Як-3 - истребитель истребителей Глава третья

Война. Программа боевого применения.

    В первой учебной эскадрилье капитана Самойлова нагрузка на курсантов росла с каждым днем, но строптивый «ишачок» для многих из них продолжал откровенно капризничать. Инструкторы, изнуренные бесконечными вылетами под палящим июньским солнцем, порой теряли терпение.
     Успех Мити воодушевил друзей, но первый самостоятельный вылет на И-16 по-прежнему оставался для Оноприенко и Степанова огромной, почти непреодолимой стеной. Видя, как Саня после очередного жесткого разноса в сердцах швыряет пилотку о сухую кубанскую землю, а Володя по ночам сидит на нарах, обхватив голову руками и путаясь в собственных расчетах, Митя понял: надо брать дело в свои руки. Каждый вечер, когда над лагерем Бароновский сгущались прохладные степные сумерки и объявлялся личный час, он уводил друзей на дальнюю окраину капониров. Там, у самой лесополосы, стоял списанный, со снятым двигателем учебный И-16, который курсанты ласково прозвали «сухопутом» и использовали для наземных тренировок.
     - Так, казак, садись в кабину, - строго, подражая тону Татьяны Резцовой, командовал Митя,
     - Забудь про шашку и про коня. Сейчас мы будем лечить твоего «козла» на посадке.
     Саня послушно втискивался в тесную кабину-капсулу. Митя вставал на плоскость крыла, наклонялся внутрь и заставлял друга закрыть глаза.
     - Закрыл? А теперь представь: ты идешь на глиссаде. Скорость сто сорок, земля бешено несется навстречу. У тебя в подсознании сидит кавалерийский наскок - рвануть штурвал на себя, чтобы осадить машину. От этого твой «ишачок» взмывает вверх, теряет скорость и с размаху бьется колесами о полосу. А ты делай плавно. Ручка — это смычок скрипки, а не поводья. Миллиметр за миллиметром. Чувствуй, хоть задницей, как воздух держит крыло. Ну-ка, покажи движение.
Саня, зажмурившись от напряжения, медленно смещал рукоятку управления. Митя аккуратно перехватывал его запястье, корректируя усилие,
     - Вот, вот так. Слышишь, как мягко? Запомни это мышечное чувство. Посадку делает не сила, а ювелирная точность.
     Потом в чашку сиденья «сухопута» садился сосредоточенный Володя. У ленинградца была другая беда: от дикой скорости и рева мотора у него наступал ступор, и он катастрофически медленно крутил «мясорубку» уборки шасси.
     - Вова, твоя теоретическая физика тебе же и мешает, - мягко говорил Митя, пока Степанов судорожно пытался сосчитать обороты рукоятки,
     - Ты в уме высчитываешь сопротивление воздуха. Брось! Левой рукой держишь ручку намертво, зубами вгрызайся в заданный курс. А правой - работай как поршень на заводе. Не думай об оборотах, думай о ритме. Раз-два, раз-два! Погнали!
     И Митя засекал время по карманным часам «Кировские», подаренным мамой в честь окончания аэроклуба, напряженно вглядываясь в крошечный диск секундной стрелки. Володя крутил тугую лебедку, стирая пальцы о металл, задыхался, но под мерный, подбадривающий шепот друга: «Ритм, Вова, держи ритм, еще десять оборотов, до замков!» - постепенно ловил нужный темп. С каждым вечером бег тонкой стрелки словно замедлялся: тридцать секунд на полный подъем колес, двадцать, пятнадцать...
     Эти тайные ночные бдения у капониров не остались незамеченными. Поздним вечером 19 июня комэск Самойлов и начальник учебной части школы майор Чернов возвращались из штаба. Проходя мимо стоянки списанной техники, они услышали негромкие голоса. Чернов нахмурился, и хотел было строго приструнить полуночников, нарушающих лагерный режим, но Самойлов вовремя придержал его за рукав,
     - Подождите, товарищ майор, послушайте. В густеющих сумерках отчетливо раздавался хрипловатый, но удивительно спокойный и уверенный голос курсанта Петросяна.
     - Саня, когда Самойлов тебе кричит: «Газ убирай!», ты не дергай сектор, - доносился хрипловатый голос Мити из темноты.
