которого вовсе не указывала на жизненные невзгоды, переносимые им на войне.  Облачён он был,  в почти  новый офицерский костюм. Но изо всех складок давно нечищеного одеяния просто сквозили небрежность и неопрятность.  Становилось очевидным: бравый солдат, как бы дерзок и решителен он ни был, в дисциплине и чистоплотности явно уступает джентльменам, носящим форму регулярной королевской армии. Движения его также не отличались изяществом.



Парика он не носил, и волосы держал по – военному. Низенький необычайно морщинистый лоб окружали не по возрасту густые пряди волос, по моде усыпанные пудрой. Щёки же почти полностью  скрывались под громадными усами.
Его грубое, точно вырубленное топором лицо выражало  твердость и бесстрашие. Малую толику  ума   разглядеть было всё-таки можно.  Но при очень большом  старании. Однако того и другого было как раз столько, сколько  необходимо  бравому вояке.



К   процессии подключился также некий военный хирург,   отправившийся  в ставку Вашингтона по своим делам, о которых он не спешил оповестить окружающих. Несмотря на то, что доктор являлся человеком   весьма прогрессивных взглядов,   он проявил выраженный интерес к мыслям  преподобного отца в отношении  истинной духовной сущности арестованного.  На   этот счёт медицинское светило  имел далеко идущие  планы научного познания.



Носил он модную треугольную шляпу, под которой ни при каких обстоятельствах не забывал поместить дорогой шелковый платок. По стойкому убеждению доктора эта, в сущности, безделица позволяла защищать голову, как от жары, так и от холода.



Изящество и щегольские манеры эскулапа  дополнял дорогой белоснежный парик.
Был он старым служакой и  весьма опрометчиво судил о людях по  внешнему виду. С нескрываемым  скептицизмом, переходящим в ещё более сильные чувства,  смотрел он на капитана, расположившегося в седле, как мешок с отрубями. И ни на миг не сомневался:  с такими  грязными гетрами много не  навоюешь. Ибо лишь правильная маршировка и  точные военные приёмы могут стать залогом  успехов на поле боя.



Арестованный, как выходило шпион вовсе и не королевский, у всех вызывал самый искренний интерес.
Военный хирург  в течение  первого же дня поездки  успел отшлифовать и довести до совершенства, вначале едва зародившиеся мысли. Из трупа  шпиона после того, как он понесёт заслуженное наказание, крайне важно изготовить анатомический скелет.




Основывалось  данное  убеждение вовсе не на пустом месте. Ибо  скелет человека, связанного с Вельзевулом, несомненно, представляет немалую ценность для науки. Неожиданно подвернувшийся уникальный шанс  и побудил  эскулапа  лично отбыть в штаб Командующего, чтобы присутствовать при умерщвлении шпиона. Данную операцию  надо было  проделать умело, то есть профессионально. Тогда и шейные позвонки останутся целы. Иначе резко снижается ценность экспоната.



Коротая время, путники вели беседу о явлениях, актуальность которых не вызывала сомнений.  Декларация Независимости, как и Билль о правах человека быстро упирались в рабство негров и полное бесправие индейцев.
Капитан, об уме которого уже было  сказано, удивил всех замысловатой тирадой.
 - Люди созданы равными, по крайней мере, в одном отношении: они все хотят быть неравными.




Доктор, познавший приемы казуистики не на табачных плантациях Виржинии,  не утерпел, чтобы не углубить мысль вояки.
- Равенства достичь трудно потому, что мы стремимся стать равными только с теми, кто выше нас.
Пожурив короля Георга, не желающего признавать свободу колоний, путники неспешно двигались на север, надеясь к вечеру  достичь  харчевни с громким названием «Отель Кроувингз».



Из головы Палёного Тростника весь день не выходил дурацкий мотивчик.
             Последнего лишен он слова,
            Верёвка для него готова.
Однако он  был абсолютно спокоен, не сомневаясь, что операция по спасению уже начата. Он полагался на судьбу, веря, что она в надёжных руках: время спеть совсем другие песни у него ещё будет.



* * *


«Отель» оказался   жалким сооружением,   изготовленным из небрежно сколоченных  между собой брёвен и досок. Во всём сквозили ветхость и неряшливость, кругом зияли щели. Оконные стёкла были выбиты почти везде и их с успехом заменили деревянные планки и бумага.



