На пути к вечной детскости Бога

       Эпиграф:

    «Да, мир растет в знании, в технике, в умении, как мы говорим, управлять силами природы;
      и все это будет ни к чему, все это ни на йоту не улучшит жизни на земле, пока каждый из нас
      не приимет в самое сердце того, что один великий поэт (П. Клодель) назвал
      «вечной детскостью Бога»  (Протоиерей Александр Шмеман)


                Введение

Господь в Евангелии приводит ребёнка в пример взрослым: «Иисус, призвав дитя, поставил его посреди них и сказал: истинно говорю вам, если не обратитесь и не будете как дети, не войдете в Царство Небесное» (Мф. 18, 3)*.

Главными вехами на пути к этому детскому идеалу в мировой литературе стали три книги «Дон Кихот» (1605,1615), «Идиот» (1869) и «Маленький Принц» (1943).

Герои этих книг  Дон Кихот Ламанчский,  князь Лев Мышкин и  Маленький Принц  таинственно являют нам путь к «вечной детскости Бога», о которой писал Поль Клодель.

Пожилого странствующего рыцаря,  мужчину в расцвете лет  и мальчика,  объединяет то, что они по-детски искренни, чисты, добры и в этой своей доброте являются Светом для других. К тому же они странники в этом мире.

Все трое являются самым ярким воплощением детской непосредственности, искренности и  чистоты, без которых нельзя войти в Царство Небесное, и все трое как странники интуитивно находятся на пути туда, может быть даже и не подозревая об этом.**

В этих книгах нам открывается детское сердце, спасающее человечество от сомнения,  недоверия и скептицизма, и зовущее его по-рыцарски самоотверженно служить  идеалу добра, как Дон Кихот, носить в своей детской душе Христа как князь Мышкин и дарить своё сердце другим как Маленький Принц.

Этих героев породили три великие эпохи человечества: Ренессанс, золотой век русской литературы и двадцатый век.

---------
* Это одна из важнейших божествнных заповедей. Три этих произведения раскрывают глубокий смысл этой заповеди Христа и показывают отношение к ней человечества во всех ньюансах.

** Наконец, все трое романтичные натуры и поэты в глубине души. 


                I. Дон Кихот

                1. Детское сердце Дон Кихота

Первый из этих героев Дон Кихот. С него начинается этот путь к детскому идеалу. Как истинный ребёнок «он храбрее всех рыцарей на белом свете и несчастнее всех влюбленных...В нем нет и тени злобы» (Набоков). Он доверчив как малое дитя и имеет несокрушимую детскую веру в рыцарские идеалы. Само его решение стать странствующим рыцарем и  осуществление этого замысла похоже на восторженную детскую игру в рыцарей, в которой для ребёнка всё «взаправду», и всё возможно. 

«Мы <странствующие рыцари> — слуги Господа на земле, мы — руки, коими Он творит Свое правосудие», твёрдо уверен идальго. С детской наивностью он видит свою миссию в том, чтобы странствуя мечом и копьём «покровительствовать и помогать несчастным, живущим в этом мире», и «вызволять и выручать обездоленных, отошедших в мир иной», Он твёрдо уверен в том, что «родился в наш железный век, дабы воскресить золотой». И чтобы своими подвигами прославить самую прекрасную в мире даму Дульсинею Тобосскую. Эта благородная цель ведёт его детское сердце за собой. И несмотря набесконечные ошибки во всех его действиях сквозит ребяческое благородство. 

Он свято верит в свои романтичные фантазии.  Он видит в мельницах великанов, как дитя видит в обычной палочке лошадку. «Мало того, сей странствующий рыцарь вполне убежден, что все неправды, все злоупотребления совершают не люди, — а все какие-то волшебники и волшебницы. О высокое, благородное безумие! Из какой глубокой веры в честность человечества ты проистекаешь!» -  добавляет Ф.М. Достоевский в статье  «Голос за петербургского Дон-Кихота...»(1862). 

А И.С. Тургенев в статье «Гамлет и Дон Кихот» (1862) задаётся вопросом: «…Что выражает собой Дон Кихот?» И даёт на него такой ответ: «Веру, прежде всего; веру в нечто вечное, незыблемое, в истину»  Веру в свой прекрасный Идеал: «Дон Кихот» весь проникнут преданностью идеалу, для которого он готов подвергаться всем возможным лишениям, жертвовать жизнью» (И.С. Тургенев).

В силу этого  и сам он становится идеалом. «Ведь дон-Кихот (Сервантеса, прибавим), — это идеал честности, неподкупности и неустрашимости», добавляет  Ф.М. Достоевский к сказанному Тургеневым в своей статье.


                2. "Последнее и величайшее слово человеческой мысли" (Ф.М. Достоевский)

А  в 1876 году, в зените своего творческого гения, создав уже романы «Идиот» и «Бесы», Ф.М. Достоевский пишет о романе «Дон Кихот» в «Дневнике писателя»: «Во всем мире нет глубже и сильнее этого сочинения ... Это пока последнее и величайшее слово человеческой мысли, это самая горькая ирония, которую только мог выразить человек, и если б кончилась земля, и спросили там, где-нибудь, людей: “Что вы, поняли ли вашу жизнь на земле и что можете о ней заключить?” — то человек мог бы молча подать Дон Кихота: “Вот мое заключение о жизни и — можете ли вы за него осудить меня?”. Я не утверждаю, что человек был бы прав, сказав это, но...» (март 1876)

Это " "но..."  потрясает! Ф.М. Достоевский вернётся к этой мысли и продолжит её  в  сентябре 1877 в том же «Дневнике писателя»:

«Эту самую грустную из книг не забудет взять с собой человек на последний суд Божий. Он укажет на сообщенную в ней глубочайшую и роковую тайну человека и человечества. Укажет на то, что величайшая красота человека, величайшая чистота его, целомудрие, простодушие, незлобивость, мужество и, наконец, величайший ум  — все это нередко (увы, так часто даже) обращается в посмеяние человечеством единственно потому, что этим благороднейшим и богатейшим дарам, которыми даже часто бывает награжден человек, недоставало одного только последнего дара — именно: гения, чтобы управить всем богатством этих даров и всем могуществом их, — управить и направить все это могущество на правдивый, а не фантастический и сумасшедший путь деятельности, во благо человечества!»