     - На И-16 при резком сбросе оборотов нос сразу тяжелеет, машина мгновенно проваливается вниз. Ты сдвигай левой рукой рычаг газа плавно, на полсантиметра на себя. Понимаешь? Обе твои руки должны работать как чаши весов - левая мягко идет назад, а правая одновременно подтягивает ручку управления чуть-чуть на себя. Попробуй еще раз.
     Майор Чернов, опытный кадровый летчик, внимательно вглядывался в серые очертания списанного корпуса самолета. Из его тесной кабины восемнадцатилетний парень буквально на пальцах объяснял товарищу сложнейшие нюансы балансировки скоростного истребителя в полете.
     - Это кто там у нас такой академик? — тихо спросил Чернов.
     - Петросян Дмитрий, - шепотом ответил Самойлов, и в его голосе прозвучала скрытая, искренняя гордость,
     - Лучший мой курсант. Сам вылетал программу самостоятельно и досрочно, а теперь, видать, своих палаточных друзей подтягивает.
     - И как успехи у друзей? - заинтересовался майор.
     - Знаете, удивительное дело. Ленинградец Степанов сегодня уборку шасси уложил в жесткий норматив с первого раза. А казак Оноприенко начисто перестал «козлить», три посадки подряд — чистые, строго на три точки. Я еще думал, с чего бы вдруг такой прогресс? А оно вон как... Петросян у них за внештатного инструктора работает. Причем объясняет так, что у меня самого не хватило бы терпения на подобные подробности. И послушайте, как доходчиво, спокойно, на их языке.
     Майор Чернов ничего не ответил. Он лишь задумчиво потер подбородок и размашисто сделал какую-то короткую пометку в своей карманной книжке.
     Результат Митиных ночных трудов грянул 21 июня. В этот день и Степанов, и Оноприенко успешно, без единого замечания сдали проверочные зачеты и совершили свои первые самостоятельные вылеты на боевых, одноместных И-16. Когда счастливый, сияющий Саня чуть не задушил Митю в медвежьих объятиях, а Володя, смущенно улыбаясь, протянул руку для крепкого рукопожатия, к их сразу притихшей троице подошел комэск Самойлов.
     - Ну что, летчики-истребители, поздравляю, - Самойлов обвел парней строгим взглядом, а затем посмотрел прямо на Митю,
     - А тебя, Петросян, вызывает начальник школы полковник Ларов. Живо. Форма одежды — чистая повседневная, приведи себя в надлежащий порядок, - и капитан ободряюще улыбнулся.
     У Мити внутри неприятно, болезненно похолодело. Он не знал ни одного случая, когда кого-либо из курсантов первого курса вызывали на ковер к самому полковнику.
     - Что я сделал не так? - недоумевающе застучало в висках, - Неужели за ночные нарушения режима на «сухопуте»? Накажут?
     В кабинете начальника Армавирской военной авиационной школы пилотов было прохладно. За большим столом сидел сам полковник Лавров, а рядом, у залитого закатным солнцем окна, молча стоял начальник учебной части майор Чернов. Митя четко зашел, приложил руку к пилотке и громко отчеканил,
     - Товарищ полковник, курсант Петросян по вашему приказанию прибыл!
     Лавров окинул парня долгим, изучающим взглядом. Он взял со стола плотную папку его личного дела - того самого, на котором почти два месяца назад строгий майор еще в Кропоткинском военкомате размашисто написал: «Годен без ограничений…
     - Садись, Петросян, - неожиданно мягко произнес полковник,
     - Знаю, что летаешь ты отлично. Капитан Самойлов докладывает - технику чувствуешь великолепно. Но вот майор Чернов мне тут другую, куда более интересную вещь изложил. Оказывается, ты у нас не просто пилот, Дмитрий? Ты еще и педагог прирожденный? Дружков своих, Оноприенко и Степанова, сам на крыло поставил?
     Митя с трудом сглотнул ком в горле, всё еще не понимая, куда клонит строгое начальник школы.
     - Товарищ полковник, мы просто… - на секунду он запнулся, - товарищескую взаимовыручку проявляли. Парни они талантливые, им просто подсказать надо было рабочим языком.
     - «Рабочим языком», говоришь… - полковник усмехнулся и понимающе переглянулся с Черновым,
     - Это хорошо. Это очень хорошо, Дмитрий. Уметь летать самому - это полдела. А вот уметь хладнокровно, понятно и без мата научить летать другого - это редчайший дар. У нас такие люди в школе - на вес золота. Ладно, свободен, иди в расположение эскадрильи. Учись дальше.