Распоряжалась в харчевне маркитантка средних лет, заодно исполнявшая обязанности и прачки. С самых ранних лет   она жила в лагерных или  гарнизонных бараках и ничего другого не представляла.
Хозяйка, как всегда, находилась в легком  подпитии. Пренебрегая всеми  нормами этикета, представления о которых   к тому же были весьма смутными и расплывчатыми, она бросилась встречать гостей.




Оба камина пылали  ярко,  и не было никакой необходимости зажигать свечи.
Несмотря на добродушие маркитантки, капитан общался  с ней  тоном,   содержащим  привлекательности ничуть не больше, чем его внешний вид.
Война между людьми, имеющими один язык, общие обычаи и схожую наружность всегда отличается особой сложностью. Капитан принял все  возможные меры безопасности, полагая, что нелишним будет отмерить семь раз, прежде чем резать.



 Однако большинство сослуживцев вовсе не разделяли подозрений своего командира в отношении хозяйки харчевни. Они хватали  её за выпирающие части, хотя уже и немолодого, но вполне ещё аппетитного тела. И, окрылённые  музой, посвящали ей вирши вроде:
«Сударыня, один взгляд на ваше пламенное лицо вселяет такую же бодрость, как  рождественский камин».



Отсутствие рифмы вполне компенсировалось искренностью чувств, усиленных изрядной  порцией рома, добродушием и покладистостью хозяйки. Конечно, маркитантка уступала во  многом, красавицам, оставленным на берегах Потомака, Гудзона, Гарлема. Но она была живая и рядом, а это принципиально меняло суть дела.



Любовь к виски,  полную неопределённость во всём и нежелание  признавать правила языка  даже  из-под палки,  добродетелями не назовешь. Но радушие и честность,  проявляемые хозяйкой в делах, в общем-то, компенсировали все эти шероховатости.
Для любителей в харчевне всегда имелись ром и бренди, изысканным натурам предлагалась рюмочка неплохой мадеры, ну а пива с поджаренными ломтиками белого хлеба было немерено.

* * *


Разделавшись с обожаемыми  хлебцами из гречихи, Уинстон Гудмен,  перед тем как отправиться ко сну, решил проверить арестованного.  Прихватив  большой конюшенный фонарь, вместе с капитаном,  они  направились в каморку, где содержался агент. Осветив врага, Гудмен долго  внимательно рассматривал его, а потом сурово  произнёс.
- Ты кто?!
Палёный Тростник скривил губы в презрительной ухмылке и отвернулся. Говорить было не о чем.




Капитан, успевший отведать практически каждый из имеющихся в харчевне горячительных напитков, совершенно не понимая чувств и эмоций, находящихся рядом людей, для важности добавил.
 «Продолжайте просить,  и будет вам дано, искать,  и найдёте, стучать  и отворят. Ибо всякий просящий получает, и ищущий находит, и стучащему отворяют».




Затем офицер истерично расхохотался в лицо врага и вышел.
Пропуская мимо себя  господ,  дюжий часовой выпрямился и взял «на караул».
«Молодец, - подумал Гудмен, старый рубака, такой не подведёт».
И он с удовольствием кивнул драгуну.




Перед  глазами вновь всплыло лицо шпиона. Уинстон вспомнил! Палёный Тростник, один из самых изощрённых жрецов  мерзостной религии. Он отлично знал священные тексты и вёл проповеди, играя на противоречиях. Он разбивал души, как хрупкое стекло. Его доводы были просто сокрушительны. Этот негодяй ответит за всё!

 * * *



Ночь медленно уходила на запад. Лунный свет редел, уступая место заре. Было тихо, безветренно, вечерний туман рассеялся, обещая ясное солнечное утро.
Какая-то необъяснимая тревога впервые за последние дни охватила судью Гудмена. Хотя предрассветный сон наиболее желанен и приятен, совсем не спалось.




Вдруг раздалось несколько пистолетных выстрелов, в харчевне  тут же завязалась потасовка, послышались удивлённые, переполненные страхом выкрики.
 - Гессенцы!