В чём же заклюлючается этот "гений" без которого "богатейшие дары, которыми даже  бывает награжден человек": "величайшая красота человека, величайшая чистота его, целомудрие, простодушие, незлобивость, мужество и, наконец, величайший ум"  не могут быть направлены "на правдивый, а не фантастический и сумасшедший путь деятельности, во благо человечества"? Спустя три года Достоевский увидит этот гений в смирении и скажет о нём в своей "Пушкинской речи", а потом поместит эту речь тоже в "Дневнике писателя". Как мне кажется, суть её в словах «Смирись, гордый человек...", но не смирением боязливого раба, а смирением ребёнка перед своим Небесным Отцом. Однако мы немного забежали вперёд.


                3. Идеал Христа и Дон Кихота

Несколькими годами ранее начав работу над романом "Идиот" о «положительно прекрасном человеке", Достоевский пишет в письме своей  племяннице С. Ивановой:

«Недели три назад <...> принялся за другой роман  и стал работать день и ночь. Идея романа — моя старинная и любимая, но до того трудная, что я долго не смел браться за нее, а если взялся теперь, то решительно потому, что был в положении чуть не отчаянном. Главная мысль романа — изобразить положительно прекрасного человека. Труднее этого нет ничего на свете, а особенно теперь. Все писатели, не только наши, но все европейские, кто только не брался за изображение положительно прекрасного, — всегда пасовал. Потому что это задача безмерная. Прекрасное есть идеал, а идеал — ни наш, ни цивилизованной Европы — еще далеко не выработался.

На свете есть одно только положительно прекрасное лицо — Христос, так что явление этого безмерно, бесконечно прекрасного лица уж конечно есть бесконечное чудо. (Все Евангелие Иоанна в этом смысле; он все чудо находит в одном воплощении, в одном появлении прекрасного)» (1868).

Здесь мы позволим себе, сделать очень существенную вставку из другого письма завершающую мысль Достоевского о единственно прекрасном идеале: 

 «...Нет ничего прекраснее, глубже, симпатичнее, разумнее, мужественнее и совершеннее Христа, и не только нет, но и с ревнивою любовью говорю себе, что и не может быть. Мало того, если б кто мне доказал, что Христос вне истины, и действительно было бы, что истина вне Христа, то мне лучше бы хотелось оставаться со Христом, нежели с истиной» (Письмо Достоевского к Н.Д. Фонвизиной 1854).

И вновь продолжим читать предыдущее письмо к племяннице, написанное в 1868 году:

«Но я слишком далеко зашел. Упомяну только, что из прекрасных лиц в литературе христианской стоит законченнее всего Дон Кихот. Но он прекрасен единственно потому, что в то же время и смешон. Пиквик Диккенса (бесконечно слабейшая мысль, чем Дон Кихот; но все-таки огромная) тоже смешон и тем только и берет. Является сострадание к осмеянному и не знающему себе цены прекрасному — а, стало быть, является симпатия и в читателе. Это возбуждение сострадания и есть тайна юмора. Жан Вальжан, тоже сильная попытка, — но он возбуждает сострадание по ужасному своему несчастью и несправедливости к нему общества. У меня нет ничего подобного, ничего решительно, и потому боюсь страшно, что будет положительная неудача». 

Многое говорит о том, что  Дон Кихот, в сознании  великого испанского писателя  вдохновлён был образом Христа*. Герой Сервантеса собирается спасти своим героическим служением не много не мало весь "род человеческий", не только живых, но и ушедших в иной мир, что под силу только одному Богу. Дон Кихот по словам его автора «решился тотчас же осуществить свой замысел, ибо он полагал, что всякое промедление с его стороны может пагубно отозваться на человеческом роде: сколько беззаконий предстоит ему устранить, сколько кривды выпрямить, несправедливостей устранить, злоупотреблений искоренить, скольких обездоленных удовлетворить», «ему казалось, что задержаться в пути — значит, лишить человеческий род <...> защиты и покровительства». Он собирается даже «вызволять и выручать обездоленных, отошедших в мир иной».

Как Христа называли  "мужем скорбей" (пророк Исайя)  так и Дон Кихота назвали "Рыцарем Печального образа" после жестоких побоев, которые он испытал.

Рыцарское благородство Дон Кихота (пусть в чём-то и чудаковатое) стало предметом насмешек и издевательств как и божественное благородство Христа, над которым насмехались слуги первосвяшенника во дворе Каиаффы и сами первосвященики, говорившие в насмешку у Креста Господня: "Других спасал, а Себя Самого не может спасти". А римские солдаты, издеваясь над Господом перед казнью, надели на Него багряницу и терновый венец, говоря: "Радуйся, царь Иудейский!"

В Дон Кихоте есть многое от Христа. Это не удивительно. Ведь он христианин. Удивительно другое. То, что в Иисусе Христе, Сыне Божием первосвященники и книжники увидели "дон кихота", странствующего чудака, который хотел спасти всё человечество, а защититить себя "не смог". Это при том, что Он явил столько чудес, исцелений  и воскрешений, которые под силу одному только Богу. О чём это говорит? О том, что истинно духовный прекрасный Идеал в кривом зеркале мира сего представляется нелепым и душевно больным Дон Кихотом. Поэтому в свою очередь и душевная красота Дон Кихота открывается не всем.

Сервантес жил во времена инквизиции, поэтому не мог сделать уподобление Дон Кихота Христу слишком явным, ведь в образе Рыцаря Печального образа много смешного, и это могло бы быть воспринято как пародия на Священное Писание, а не на рыцарские романы и тогда Сервантесу и его книге грозил бы костёр.

Поэтому, чтобы отвести от себя и тень подозрения в дерзком сопостовлении Дон Кихота со Христом, его учением или святыми, последовавшими ему, Сервантес благоразумно пишет в романе, что он «ничего решительно не проповедует и не смешивает божеского с человеческим, какового смешения надлежит остерегаться всякому разумному христианину».