     Митя вышел из штабного здания с огромным облегчением. Он еще не знал, что этот короткий вечерний разговор и размашистая пометка майора Чернова в личном деле через несколько месяцев сыграют непредвиденную роль в его судьбе.
     До конца мирной жизни оставались считаные часы. Солнце над Армавиром стремительно уходило за горизонт, окрашивая бескрайнее кубанское небо в тревожный, огненно-красный цвет.

     Наступивший воскресный день, двадцать второе июня, начинался обычно. Ничто не предвещало беды. Однако сразу после завтрака все плановые мероприятия были внезапно отменены, и по лагерю Бароновский разнесся  приказ: «Общее построение школы на тринадцать ноль-ноль!».
     В назначенное время четыре учебные эскадрильи - около четырехсот курсантов - замерли в плотном строю, невзирая на кубанскую жару. В раскаленном полуденном воздухе незримо, но осязаемо витала тревога.
     - Товарищи курсанты! - голос начальника школы Лаврова на секунду дрогнул, но тут же набрал прежнюю стальную, командирскую силу,
     - Сегодня в четыре часа утра, без объявления войны, германские войска вероломно атаковали границы нашей Родины. Только что по радио передали официальное сообщение заместителя Председателя Совета народных комиссаров товарища Молотова. С раннего утра Киев, Минск, Севастополь и другие наши города подверглись варварской бомбардировке. Наша страна вступила в смертельную войну с фашистской Германией.
     По строю пронесся тихий, словно единый вздох возмущения и суровой, мужской решимости. Война. То, к чему все они долго готовились в аэроклубах и в этих стенах, обрушилось на них прямо сейчас, в это душное кубанское лето.
     - Панике не поддаваться! — жестко, как отрезал полковник, - Наша задача прежняя - готовиться к защите родного неба. Школа переходит на полевое положение по штатам военного времени и экстренную, ускоренную программу обучения. С сегодняшнего дня никаких вольностей в графике полетов. Учебная программа сокращается втрое. Фронту нужны сотни пилотов-истребителей, и мы обязаны дать их Родине как можно быстрее. Прямо сейчас командирам эскадрилий приступить к рассредоточению и маскировке материальной части по капонирам. Разойдись! Выполнять!
     Команда Лаврова еще звенела в ушах, когда аэродром в один миг превратился в растревоженный, гудящий муравейник. Жара давила немилосердно, но никто больше не обращал на нее внимания. Курсанты, навалившись всем телом, вручную выкатывали тяжелые «ишачки» со взлетной полосы, заталкивая их глубоко в земляные капониры или пряча под густую сень приаэродромной лесополосы. В воздухе густо пахло липким соком срезанных веток, пылью и раскаленным под солнцем железом.
     Саня Оноприенко, яростно орудуя топором, с плеча рубил раскидистые ветки кубанских тополей и карагача. С его лба крупными каплями катился пот, мгновенно смешиваясь с серой аэродромной пылью.
     - Эх, Митька! - зло, сплевывая на землю, бросил казак, передавая Петросяну очередную охапку пахучей зелени,
     - Разобьют ведь гадов за пару недель! Без нас разобьют. Сейчас не ветки к брезенту вязать надо, а патроны в ленты набивать и на фронт лететь. А мы тут в тылу кусты стрижем!
     - Не мели чепухи, Саня, - резко осадил его Володя Степанов, методично натягивая тяжелую маскировочную сеть на плоскости «ноль-пятого»,
     - Еще скажи, шапками их закидаем.
     Ленинградец был бледен, но его пальцы действовали аккуратно и четко. Он внимательно следил, чтобы листва полностью закрывала фюзеляж, и ни один кусок дюралевого капота или плексигласа на козырьке кабины не бликовал под палящим солнцем.
     - Володя прав. Если Люфтваффе накроет школу, воевать нам будет просто не на чем, - поддержал друга Митя, упрямо завязывая узлы на масксетях, хотя пальцы уже горели от жесткой бечевы,
     - Физика процесса простая: маскировка сейчас - это наше выживание.
     В его голове набатом стучали тревожные мысли: «Как там мама в Кропоткине? А брат Оганес? Его пехотное училище теперь тоже наверняка на ускоренном выпуске... А Татьяна Николаевна? Она ведь точно на фронт рапорт подала! Ни на одно мое письмо из Кропоткина так и не ответила... А мой завод на какую военную продукцию теперь переходить будет?».