Вскоре бой прекратился. Наступившую  тишину нарушил зычный бас, принадлежащий тому самому часовому, в надёжности которого усомниться было невозможно, В одно мгновение он поменял политические воззрения, едва став  пленником.
- Боже храни короля! И пусть скорее закончится мятеж. Джентльмены, спешите записаться в ряды всепобеждающего воинства помазанника Божия, короля Георга Третьего!



Человек в офицерской форме гессенца – наёмного солдата из  Германии, которые ввиду нехватки войск также были посланы для усмирения колоний, с презрением посмотрел  на оборотня. Драгун так быстро сменил  взгляды и убеждения, что  даже не успел до конца разобраться в ситуации. На харчевню напали… индейцы. Одеты они были в форму гессенских  солдат, но являлись ли таковыми на деле?



Краснокожий, возглавлявший отряд, подошёл  к  перебежчику и  с издёвкой произнёс.
- Вряд ли тебе удастся в ближайшие годы осуществить свою заветную мечту, верой и правдой послужить королю!



Гудмен мгновенно оценил обстановку. Индейцы пришли за своим агентом. Но не это наводило ужас. Уинстон прекрасно знал, что будет дальше. Всех, без исключения, пленников отправят вглубь континента, где из них начнут делать алгонкинов. А на месте схватки не останется и следа. Нет, такая жизнь была хуже смерти.   Хватило и шести лет мучений. На  этот раз о побеге можно будет и не мечтать. Дозоры и разъезды краснокожих проходят уже по водоразделу Аппалачей.



И он ринулся в плохо прикрытое  окно. Выпущенный недрогнувшей рукой томагавк  вошёл между лопаток. Следом раздался пистолетный выстрел. Труп тут же оттащили в сторону.

 * * *


До слуха заключенного  донеслись  алгонкинские  слова. Потеряв от радости выдержку, он застучал в дверь, выкрикивая во весь голос. 
- Братья, это я, Палёный Тростник! Я здесь.





В каморку сразу ворвалось несколько человек. Опережая остальных, к пленнику ринулся  огромный,  могучий воин. Сняв каску «гессенца», он, задорно улыбаясь, крепко обнял спасённого разведчика.
- Одинокий Бизон? – с  изумлением произнёс  имя сотника освобождённый алгонкин.
Узника вывели в залу, сразу десятки рук потянулись к нему. Он ещё не до конца осознавал  реальность происходящего.  И  лишь стоял посредине помещения, от огромного волнения, с трудом сдерживая слёзы.  Продолжая, будто  магическое заклинание,   в сотый раз повторять.
- Братья, братья, братья!




Палёный Тростник не знал и не должен был знать о размерах и функциях всеобъемлющей разведывательной сети. Он даже представить не мог возможности только что проложенного телеграфа. Воин отвечал за свой конкретный участок дела.
Ему так и не сказали, что  его судьба решалась в Штабе Армии. По телеграфу был дан запрос и мгновенно пришел   ответ. Один из летучих отрядов получил задание   вызволить разведчика. Время героев – одиночек безвозвратно кануло в лету. Ценность каждого человека была для народа безмерна.




Ближе других к месту событий оказалась  сотня Одинокого Бизона. Её костяк составляли ветераны, выжившие в схватке с     передовой линией драгун генерала Венса. В том бою раненного, бесчувственного  чейенна  спас от неминуемой смерти Палёный Тростник. Прошло пятнадцать лет, сила и взаимовыручка алгонкинов только возросли.



Связанных пленников быстро посадили на лошадей, трупы  часовых и  нескольких погибших солдат  занесли в помещение. Воины подожгли харчевню сразу в нескольких местах.
Улыбаясь, сотник пояснил Палёному Тростнику: «Здесь не должно остаться никаких  следов. Отряд драгун просто исчез. Пусть американцы сами выдумывают причины».




На первом же посту егерской цепи  пленных драгун  и спасённого разведчика   передали конвоирам. Поток из переправляемых вглубь континента людей нарастал с каждым днём. Там их ждали фильтрационные, реабилитационные лагеря. Бурное развитие экономики требовало всё новых и новых  рабочих рук.
Каждый день англо – американской войны и прямо и косвенно работал на Объединённый Народ.