Не проповедуя явно, Сервантес проповедует тайно самими событиями романа, которые имеют свой глубокий символический смысл. В этом отношении образ мальчика Андреаса, которого хозяин истязает ещё больше после того как Дон Кихот заступился за него, является ключевым в романе. На его примере писатель символически показал, что спасительное детское начало в людях, которое по словам Господа должно ввести их в Царство Небесное, презирется взрослыми и страдает в этом мире больше всего от взрослой жестокости, гордости и самодурства. В этом смысле Андреас и Дон Кихот, который в глубине души тоже ребёнок,  друзья по несчастью, ведь на Дон Кихота обрушивается не меньше ударов со стороны "благочестивых" взрослых, как героев романа так и его читателей.

Вот как Сервантес описывает вторую встречу Дон Кихота с  пастушком Андреасом, который  подбежав к Дон Кихоту, обнял его за ноги и заплакал. Он рассказал Рыцарю: «Как только ваша милость скрылась за лесом и мы остались одни, хозяин мой опять привязал меня к дубу и так отхлестал, что я стал похож на святого Варфоломея; при каждом ударе он отпускал такие шуточки насчёт вашей милости, что, не будь мне так больно, я бы, право, смеялся. Наконец он так меня отделал, что и поныне я лежу в больнице, залечивая раны, нанесённые мне этим злодеем». (Святой Варфоломей - один из двенадцати апостолов, с которого разъярённые язычники содрали кожу).

Как видно из этой сцены, детская слезинка, о которой напишет впоследствии Ф.М. Достоевский, впервые пролилась на ноги странствующего рыцаря в романе Сервантеса. 

Так Сервантес скрыл в своём романе за видимым всем смехом над незадачливым "рыцарем" свои невидимые слёзы о том, что человечество отклонилось от христианских идеалов  милосердия и правды и даже превратило в предмет насмешки и издевательств тех, кто с детской искренностью, завещаной самим Христом, пытается свято следовать этим идеалам. Поэтому к Сервантесу как ни к одному другому писателю подходят слова Н.В. Гоголя:
 
«И долго еще определено мне чудной властью идти об руку с моими странными героями, озирать всю громадно-несущуюся жизнь, озирать ее сквозь видный миру смех и незримые, неведомые ему слезы.»

Действительно долго. Уже 400 лет идёт Сервантес  "об руку" с Дон Кихотом и Санчо Пансой, озирая сквозь незримые,  миру слезы "громадно-несущуюся жизнь" четырёх столетий. 

Итак, Сервантес в образе Дон Кихота показал человечеству его внутреннего ребёнка, который видит все несправедливости, происходящие на земле,  и с детской решимостью хочет их исправить. Он не в силах сделать это один при всей своей детской отзывчивости и самоотверженности.  Для этого он слишком слаб. Ему должны помочь  взрослые. Как? Хотя бы устыдившись и отказавшисть от своей жестокости, жадности, самодурства  и гнева. Но взрослые за редким исключением, только насмехаются над ним, стараются побыстрее его спровадить или вылечить его от его детской наивности, полагающей, что добро должно непременно победить зло, а зло непременно исправиться. (Не случайно у идальго до начала его рыцарского служения было прозвище Добрый). В конце концов они добиваются своего, и Дон Кихот возвращается в прежнее своё взрослое состояние  Алонсо Кихана Доброго и умирает в "здравом рассудке". Тем самым писатель показал, что "человеческий род" упускает возможность детскому идеалу исправить себя.

Взрослые читатели тоже со временем переадресовали эту книгу детям, которы безошибочно узнали в Дон Кихоте "своего" и  с восторгом стали подражать ему: «Вот это книга! Сделал деревянный меч и латы, разил окружающее», - вспоминает  В.В. Маяковский о том, какое впечатление на него произвел "Дон Кихот" в детстве.

Но для лучшей части взрослого человечества этот детский  идеал, исполненный рыцарского благородства, на несколько столетий вперёд стал путеводной звездой к духовному совершенству. Одним из таких взрослых был Ф.М. Достоевский.

--------

* Мигель де Унамуно в своей книге «Житие Дон Кихота и Санчо» не только называет Сервантеса «евангелистом Дон Кихота», но  и приводит многочисленные параллели между земной жизнью Иисуса Христа и  "житием" Дон Кихота. Впрочем и без глубокого религиозно-философского взгляда испанского мыслителя на великий роман эти паралели очевидны.   


                II. Князь Мышкин

                1. «"Рыцарь бедный" — тот же Дон-Кихот, но только серьезный»

«Из прекрасных лиц в литературе христианской стоит законченнее всего Дон Кихот», - заключает Ф.М. Достоевский, создавший  свой  собственный  идеал "положительно прекрасного человека", в лице князя Мышкина, который подхватил знамя, выпавшее из рук  сервантовского героя. Не случайно Достоевский даёт ему имя  Лев, ведь Дон Кихот  это «Рыцарь Львов».

Поэтическим альтер эго князя Мышкина становится в романе Достоеского пушкинский "бедный рыцарь". «"Рыцарь бедный" — тот же Дон-Кихот, но только серьезный, а не комический. Я сначала не понимала и смеялась, а теперь люблю «рыцаря бедного», а главное, уважаю его подвиги», - признаётся в романе Аглая, явно намекая на князя. В пушкинском стихотворении об этом рыцаре, которое восторженно читает вслух Аглая, князь Мышкин предстаёт этим возвышенным "безумцем":

     «Жил на свете рыцарь бедный,
     Молчаливый и простой,
     С виду сумрачный и бледный,
     Духом смелый и прямой.
     Он имел одно виденье,
     Непостижное уму, —
     И глубоко впечатленье
     В сердце врезалось ему,
     С той поры, сгорев душою,
     Он на женщин не смотрел, —
     Он до гроба ни с одною
     Молвить слова не хотел.
     Он себе на шею четки
     Вместо шарфа навязал,
     И с лица стальной решетки
     Ни пред кем не подымал.
     Полон чистою любовью,
     Верен сладостной мечте,
     A. M. D. своею кровью
     Начертал он на щите.
     И в пустынях Палестины,
     Между тем как по скалам
     Мчались в битву паладины,
     Именуя громко дам,
     Lumen coeli, sancta Rosa!;
     Восклицал он, дик и рьян,
     И как гром его угроза
     Поражала мусульман.
     Возвратясь в свой замок дальний,
     Жил он, строго заключен,
     Всё безмолвный, всё печальный,
     Как безумец умер он.
    