     К вечеру первый шок от страшной вести прошел. Аэродром Бароновский превратился в ощетинившуюся военную крепость. Все учебные «утушки» и боевые И-16 были надежно укрыты. У пулеметных зенитных точек на окраинах взлетного поля замерли в ожидании дежурные расчеты.
     Митя сидел на выжженной траве у капонира своего истребителя, бережно протирая ветошью козырек кабины. Мирная учеба ушла в прошлое. Сжимая кулаки, парень смотрел на чистое, но теперь такое опасное небо и был готов драться.
     Вчерашний огненный закат над Армавиром не был просто красивым — он оказался пророческим. Мир закончился. Начиналась изнурительная, грязная и смертельно опасная работа войны.

     Двадцать шестое июля 1941 года — этот день навсегда врезался в память курсантов. На месяц раньше довоенного срока в Армавирской авиашколе был объявлен экстренный выпуск летчиков-истребителей из числа тех, кто поступил на учебу в конце прошлого года. Полковой плац лагеря Бароновский замер в торжественном и суровом строю. Двести двадцать семь выпускников стояли в новеньких, еще пахнущих армейским складом гимнастерках. Вместо привычных черных курсантских на их воротниках теперь горели чистые голубые петлицы с золотистыми авиационными пропеллерами и двумя ярко-красными эмалевыми квадратами — кубарями. Школа провожала лейтенантов первого военного выпуска. Молодые командиры ждали предписаний в действующую армию, рвались в бой и были готовы до последнего вздоха защищать Родину.
     Петросян, Степанов, Оноприенко и остальные курсанты младшего набора с нескрываемой, доброй завистью смотрели на подтянутых, гордых офицеров. Под грохот полкового духового оркестра те слитным строем, чеканя шаг по запыленному плацу, прошли парадным маршем перед всей авиашколой.

     Август и начало осени сорок первого года слились для троих друзей в один нескончаемый, серый от усталости конвейер. Вся былая романтика полетов испарилась окончательно. Курсанты летали на износ: подъем объявляли в пять утра, когда над кубанской степью еще стлался сырой, уже по-осеннему холодный туман, а отбой звучал в полночь, после обязательной чистки оружия и изнурительных политзанятий. Школьной столовой они теперь почти не видели. Закопченные котелки с кашей привозили прямо на стартовую линейку в кузове полуторки. Будущие летчики ели наспех, сидя прямо на крыльях истребителей, пахнущих бензином и раскаленным авиационным маслом. Их замшевые полетные перчатки от частого использования навсегда пропитались густой ружейной смазкой.
     Технические службы школы и авиамеханики работали круглыми сутками, обеспечивая непрерывную подготовку машин к полетам по программе боевого применения.
     Курсантов натаскивали на самое главное: слетанность в плотной паре «ведущий - ведомый» для группового боя, резкое оборонительное маневрирование под огнем противника с глубокими виражами и боевыми разворотами, а также штурмовку наземных целей с пикирования. На приаэродромном полигоне они расстреливали из крыльевых пулеметов макеты вражеских танков и пехоты. Учили их и смертельно опасному трюку — намеренному вводу И-16 в крутой штопор как оборонительному маневру, позволяющему мгновенно уйти из-под удара зашедшего в хвост «Мессершмитта».
     При этом общий налет на боевом истребителе перед выпуском был сокращен вдвое. Командование считало, что к остальным тактическим навыкам пилоты должны будут окончательно прийти уже непосредственно во фронтовом полку, в суровых условиях реальных боевых действий.
     Дмитрий Петросян в этой бешеной пилотажной и огневой гонке неизменно шел первым. Его крепкие руки теперь действовали на чистых, доведенных до автоматизма рефлексах. На воздушных стрельбах он с первого захода срезал пулеметными очередями буксируемые конусы-мишени, а при штурмовке на полигоне точно пробивал самый центр фанерных щитов, поднимая фонтаны сухой кубанской земли. В паре с Володей Степановым они держались в небе так плотно, что плоскости их истребителей, казалось, шли в полуметре друг от друга, сливаясь в единый грозный силуэт
     Полковник Лавров, наблюдая с вышки командно-диспетчерского пункта (КДП) за филигранной работой Петросяна в воздухе, лишь удовлетворенно кивал. А майор Чернов аккуратно вкладывал в личное дело Мити всё новые и новые полетные листы с неизменными оценками «отлично».
