Алёна Малова. Глава 31. Предложение

Ноябрь 1992 года выдался на редкость промозглым: с утра город накрыл мелкий, колючий дождь, смешанный с первым снегом, и к полудню улицы превратились в скользкие, грязные тропы, по которым торопливо сновали прохожие, пряча лица в поднятые воротники. Светлана Михайлова шла домой, не глядя по сторонам, — ей хотелось просто оказаться в своей квартире, где всё было устроено так, как нравилось ей: уютно, но с налётом той самой показной роскоши, которую она так старательно собирала по крупицам.

Она поднялась по лестнице на второй этаж — лифт в доме опять не работал, и это уже никого не удивляло. Вставила ключ в замок, толкнула дверь и наконец-то выдохнула, сбрасывая с плеч тяжесть дня.

Однокомнатная квартира встретила её тёплым, приглушённым светом торшера с бежевым абажуром. За плотно зашторенными окнами бушевала непогода, а здесь, внутри, царил свой маленький, выстроенный с любовью мирок. Светлана небрежным движением взяла пульт от новенького телевизора «Панасоник» и нажала кнопку. Экран ожил, и в комнату ворвался голос дикторши с Первого канала:

— Социологи опубликовали результаты исследования отношения москвичей к празднику 7 Ноября. Пятьдесят процентов считают этот день своим праздником, сорок два процента придерживаются противоположной точки зрения. У сорока процентов 7 Ноября вызывает противоречивые чувства — от гордости до ностальгии, сорок один процент признался, что не испытывает в связи с праздником вообще никаких чувств…

Светлана едва слушала. Новости казались ей чем то далёким, словно говорили не про её жизнь, а про какую то другую, чужую реальность. Она сбросила туфли, которые весь день терзали ноги, и с облегчением погрузила ступни в пушистый ковёр бежево коричневой гаммы. Этот ковёр был её маленькой слабостью: она купила его на последние деньги, когда казалось, что мир рушится, и теперь каждый раз, ступая на него, чувствовала, будто делает шаг из холода в тепло.

Не успела она повесить пальто на крючок, как в дверь постучали. Резко, уверенно — так стучал только один человек. Сердце ёкнуло. На секунду Светлана замерла, будто если не откроет, всё останется как прежде. Но потом всё же подошла и приоткрыла дверь.

На пороге стоял Владимир Петрович Смургин. В дорогом пальто, с зонтом в руке, с которого капала вода. Он выглядел так, будто только что вышел из другой реальности — той, где не бывает промокших ботинок и сломанных лифтов.

— Проходи, — тихо сказала Светлана, отступая в сторону. — Только… тут немного… не прибрано.

Владимир чуть приподнял бровь, скользнул взглядом по комнате: по блестящему столику из стекла и хрома, по телевизору, где дикторша монотонным голосом продолжала рассказывать новости, по ковру с отпечатками босых ног.

— Уютно, — наконец произнёс он, снимая пальто и аккуратно вешая его на крючок вешалки. — И… стильно. Ты умеешь создать атмосферу.

Светлана слабо улыбнулась, не зная, комплимент это или просто констатация факта. В его словах не было привычной снисходительности, и от этого ей стало ещё тревожнее.

— Чаю? — спросила она скорее по привычке, чем из желания что то сделать.

— Не надо, — Владимир махнул рукой, потом посмотрел на неё прямо, без привычной маски. — Я не просто так пришёл.

От этих слов у Светланы похолодели пальцы. Обычно, когда Владимир говорил «я не просто так пришёл», за этим следовало что то, после чего жизнь уже не могла быть прежней.

Он помолчал, будто подбирая слова, что было на него совсем не похоже. Владимир всегда говорил прямо, без обиняков.

— Я хочу жить с тобой, — наконец произнёс он после небольшой паузы. Он привык рубить с плеча, но тут почему то замешкался. — Не на время. Насовсем.

Светлана замерла. Рука, которой она собиралась поправить шарф, повисла в воздухе. Она обвела взглядом свою квартиру — свою маленькую крепость, свой островок роскоши в сером, промокшем городе. Здесь всё было её: и тяжёлый ковёр над «стенкой», и хрусталь за стеклом, и даже этот нелепый столик, который она купила, потому что он выглядел «как из будущего».

— Зачем? — прошептала она. — У тебя своя квартира, свои дела… Ты же не из тех, кто спасает утопающих.

Владимир чуть усмехнулся, но в этой усмешке не было веселья.

— Ты права, я не спасатель, — спокойно ответил он. — Но мне с тобой интересно. Ты не строишь иллюзий. Не смотришь на меня как на героя или как на чудовище. Ты видишь меня таким, какой я есть. А это сейчас редкость.

Он опустился на диван, но сел не развалившись, а так, словно даже здесь, в чужой квартире, должен был держать осанку. Провёл ладонью по лицу, будто сбрасывая усталость.

— К тому же, — добавил он чуть тише, — мне надоели семейные разборки. Жена каждый день устраивает сцены: то про деньги, то про то, что я не бываю дома, то про то, что «раньше всё было по другому». Короче я устал.

Светлана слушала, и в груди у неё что то сжималось — не от восторга, а от странного, горького понимания. Это не было признанием в любви. Это было предложение сделки, но с примесью усталости и правды, которую редко кто озвучивает.

— То есть ты хочешь, чтобы я просто… была рядом? — переспросила она, всё ещё не веря. — Чтобы дома было тихо, чтобы никто не кричал, не обвинял?
Владимир кивнул.

— Да. Чтобы было спокойно. И чтобы ты не пропадала на этих своих «встречах», не стояла под дождём у «Эры». У тебя будет крыша над головой, нормальная еда, деньги. А взамен… мне просто нужно, чтобы рядом был кто то, кто не будет меня судить. Кто не будет требовать невозможного.

Она посмотрела на него — на его усталое лицо, на руки, привыкшие держать власть и деньги, на глаза, в которых сейчас не было ни жёсткости, ни расчёта, а только эта самая усталость. И вдруг поняла: возможно, это не спасение, не чудо, не счастливый билет. Но это шанс перестать выживать и начать просто жить. Хоть и не так, как мечталось в юности.

— Ладно, — выдохнула она, сама удивляясь, как легко сорвалось с языка это слово. — Я согласна. Но с одним условием.

Владимир чуть приподнял бровь.

— Слушаю.

— Не пытайся меня переделать. Я не стану другой. Не стану той, кого ты хочешь видеть. Я буду рядом, буду стараться, чтобы тебе было спокойно. Но не проси меня забыть, кто я такая.

Смургин помолчал, потом медленно кивнул.

— Договорились, — сказал он, и в его голосе прозвучало уважение — впервые за всё время их знакомства. — Завтра пришлю человека помочь с вещами. А сегодня… если не против, я посижу тут ещё немного. Просто послушаю, как в нормальной квартире тикают часы, а не как жена кричит про светлое будущее, которого уже никто не ждёт.

Светлана слабо улыбнулась, встала и пошла на кухню. Холодильник, как всегда, недовольно гудел, будто ворчал на весь мир. Она поставила чайник, прислушиваясь к этому привычному звуку. Он был единственным, что оставалось прежним.

За окном по прежнему лил дождь, город казался серым и безнадёжным. Но здесь, в этой маленькой, тесной, но такой старательно «мажористой» квартире, на мгновение стало чуть теплее.

«Может, это и не спасение, — подумала она, глядя, как закипает чайник, а пар рисует на стекле причудливые узоры. — Но хотя бы не улица. И хотя бы не одна».