Припоминая потом всю эту минуту, князь долго в чрезвычайном смущении мучился одним неразрешимым для него вопросом: как можно было соединить такое истинное, прекрасное чувство с такою явною и злобною насмешкой? Что была насмешка, в том он не сомневался; он ясно это понял и имел на то причины: во время чтения Аглая позволила себе переменить буквы A. M. D. в буквы Н. Ф. Б. Что тут была не ошибка и не ослышка с его стороны — в том он сомневаться не мог (впоследствии это было доказано)». У Пушкина:

Верен набожной мечте,
Ave, Mater Dei ("Радуйся, Матерь Божия")
кровью написал он на щите.

 Н. Ф. Б.  это инициалы  Настасьи Филипповны Барашковой, которую полюбил князь, и которому она ответила такой же чистой любовью.
   

                3. Взрослый  ребёнок

Князь Мышкин как и Дон Кихот странник в этом мире, но не потому, что он много путешествует, как его предшественник, а потому что после нескольких лет проведённых в швейцарской  больнице он оказывается в этом незнакомом ему мире взрослых, который во многом чужд его по-детски светлой и ранимой душе.

Как и герой Сервантеса князь Мышкин в сознании Достоевского был вдохновлён  образом Христа и идеалом ребёнка, который Господь поставил в пример своим ученикам. Об этом  говорит то, что Фёдор Михайлович на полях рукописи своего романа три раза написал "князь Христос", (возможно это было и первоначальное название романа). Об этом свидетельствует и обезоруживающая детскость князя.

У Льва Мышкина как и у Дон Кихота детское восприятие мира, он тоже часто ведет себя как ребенок, более того он сам сознаёт это и  признается, что с детьми ему общаться намного проще, чем со взрослыми. С ними он чувствует себя счастливым.

С первых  фраз, в которых даётся оценка этого героя,  князь Мышкин характеризуется как взрослый ребёнок. В разговоре с Рогожиным в поезде, который происходит в самом начале романа, мы слышим такую характеристику князя:  «Князь, неизвестно мне, за что я тебя полюбил» И далее  в ходе разговора: «Ну коли так, – воскликнул Рогожин, – совсем ты, князь, выходишь юродивый, и таких, как ты, Бог любит!» В юродивых детскость едва ли не главное свойство после святости. (К слову, Дон Кихот тоже похож на юродивого. Его доспехи это настоящие вериги.)

Далее после первого знакомства с князем  генерал  Епанчин говорит о нём: «Совершенный ребенок и даже такой жалкий, припадки у него какие-то болезненные» «и притом, он почти как ребенок, впрочем, образованный», и когда в разговор уже вмешались дочери генирала Епанчина (Александра, Аделаида, Аглая), следует окончательное образное  заключение: «и вдобавок дитя совершенное, с ним можно еще в жмурки играть».

Откуда в князе эта детскость, покоряющая буквально всех? Дело в том, что в  Швейцарии князь много общался с детьми: «Там… там были всё дети, и я всё время был там с детьми, с одними детьми. Это были дети той деревни, вся ватага, которая в школе училась. Я не то чтоб учил их; о, нет, там для этого был школьный учитель, Жюль Тибо; я, пожалуй, и учил их, но я больше так был с ними, и все мои четыре года так и прошли. Мне ничего другого не надобно было. Я им всё говорил, ничего от них не утаивал. Их отцы и родственники на меня рассердились все, потому что дети наконец без меня обойтись не могли и всё вокруг меня толпились, а школьный учитель даже стал мне, наконец, первым врагом. У меня много стало там врагов и всё из-за детей».

Дальше идет утверждение Мышкина о том, что «Ребенку можно всё говорить, — всё; меня всегда поражала мысль, как плохо знают большие детей, отцы и матери даже своих детей? От детей ничего не надо утаивать, под предлогом, что они маленькие и что им рано знать. Какая грустная и несчастная мысль! И как хорошо сами дети подмечают, что отцы считают их слишком маленькими и ничего не понимающими, тогда как они все понимают. Большие не знают, что ребенок даже в самом трудном деле может дать чрезвычайно важный совет».  Поскольку дети являются нравственным камертоном взрослых. Более того  даже учителю детей Жюлю Тибо Мышкин сказал, «что мы оба их ничего не научим, а они еще нас научат».
 
Таким отразом  князь учился у детей.  Чему же научили дети князя Мышкина? И почему, по его словам, «через детей душа лечится»?

Из  истории с несчастной девушкой Мари мы видим, что кроме детской непосредственности, простоты, искренности и чистоты будущий «Князь Христос» научился у детей  безусловной  любви — одному из самых главных свойств Сына Божия. И этой любовью прежде всего лечитя душа каждого взрослого.
 

                4. Дитя и Отец Небесный, дитя и Христос

О том, что и Господь несмотря ни на что любит каждого из нас как малое детя, князь Мышкин рассказывает Парфёну Рогожину.

«...Возвращаясь в гостиницу, наткнулся на бабу с грудным ребенком. Баба еще молодая, ребенку недель шесть будет. Ребенок ей и улыбнулся, по наблюдению ее, в первый раз от своего рождения. Смотрю, она так набожно-набожно вдруг перекрестилась. «Что ты, говорю, молодка?» (Я ведь тогда всё расспрашивал). «А вот, говорит, точно так, как бывает материна радость, когда она первую от своего младенца улыбку заприметит, такая же точно бывает и у Бога радость всякий раз, когда он с неба завидит, что грешник пред ним от всего своего сердца на молитву становится».

После этого князь Мышкин восхищённо комментирует её слова, говоря:

«Это мне баба сказала, почти этими же словами, и такую глубокую, такую тонкую и истинно религиозную мысль, такую мысль, в которой вся сущность христианства разом выразилась, то есть всё понятие о Боге как о нашем родном отце и о радости Бога на человека, как отца на свое родное дитя, — главнейшая мысль Христова!»