     Восемнадцатилетний курсант Петросян стремительно становился лучшим пилотом выпуска и в жестких условиях военного времени продолжал оставаться негласным спасителем для всей своей эскадрильи. Проводить прежние ночные тренировки на «сухопутном» тренажере теперь строго запрещалось уставом - лагерь соблюдал режим тотальной светомаскировки, и Бароновский с наступлением темноты погружался в глухую черноту. Но Митя все равно находил выход. По вечерам, прячась в густой тени капониров, он буквально на пальцах, вслепую помогал отстающим курсантам отрабатывать координацию движений, терпеливо разбирал типичные ошибки и объяснял, как их устранить.
     Это произошло в конце сентября сорок первого года. Петросян в паре со Степановым возвращался с очередного полетного задания. Володя, казалось, уверенно держался на своем «ишачке» чуть сбоку и сзади, и Митя уже собирался скомандовать заход на посадку.
     Внезапно сверху, со стороны слепящего полуденного солнца, на них хищной тенью обрушился незнакомый истребитель. Лишь в следующее мгновение, разглядев ярко-красную бортовую цифру «01», Митя обомлел: комэск! Капитан Самойлов решил устроить лучшим курсантам внезапную проверку на излом. Нападение со стороны солнца было излюбленным приемом фронтовых летчиков - защищаться от него вслепую практически невозможно. Петросян энергично, резко покачал крыльями и заложил глубокий вираж в сторону угрозы, что на языке немых авиационных сигналов означало: «Внимание, опасность! Враг сверху!». Ведомый Степанов должен был повторить маневр ведущего без секунды промедления, защищая хвост его истребителя. Но ленинградец на долю мгновения замешкался, нарушив железный закон парного полета. И комэск, лихо заложив бритвенный вираж, с легкостью отсек растерявшегося ведомого от Петросяна: Степанов понял, что условно он уже сбит.
     А Самойлов намертво сел в хвост Митиной «пятерке». На такой дистанции в реальном бою всё было бы кончено в один миг: враг расстрелял бы перкалевые плоскости машины в упор, превратив фюзеляж в дуршлаг. Дмитрий отчетливо, с ледяной ясностью понимал - он тоже, как и Володя, сбит. Но учебный бой продолжался, и парень бешено цеплялся за этот призрачный шанс, превращая поединок в жест отчаянной ярости. Испанский ветеран шел сзади, словно привязанный к нему невидимым стальным тросом. Митя пытался рвать истребитель вверх, резко бросал его переворотом вниз и уходил в крутое пике - комэск не отставал ни на метр. От бешеного темпа схватки и чудовищных перегрузок во рту у Мити появился металлический привкус крови, а на глаза начала наползать душная, серая пелена. Шея налилась свинцом, полетный комбинезон насквозь пропитался липким потом.
     Опытнейший боевой летчик наглядно показывал восемнадцатилетнему парню разницу между учебными полетами и безжалостной, кровавой фронтовой бойней.
     - Не оторваться, - лихорадочно стучало в висках у Мити, - Машиной Самойлов владеет в совершенстве, как собственными руками. Нужен трюк. Что-то запредельное, чего он от пацана точно не ждет!
     И тут Петросян вспомнил ночные беседы с Саней у лесополосы и те капризные повадки истребителя, которые они до косточек разбирали. Он плавно потянул ручку управления на себя, заставляя «ишачка» закладывать крутой разворот влево. Скорость быстро падала. Самойлов, мгновенно просчитав маневр, пошел следом. И в тот самый миг, когда капот командирской машины уже заносился для условного удара, Митя левой рукой резко, до упора рванул рычаг газа назад. Мощный мотор мгновенно притих. Без тяги винта тяжелый нос И-16 должен был резко клюнуть вниз, отправляя истребитель в неуправляемое падение. Но Митя перехитрил физику: в ту же секунду правой рукой он ювелирно, всего на полсантиметра, дотянул штурвал на себя. Самолет буквально нажал на тормоз в воздухе и замер, балансируя на грани смертельного штопора. Перкалевые крылья мелко задрожали от страшного напряжения. Капитан Самойлов, шедший сзади на огромной скорости, просто не успел среагировать. Его «ноль первый» со свистом пролетел вперед над самой головой Мити. Рокировка заняла долю секунды. Петросян тут же дал полный газ, мотор снова яростно взревел, и парень легким движением вогнал свою «пятерку» строго в хвост командиру . Теперь уже Митя держал комэска на мушке и хладнокровно нажал пустые боевые гашетки пулеметов.