Итак самое прекрасное в князе Мышкине это его детскость, приближающая его ко Христу и к Отцу Небесному. Она сквозит во всём: и в его воспоминаниях, и в наблюдениях, и в размышлениях, и в общении с людьми,  и в  чувствах его к Аглае и Настасье Филипповне. И Настасья Филипповна, своим чутким сердцем понимая это, "рисует" в  письме, адресовенном ему, чудесный образ князя как ребёнка:

«Вчера я, встретив вас, пришла домой и выдумала одну картину. Христа пишут живописцы всё по евангельским сказаниям; я бы написала иначе: я бы изобразила Его одного. Я оставила бы с Ним только одного маленького ребенка. Ребенок играл подле Него; может быть, рассказывал Ему что-нибудь на своем детском языке, Христос его слушал, но теперь задумался; рука Его невольно, забывчиво осталась на светлой головке ребенка. Он смотрит вдаль, в горизонт; мысль, великая, как весь мир, покоится в Его взгляде; лицо грустное… Ребенок замолк, облокотился на Его колена и, подперши ручкой щечку, поднял головку и задумчиво, как дети иногда задумываются, пристально на Него смотрит. Солнце заходит... Вот моя картина! Вы невинны, и в вашей невинности всё совершенство ваше. О, помните только это!»

Так Настасья Филипповна создаёт в своей душе икону ребёнка, наследующего Царство Небесное, и это ребёнок для неё Лев Мышкин.

Таким образом  душа Настасьи Филипповны отвечает на загадочные слова, вырвавшиеся у князя, в начале романа, когда он впервые увидел её лицо на фотографии:

« Ах, кабы добра! Всё было бы спасено!»

И в «Дон Кихоте» и в «Идиоте»  детское начало гибнет в неравной схватке с жестоким миром. Идальго на смертном одре отрекается от своего возвышенного «безумия», а князь Мышкин снова заболевает и похоже неизлечимо. Как и его альтер эго пушкинский "рыцарь бедный":

     Всё безмолвный, всё печальный,
     Как безумец умер он.

Таким образом, князь Лев Мышкин - это второе после Дон Кихота воплощение детского начала, спаситльного для человечества. Оно  посещает холодную каменную  "пустыню" Петербурга. Вначале к нему относятся очень благосклонно, с большой симпатией, но принять его как идеал и тем самым исполнить заповедь Христа и исправить себя согласно ему ни у кого из взрослых героев романа не получается. В этом трагедия этого произведения.
 


                III. Маленький Принц
               
                1. Для чего прилетел на землю Маленький Принц?

Необходим был третий герой, который подхватил бы знамя этой спасительной детскости, выпавшее из их рук.

Им стал  Маленький Принц  Антуана де Сент-Экзюпери, который пришёл на землю, чтобы вернуть взрослым их детское сердце. О рыцарском достоинстве маленького героя говорит его маленькая  шпага. О рыцарском достоинстве его автора говорит то, что его предками были рыцари Святого Грааля и то что он был лётчиком,  крылатым рыцарем сражающимся в небесах за свои возвышенные идеалы. «...Через каких нибудь два часа я буду сражаться с чёрными драконами и с горными хребтами, увенчанными гривами синих молний», - радостно думает этот рыцарь в "Планете людей" перед своим очередным полётом.

Как видно из этих слов, с Дон Кихотом Антуан де Сент-Экзюпери  имел  духовное родство. Поэтому он писал: «Дон Кихот не смешон. Смешны те, кто не понимает, ради чего он сражается». Роман Сервантеса он перечитывал каждые пять лет, открывая для себя что-то нововое.

Знакомство с героями Достоевского также стало для Антуана де Сент-Экзюпери одним из самых ярких литературных переживаний юности: «Я никогда не питал пристрастия к романам и читал их не так уж много. Первыми привлекли меня романы Бальзака, особенно "Отец Горио". В пятнадцать лет я напал на Достоевского, и это было для меня истинным откровением: я сразу почувствовал, что прикоснулся к чему-то огромному, и бросился читать всё, что он написал, книгу за книгой, как до того читал Бальзака» («Можно верить в людей… Дневники. Письма»).

О чём же рассказывает эта таинственная сказка, написанная летающим рыцарем двадцатого века? У этого произведения есть много толкований. Мне ближе всего следующее. Лётчик, потерпевший аварию в пустыне, это человечество с небес свой первозданной чистоты павшее на землю. А Маленький Принц, которого он встречает в этой пустыни взрослого эгоизма и прагматизма, это его детское сердце, которое помогает ему снова вернуться на небеса. Наше внутренне дитя в отличие он нас осталось на небесах, где без нас ему было очень грустно. И вот  волей судеб  оно спустилось к нам на землю, чтобы помочь нам. Маленький Принц прилетел к нам на перелётных птицах, в которых угадываются ангелы, которые тоже перелётные, потому что летают с небе на землю и обратно. Но для Маленький Принца они просто птички.

Этому детскому сердцу чуждо пьянство, честолюбие, сухая учёность, практичная деловитость, жажда власти, которые оно встречает на пустынных астероидах взрослых сердец. Оно сосредоточено на поиске искренней любви и дружбы.

С Дон Кихотом Маленького Принца роднит его детская непосредственность, рыцарская верность своим идеалам, способность видеть Невидимое. Как и странствующего рыцаря "взрослые" считают его  «непрактичным».

С "рыцарем бедным", под которым с "Идиоте" подразумевается князь Мышкин, Маленького Принца сближает его вернось до самой смерти своей Розе.

     И в пустынях Палестины,
     Между тем как по скалам
     Мчались в битву паладины,
     Именуя громко дам,
    "Lumen coeli, sancta Rosa!"
    ("Свет небес, святая роза!")  - восклицает "рыцарь бедный" устремляясь в бой.

А Маленький Принц говорит "пустым" розам о своей любви к возлюбленной Розе и о готовности за неё умереть:

«Вы красивые, но пустые <...> Ради вас не захочется умереть. Конечно, случайный прохожий, поглядев на мою розу, скажет, что она точно такая же, как вы. Но мне она одна дороже всех вас. Ведь это её, а не вас, я поливал каждый день. Её, а не вас накрывал стеклянным колпаком. Её загораживал ширмой, оберегая от ветра. <...> Я слушал, как она жаловалась и как хвастала, я прислушивался к ней, даже когда она умолкала. Она — моя».


                2. Что призвано увидеть зоркое сердце?
 

Детское сердце нуждается  в истинной мудрости, и эту мудрость открывает ему Лис:

    «Самого главного глазами не увидишь». «Зорко одно лишь сердце».

Самое главное, что оно должно увидеть в своей детской простоте и чистоте это то, что «Бог есть любовь». Именно увидеть сердцем, а не познать умом. И научиться видеть сердцем эту Любовь во всём, даже самом малом. Как это сделать, учит  лётчика уже Маленький Принц у чудесного колодца в Сахаре:

« — На твоей планете, — сказал Маленький принц, — люди выращивают в одном саду пять тысяч роз… и не находят того, что ищут…

— Не находят, — согласился я.

— А ведь то, чего они ищут, можно найти в одной-единственной розе, в глотке воды…

— Да, конечно, — согласился я.

И Маленький принц сказал:

— Но глаза слепы. Искать надо сердцем.»

Лётчик следует этому совету, родившемуся из мудрости Лиса и опыта детского сердца, и происходит чудо:

«Я выпил воды. Дышалось легко. На рассвете песок становится золотой, как мед. И от этого тоже я был счастлив.»


                3. Чудесный колодец в пустыни

Что же  это за чудесный колодец в пустыне, который помогает найти лётчику Маленький Принц? И почему лётчик, найдя его, даёт напиться вначале ему, а потом пьёт из него сам?

Вот как описывается это в сказке:

 «Колодец, к которому мы пришли, был не такой, как все колодцы в Сахаре. Обычно здесь колодец — просто яма в песке. А это был самый настоящий деревенский колодец. Но поблизости не было никакой деревни, и я подумал, что это сон.

— Как странно, — сказал я Маленькому принцу, — тут все приготовлено: и ворот, и ведро, и веревка…

Он засмеялся, тронул веревку, стал раскручивать ворот. И ворот заскрипел, точно старый флюгер, долго ржавевший в безветрии.

— Слышишь? — сказал Маленький принц. — Мы разбудили колодец, и он запел…

Я боялся, что он устанет.

 — Я сам зачерпну воды, — сказал я, — тебе это не под силу.

Медленно вытащил я полное ведро и надежно поставил его на каменный край колодца. В ушах у меня еще отдавалось пенье скрипучего ворота, вода в ведре еще дрожала, и в ней дрожали солнечные зайчики.

— Мне хочется глотнуть этой воды, — промолвил Маленький принц. — Дай мне напиться…

И я понял, что он искал!

Я поднес ведро к его губам. Он пил, закрыв глаза. Это было как самый прекрасный пир. Вода эта была не простая. Она родилась из долгого пути под звездами, из скрипа ворота, из усилий моих рук. Она была, как подарок сердцу. Когда я был маленький, так светились для меня рождественские подарки: сияньем свеч на елке, пеньем органа в час полночной мессы, ласковыми улыбками».

Сиянье свеч, полночная месса, поющий орган, ласковые улыбки... Вы тоже догадались, что этот колодец, из которого так жаждет напится наш внутренний ребёнок, это таинственный образ Евангелия, "радостной вести" в широком её понимании, которое не ограничивается страницами и буквами вечной книги, но являет себя и в добром слове, и в молитве и в делах, исполненных искренной любви. «Кто жаждет, иди ко Мне и пей» (Ин.7:37), - говорит этот живой колодец. «..Тут все приготовлено: и ворот, и ведро, и веревка…».

Самое удивительное, что этот колодец находится внутри нас самих посреди пустыни эгоизма, о которой Стендаль сказал: «Каждый сам за себя в пустыне эгоизма, именуемой жизнью». И к нему ведёт нас наш внутренний ребёнок, оторвав нас от "починки самолёта" то есть внешних дел, которыми мы думаем спастись.

Ведро в этой притче Экзюпери о колодце - наша душа, которая создана черпать живую воду благодати Божией, полную Света ("вода в ведре еще дрожала, и в ней дрожали солнечные зайчики"), наполяясь ею до краёв, чтобы потом напоить других.
 
Верёвка - это ум, позволяющий душе не быть поверхностной, а  достигать глубин.

Ворот же это добрые дела, первое из которых молитва. Не случайно этот ворот, "запел", когда его стал раскручивать вначале Маленький Принц, а затем и лётчик. Ведь наш внутренний Маленький Принц тоже нуждается в нашей взрослой силе, как и мы в его детской вере и искренности.         

Экзюпери намекает нам при этом, что  только напоив своё внутренее дитя, мы сможем напиться этой "живой воды" сами. Потому что наше внутреннее дитя для нас это лучший ученик Господа, о котором Он сказал: «И кто напоит одного из малых сих только чашею холодной воды, во имя ученика, истинно говорю вам, не потеряет награды своей» (Мф. 10:42). Без него не усваиватся истина, донесённая до нас другими "малыми сими", апостолами и святыми Божиими, живыми носителями духа Христова учения.

Ведь внутреннее дитя это и есть наш «сокровенный сердца человек в нетленной красоте кроткого и молчаливого духа, что драгоценно пред Богом» (1 Петра 3:4).

Вот как описывает его красоту Экзюпери:

«Потом он уснул, я взял его на руки и пошел дальше. Я был взволнован. Мне казалось, я несу хрупкое сокровище. Мне казалось даже, ничего более хрупкого нет на нашей Земле. При свете луны я смотрел на его бледный лоб, на сомкнутые ресницы, на золотые пряди волос, которые перебирал ветер, и говорил себе: все это лишь оболочка. Самое главное — то, чего не увидишь глазами...»

А вот что об этом внутреннем человеке   говорит преподобный Макарий Великий: «У каждого из нас есть два человека: один — телесный, а другой — душевный. Так явный человек  <Адама> наслаждался в явном раю, а сокровенный сердца человек <Адама>  вкушал в невидимом умном раю святых ангелов». В том самом, которого «глазами не увидишь».

"Вкушал" же он там божественную Красоту, спасительную для мира и души, ведь «Красоту Божию созерцать,  в к у ш а т ь   и ею наслаждаться есть потребность духа, есть его жизнь и жизнь райская» (Феофан Затворник).