     Истребители летели на опасно близкой дистанции: впереди шел командир эскадрильи, в пяти метрах за ним — «ноль пятый», а следом пристраивался Степанов. В открытых кабинах пилоты отчетливо видели затылки друг друга. Ведущий группы Самойлов поднял левую руку на уровень лобового козырька, привлекая взгляд Мити, описал кистью круговые движения над головой, имитируя сбор по кругу, а затем решительно показал ладонью на сто восемьдесят градусов назад. Митя понял сигнал: «Конец задания — разворот домой». Он тут же продублировал приказ покачиванием крыльев для отставшего Степанова.
     Заходя на посадку, Митя окончательно осознал: настоящий боевой летчик-инструктор своей внезапной атакой преподал им, мальчишкам, жестокий, но спасительный урок. На войне побеждает тот, кто первым заметил врага и не растерялся, а не тот, кто умеет крутить в облаках цирковые фокусы.
     Когда «ноль-пятый» мягко притерся к утоптанной траве аэродрома и отрулил на стоянку, Петросян еще долго не мог разжать пальцы, прикипевшие к ручке управления. Его комбинезон, особенно на спине, был насквозь мокрым от пота. Капитан Самойлов подошел к машине, когда усталый курсант уже откинул боковую створку, но всё еще продолжал сидеть на своем месте. Командир медленно снял полетные очки, и Митя увидел, что лицо ветерана покрыто точно такой же испариной, а дыхание еще не выровнялось после бешеной круговерти виражей.
     - Чисто срезал, Петросян... Поймал-таки ветерана за хвост, - негромко, без тени злости произнес Самойлов,
     - Ручку на себя докрестил, когда газ убирал?
     - Так точно, товарищ капитан. Чтобы нос не клюнул, - тихо ответил Митя.
     Самойлов уважительно покачал головой и размашисто хлопнул ладонью по ровному борту кабины.
     - Ну что ж, давай на разбор полета.
     Вся эскадрилья уже строилась у деревянного здания КДП. Капитан Самойлов подошел к строю не спеша. Взгляд комэска мгновенно стал тяжелым, суровым, по-фронтовому холодным - без малейшего намека на недавнюю мимолетную усмешку.
Ну что, соколы, - негромко, но отчетливо начал комэск,
     - Вот мой разбор без прикрас. Курсант Степанов!
     Володя сделал шаг вперед, бледный как полотно.
     - В настоящем бою, Степанов, ты уже догорал бы в кубанской степи, - хлестко, как ударом бича, припечатал капитан,
     - Ведущий дал тебе четкий сигнал: «Внимание, опасность! Враг сверху!». Ты понял этот приказ? Тогда почему замешкался? Обязан был мгновенно повторить маневр Петросяна. На фронте секунда задержки - ваша путевка на тот свет. В результате ты позволил мне отсечь себя и оставить ведущего одного. Я навязал Петросяну одиночный бой с заведомо трагическим для него концом. Запомните все: одиночка на войне не живет! В пару вы встаете не для красоты, а чтобы дышать в один такт. Впитай всё, что я сказал, Степанов. Встать в строй!
     Володя, судорожно сглотнув, отступил назад. Самойлов перевел тяжелый взгляд на Митю.
     - Теперь ты, «академик» Петросян. Шаг вперед. Митя четко выполнил команду, замерев перед командиром,
     - Фокус с газом и ручкой на себя на вираже - это красиво, Петросян. Физику машины чувствуешь шестым чувством, скрывать не буду. Перекрутил меня ювелирно. Но! - Самойлов подошел к Мите вплотную, глядя ему прямо в глаза,
     - Если бы это был не учебный поединок, а фронтовая схватка с немцами, ты бы погиб точно так же, как и твой ведомый Степанов. Знаешь почему?
     - Никак нет, товарищ капитан, - тихо, но твердо ответил Митя.