Вот какая духовная глубина скрыта за "самым прекрасным пиром", который увидел лётчик своим сердцем: «Я поднес ведро к его губам. Он пил, закрыв глаза. Это было как самый прекрасный пир». О то, что Маленький Принц пьёт эту воду сердцем, говорят слова лётчика: «Он никогда не испытывал ни голода ни жажды. Ему довольно солнечного луча...» И на вопрос своего друга, знает ли он, что такое жажда Маленький Принц отвечает: «Вода бывает нужна и сердцу...»

Кто-то возможно возразит, что вода для  Маленького Принца это проявление обычной человеческой заботы и любви. Но эта искренняя забота и любовь ведь по своей природе тоже есть проявление Красоты Божией, точнее свет исходящий от Неё.

Маленький Принц у Экзюпери это само воплощение детского идеала, который Христос привёл своим ученикам в пример, поставив его «среди них». Эта сказка является притчей об этом идеале и об отношени к нему человечества, как у Сервантеса воплощением его был Дон Кихот, а у Достоевского - князь Мышкин.

Экзюпери показывает  отношение разных представителей взрослого человечества к нему: короля, пьяницы, учёного географа, честолюбца...  Не полюбив Маленького Принца, они не принимают  его за идеал, тем самым отвергая заповедь Спасителя.

Принял и полюбил его один только лётчик, давший "приручить" себя Маленькому Принцу, послушавшийся его, отправившийся с ним на поиски колодца в пустыне и напоивший мальчика колодезной водой.(Лис конечно тоже полюбил Принца, но он символ мудрости).

В лётчике и его отношении к Маленькому Принцу как ни в одном другом произведении мировой литературы выразился сокровенный смысл слов Господа: «Кто принимает одного такого ребёнка во имя Моё, тот принимает и Меня» (Мф. 18:5). Я думаю и вся сказка Экзюпери была вдохновлена этими словами. Причём это касается прежде всего нашего внутреннего ребёнка.   

То, чего не случилось в «Дон Кихоте» и  в «Идиоте» произошло в «Маленьком Принце». В лице лётчика человечество, точнее его малая часть (малое стадо) приняло идеал внутреннего ребёнка как своего пастыря, который привёл его, истомлённого в пустыне мира сего смертельной жаждой, к  божественному колодцу на водопой. При этом, когда это требовалось, лётчик  нёс своего утомившегося и заснувшего Пастыря на руках, что тоже очень символично. Ведь наш сокровенный сердца человек нуждается в нашей помощи.

Символ этого «малого стада» барашек (с французского языка это слово можно перевести и как "овечка"), которого нарисовал лётчик Маленькому Принцу по его просьбе.  Кроме этого барашек это наше сердце, которое мы вслед за лётчиком дарим Принцу и которое он забирает с собой на небеса.

-----------
* Вот что пишет об этом божественном колодце митрополит Антоний Сурожский: «... Колодец — это Евангелие, место, из которого может прорваться вода жизни, но это не материальный колодец. Этот колодец — символ, вода, которую нам надо пить — иная вода».


                4. «У тебя будут звёзды, которые смеются»

Почему наше детское сердце не просто лучший ученик Господа, но и Маленький Принц? Потому что Принц наследует Царство, и это Царство - Небесное.

Звонкий детский смех Маленького Принца, который так полюбил Лётчик,  это - радость этого Царствия. На земле она «точно родник в пустыне», а на небесах она прекрасна и светла как  смеющиеся звёзды.

Пятьсот миллионов бубенцов детского смеха в небесах, которые Маленький Принц  дарит лётчику, это возвращение человечества к первоначальной чистоте и радости, к той самой «вечной детскости Бога», о которой и писал протоирей Александр  Шмеман:

«У французского поэта Поля Клоделя есть замечательные слова, после долгих лет неверия он говорит: "и я понял вечную детскость Бога". Это всецелое доверие, абсолютная простота и чистота, доступны нам, людям, только в детстве, все это и есть вечная сущность Бога, Который являет нам Себя в образе Младенца. Если тронут наше сердце, если почувствовали мы хоть в самой малой степени Божественное смирение этого Ребёнка, то никогда, то никогда уже не вернёмся к серой и безрадостной взрослости. "Отроча младо, Предвечный Бог..." Детство Бога, Бог как дар, лучезарный и радостный дар вечного детства - вот сущность праздника Рождества, вот источник его радости и его силы в нашей жизни.» (Прот. А. Шмеман).

Не случайно  свою сказку о Маленьком Принце Экзюпери написал к Рождеству в разгар Второй мировой войны. Причём из всех рождественских сказок это самая известная. Почему же тогда в ней не говорится о Боге? Эта сказка написана для тех кто учится или уже научился по-детски видеть сердцем недоступное обычному зрению и понимать то, о чём умолчали. В нём говорится о чистом детском сердце. Этого достаточно, потому что «Блаженны чистые сердцем, ибо они Бога узрят». И в этом видении чистым  детским сердцем Бога такая радость и такое счастье, которые может передать только детский восторженный смех.

Такого чистого смеха как в этой сказке  нет даже в раю «Божественной комедии», где его так не хватает, нет его и в Библии.  Маленький герой Экзюпери с детской щедростью подарил его им. Он рассыпал детский смех на небесах, как маленький ученик Творца, раскинувшего звёздный купол. В этом смехе звучит детская радость  Человечества, познавшего «вечную детскость Бога».

Для всех, кто вместе с лётчиком увидел в Маленьком принце своё сокровище особенной радостью наполняются слова Господа: «Собирайте себе сокровища на небе ... ибо где сокровище ваше, там будет и сердце ваше» (Мф 6:21). Среди по-детски смеющихся звёзд.

Экзюпери не показал в своей сказке встречу Маленького Принца с Господом, ведь «самого главного глазами не увидишь», «Зорко одно лишь сердце». Из всех героев мировой литературы только у Настасьи Филипповны было сердце способное увидеть эту встречу. Не случайно имя её значит »воскресение».

«Всё это загадочно и непостижимо...»