     - Да потому, что истребители Люфтваффе парами летают! - рявкнул Самойлов так, что все девяносто курсантов в строю невольно вздрогнули,
     - Пока ты крутил свой цирковой трюк, гасил скорость и зависал в полуштопоре, ведомый как бы моего «Мессершмитта», шедший чуть сзади и выше, просто расстрелял бы тебя как неподвижную мишень! Ты - потерял скорость, Петросян! Лишил самолет маневра! На фронте такой фокус прошел бы как один из ста, и то - от полного отчаяния. Летчик-истребитель должен побеждать головой и зорким глазом, замечать врага до того, как тот сядет на хвост, а не надеяться на каскадерские выкрутасы, когда его уже прижали! - Петросян удрученно молчал. Все курсанты на плацу замерли, боясь пошевелиться ,
     - Встать в строй, Петросян!
     Капитан Самойлов перевел дух, его суровое лицо немного разгладилось. Он повернулся к стоявшему рядом майору Чернову и тихо, почти шёпотом, добавил,
     - А ведь он меня перекрутил, товарищ майор. На чистом чувстве машины. Характер у парня железный. Другой бы на его месте газ сбросил и сдался, а этот до последнего сантиметра воздух грыз. Загнал «ишачка» в такую фигуру, из которой по учебнику только в землю входят. У парня не просто реакция, у него голова профессора работает на рефлексах дикого зверя. Оценка ему за пилотажную зону - «отлично».
     Майор Чернов молча кивнул, и его карандаш вновь скользнул по страницам неизменной записной книжки. Начальник учебной части понял: этот уникальный курсант уже впитал особую, кровную значимость группового боя, сыгранности ведущего и ведомого.
     Митя вернулся в шеренгу. Сердце стучало как сумасшедшее. Жесткий, безжалостный разбор Самойлова мгновенно выветрил из его головы последние остатки мальчишеской спеси. Война оказалась не красивым кино, а сухой, беспощадной математикой коллективного выживания, где за малейшую ошибку товарища платят кровью. Он отчетливо осознал: на фронте личное мастерство не значит ничего, если ты не умеешь драться в команде.
     Этот урок комэска заставил Митю полностью пересмотреть свое отношение к небу. Весь октябрь сорок первого года, пока затяжные холодные дожди превращали полосу Бароновского в липкое, тяжелое месиво, он упорно дорабатывал нюансы парного слётывания. Вместе с Володей Степановым они в небе и над тетрадными листами моделировали тактику взаимного прикрытия и атаки. Митя больше не искал запредельных одиночных виражей. Теперь на учебных стрельбах их пара работала как единый, безупречно отлаженный механизм. И Петросян шел в атаку, твердо зная: его хвост надежно прикрыт Степановым. Ленинградец перестал цепенеть от скорости - он научился читать небо на секунды вперед.
     А горячий казак Саня Оноприенко, летая ведомым у самого Самойлова, наконец-то перестал бездумно рвать ручку управления и полностью освоил строгую, железную дисциплину строя.
     Итоговый экзамен по боевому применению эскадрилья сдавала в последний день октября 1941 года под пронзительным, ледяным осенним ветром, но на удивление в солнечную погоду. Пары Петросян - Степанов и Самойлов - Оноприенко сошлись в учебной атаке на встречных курсах. На этот раз Митя не позволил комэску застать себя врасплох со стороны солнца. Он  вовремя разгадал маневр командира, а Володя четко отсек его ведомого Саню. Грамотно используя предельную скорость и высоту, они намертво зажали «ноль-первый» в тиски классической парной атаки.
     На земле капитан Васильев и присоединившийся к нему майор Чернов долго и молча курили у крыла истребителя, разглядывая повзрослевших, серьезных друзей, замерших перед ними.
     - Ну что, товарищ майор, - убеждённо произнес Самойлов, выпуская струйку дыма,
     - Эти трое тактику боя всосали с кровью, а Петросян больше не каскадер. Он теперь готовый фронтовой ведущий, понимает воздушную схватку как командир - хоть завтра в самое пекло.
     Чернов, сделав глубокую затяжку, лишь согласно кивнул. Личное дело Петросяна уже лежало на столе начальника школы полковника Лаврова, и на нем стояла окончательная, не подлежащая обсуждению резолюция.
     В связи с проводимой в ноябре сорок первого года тотальной мобилизацией всех людских, промышленных и фронтовых ресурсов страны, до отправления на передовую двух боевых авиационных полков, сформированных из летно-технического состава и инструкторов Армавирской военной школы пилотов, оставалось всего две недели.

Продолжение следует