                5. Экзюпери о Боге 

Многие свои самые сокровенные мысли о Боге Экзюпери вложил в уста главного героя своей неоконченной книги "Цитадель". (Работу над этой книгой писатель начал ещё в 1936 году). Герой этой книги  царь-мудрец, который, как Соломон размышляет о жизни и Боге. В  молитвенной беседе его с Господом есть слова которые проливают свет на то, что можно увидеть только сердцем. Здесь я привожу  некоторые из этих слов в подтверждение своих мыслей о духовной глубине "Маленького принца".

«Я ищу на ощупь Твои силовые линии, Господи!»

«Я тянусь к тебе, Господи словно дерево, повинуясь силовым линиям, заложенным в семечке».

«Господи, по Твоему милосердию я карабкаюсь к Тебе по склону, чтобы сбыться».

«Я избегаю ненависти не из снисходительности, но потому, Господи, что принадлежу тебе, в Котором всё, что есть, есть сейчас, и всё, что есть сущностно...»

«...Я бужу любовь только к Тебе, Господи, и они и я питаемся этой любовью, и Тебе я передаю её...»

«...Любовь и дружба завязывают свой узел только в Тебе, и только в Твоей власти позволить мне до них дотянуться через Твоё молчание».

«Ибо Ты, Господи, общая для нас мера» <любви>. Ты - узел <любви>, что связал воедино несхожие деяния».

В какой-то момент Экзюпери понял, что мудрости его пожилого царя не хватает детской простоты и непосредственности и создал образ Маленького принца. Так взрослое начало, осознавшее себя слепцом перед Богом получило в лице ребёнка  своего сердечного повадыря.

                Заключение

Так мысль Ф.М. Достоевского  о том, что красота спасёт мир, прозвучавшая  в романе "Идиот",  нашла своё продолжение в сказке о Маленьком Принце. Эта красота не доступна  для взрослой суеты, честолюбия, фальши и неискренности. Она открывается только тем, кто подружился со своим детским сердцем как лётчик с Маленьким Принцем, который наследует Царство Небесное.

Поэтому слова Господа «Пустите детей и не препятствуйте им приходить ко Мне, ибо таковых есть Царство Небесное» кроме своего прямого смысла имеют переносный,  касающийся нашей души: не старайтесь быть взрослыми в общении со Мною, не препятствуйте своим внутренним детям приходить ко Мне.

Поэтому Святой Исаак Сирский пишет, что "мы должны... произносить молитву к Господу в детской простоте, как лепечущие дети", по-детски радуясь этому общению и благодаря Господа.

Мне кажется об этом говорят и таинственные слова апокрифического Евангелия от Фомы «Иисус сказал: "Старый человек в его дни не замедлит спросить малого ребёнка семи дней о месте жизни, и он будет жить. Ибо много первых будут последними, и они станут одним"».

И пророк Исайя, которого называют ветхозаветным евангелистом, так благовествует о Царстве Божием: «Тогда волк будет жить вместе с ягнёнком, и барс будет лежать вместе с козлёнком; и телёнок, и молодой лев, и вол будут вместе, и малое дитя будет водить их».  А преподобный Ефрем Сирский поясняет «Пастырь, по простоте подобный младенцу, будет их руководителем».

Интересно, как высоко оценил это место юный герой Марка Твена во время проповеди его преподобия мистера Спрэга в книге "Приключения Тома Сойера":

«Проповедник нарисовал величественную и трогательную картину того, как наступит Царство Божие на земле и соберутся все народы, населяющие землю, и лев возляжет рядом с ягненком, а младенец поведет их. Но вся возвышенная мораль и поучительность этого величественного зрелища пропали для Тома даром: он думал только о том, какая это будет выигрышная роль для главного действующего лица, да еще на глазах у всех народов; и ему самому захотелось быть этим младенцем, конечно, при условии, что лев будет ручной». (Эту цитату я поместил на тот случай, если моя затянувшаяся статья кому-то показалась скучной.)

Не удивительно ли, как согласно, объясняя друг друга, говорят о спасительной детскости пророк (Исайя), Святое Евангелие, богословие (прот. Александр Шмеман), церковное песнопение, святоотеческая литература (свт. Исаак и Ефрем Сирский), апокрифическое Евангелие и художественная литература.

Радость Господа о мланцах, познавших истину, слышится в Его словах, обращённых к Отцу Небесному: «Славлю Тебя, Отче, Господи неба и земли, что Ты утаил сие от мудрых и разумных и открыл то младенцам» (Мф. 11:25). Что может быть прекраснее этой радости!


                Примечания

Выражение «вечная детскость Бога» встречается в  автобиографическом эссе Поля Клоделя «Моё обращение» (Ma conversion) (1913). В этом тексте Поль Клодель вспоминает свое религиозное обращение во время рождественской вечерни в соборе Парижской Богоматери 25 декабря 1886 года: «Я вдруг испытал пронзительное чувство невинности, вечной детскости Бога, невыразимое откровение».


                Вопросы и ответы

1. А как же зрелость души, совершенство возраста Христова?

Зрелость во Христе, или Царство Небесное, душа достигает детской верой, надеждой и любовью.

И хотя святой апосто Павел пишет: «Братия! не будьте дети умом: на злое будьте младенцы, а по уму будьте совершеннолетни» (1 Кор. 14:20), но в последнее время ум многих совершеннолетних настолько извратился и утратил веру,  что лучше  и умом быть ребёнком (не полным младенцем, конечно), но ребёнком, который и взрослым может совет верный дать, как считал князь Мышкин и Ф.М. Достоевский.

«Что же значит — "младенствоватъ злобою"? Даже и не знать, что такое зло» (свт. Феофан Затворник).
 
А  достигается это состраданием: «Сострадание есть главнейший и, может быть, единственный закон бытия всего человечества» - говорит князь Мышкин.

«Этот смех для меня – точно родник в пустыне».

Черновые материалы:


Один раз напившись из этого колодца уже не захочешь пить из других.

Мышкина следует воспринимать не как «простака», а как русского Дон Кихота — человека, чья нравственная красота раскрывается через кажущуюся нелепость.

 Это пустыня взрослого эгоизма, о котором Стендаль сказал: «Каждый сам за себя в пустыне эгоизма, именуемой жизнью.»


В этом проявляется их отношение к спасительной заповеди Христа.