Вмятина на корме

Случилось мне проходить военную службу на военном складе горюче-смазочных материалов в поселке Рудная Пристань, на самом берегу Японского моря. Задачи у окружного склада были просты и суровы: принимать, хранить и выдавать дизельное топливо. Если сказать проще — складские резервуары, укрытые глубоко под землей, вбирали в себя горючее с приходящего танкера, чтобы затем, по первому требованию, заправлять им пограничные корабли, вставшие у причала.
Я же был лейтенантом, свежеиспеченным, с погонами, еще хранившими запах военного училища. И попал я на этот склад вовсе не по своей воле и не по разумению: к горючке я не имел ни малейшего отношения и представления о ГСМ были самые смутные.
Однако такова армейская доля: коли назначили — служи, вникай, постигай науку на ходу.
— Ничего, товарищ лейтенант, не робейте, всему обучитесь, — молвил командир части, подполковник Гребнев, пожимая мою руку при первом знакомстве.
Склад наш ютился на сопке, и топливо хранилось там, в ее недрах, в пятнадцати исполинских резервуарах, сокрытых от глаз. Выдавалось оно по трубе-змее, что спускалась с высоты к самому пирсу — длинному, уходящему далеко в море. Труба эта, стальная артерия, выходила прямо к причалу, у которого швартовались военные корабли. На первый взгляд всё казалось простым, словно дважды два.
Должность моя звалась заковыристо — начальник учётно-операционного отделения. В обязанности, среди прочего, входило и швартовка кораблей, и выдача топлива. Однако я это прочитал в сухом должностном регламенте, а что это и с чем его едят — сие предстояло узнать на деле, в самой гуще событий.
— Сегодня, после обеда, подходит корабль. Готовьте швартовочную группу, — бросил мне командир на совещании.
— Есть, — выпалил я, хотя в душе моей не было ни искры понимания, как это делается.

Прежде чем топливо, послушное законам тяготения, устремится вниз по железной жиле и перельется в корабельный шланг, а затем и в чрево судового танка, — надлежит совершить немалую работу. Швартовка корабля к пирсу сродни стыковке космического корабля с орбитальной станцией, только в упрощенном, земном, но от того не менее тяжёлом варианте. Судно подходит к пирсу кормой, задней своей частью, и тут каждый возглас, каждая команда — на вес золота, ибо малейшая заминка грозит бедой.

И вот настал час швартовки. Пограничный корабль «Иван Леднёв» медленно, словно крадучись, подходит кормой. Я стою на пирсе, сжимая в руке радиостанцию, как последнюю надежду. На корме замерли матросы с выбросками  в руках — тонкими, свитыми в кольца линями, готовые по моему слову метнуть их на причал. Корабль крадется малым ходом назад, затаив дыхание в ожидании команды «Стоп». Но в тот день не прозвучало с пирса ни «Стоп», ни иной зычной команды. Я попросту не ведал, когда надлежит кричать, и что именно надлежит кричать.
Я только успел гаркнуть солдатам:
— Быстро наверх, бегом! Прочь с пирса!
Бойцы едва отскочили с края причала, как корабль с глухим, чудовищным грохотом ударился железом о железо. Звук этот, казалось, расколол небесную синеву.
Какой же ассортимент забористых, сочных, матерных слов обрушился на меня в тот миг — всех и не упомнишь. Добрая их половина адресовалась лично мне, как очевидному виновнику происшествия.
— Мужики, я в первый раз, честное слово! — развел я руками перед разъяренными моряками, пытаясь защититься от их праведного гнева.
К вечеру топливо мы все же выдали, корабль отшвартовался и, отойдя от пирса, замер в отдалении. Я, провожая его взглядом, разглядывал свежую вмятину на корме. Небольшую, но заметную, словно ожог — она притаилась аккурат подле эмблемы с гербом Советского Союза, что сиял на корме, как цветной щит. Я помахал рукой уходящему кораблю и вскоре, как водится, позабыл о той злополучной отметине. Но судьбе было угодно свести меня с тем кораблём вновь, чтобы напомнить о былой оплошности.

Прошло несколько лет. Я служил уже в Южно-Курильском пограничном отряде. И случилось мне оказаться в очередной командировке на борту пограничного корабля обеспечения «Иван Леднёв». Погрузив в трюм имущество, судно вышло в открытое море. Я же был уже не молодым и «зелёным» лейтенантом, а окрепшим капитаном, набравшимся за годы и опыта, и уважения, как среди своих на берегу, так и среди «морских волков» на разных кораблях.
В море праздновали чей-то День рождения. Офицеры и мичманы, собравшись в тесной кают-компании, расселись за столом, и я смешался с экипажем как равный. Чуть выпили, закусили, и потекла меж собравшимися живая, хмельная беседа — сыпались шутки, прибаутки, травились байки да залихватские истории.
И вдруг, словно гром среди ясного неба, кто-то произнес:
— А помните, как мы в Рудной Пристани кормой об пирс долбанулись?

Я аж поперхнулся от неожиданности, закашлялся, чувствуя, как жар ударил в лицо. Давняя история, как киноплёнка, в один миг прокрутилась перед глазами. Честно скажу, я почти позабыл тот случай, позабыл и имя самого корабля, да и не чувствовал за собой вины на все сто процентов.
— Как не помнить! — грянул дружный хохот. — Там «летёха» незнающий на пирсе стоял, балбес!
— Да-а, приложились мы тогда славно, — продолжали гудеть моряки, смакуя каждое слово.
У меня, признаться, пропал дар речи, хотя секунду назад я так же весело шутил вместе со всеми.
— Пойду, пожалуй, перекурю, — бросил я соседям и, поднявшись, выскользнул из душной кают-компании.

На корабле курили на корме - на юте, как именовали это место бывалые моряки. Закурил, глубоко затянулся горьковатым дымом.
«Да уж, история, блин...» — пронеслось в голове.
Подойдя к лееру, я, изогнувшись через ограждение, бросил взгляд на герб, сияющий в лучах заката. И прямо рядом с ним, словно укор совести, зияла та самая, памятная вмятина. Моя вмятина!
«Надо признаваться», — решил я, и, докурив, решительно направился обратно в кают-компанию, где обсуждали уже совсем иную тему.
— Товарищи офицеры, разрешите слово! — громко произнес я, перекрывая говор.
Командир корабля и все присутствующие с любопытством обернулись в мою сторону.
— Вы вспомнили историю с Рудной Пристанью. Ту самую, где лейтенант-неумеха допустил столкновение корабля с причалом. Должен вам признаться: тот балбес — это я, — выпалил я, словно выложив на стол новое, невиданное кушанье.
На несколько мгновений кают-компания замерла в звонкой тишине.
— Я служил тогда на складе, и, честное слово, понятия не имел, что надлежит делать на пирсе. Меня бросили, как котенка, сразу «под танки», — продолжал я свою исповедь. — Та самая вмятина на корме — моих рук дело.
Моряки грянули дружным смехом, загомонили, застучали по столам.
Произнеся это признание, я почувствовал, как с моих плеч свалилась невидимая, но тяжкая гиря.
— Сергей Борисович, — обратился ко мне командир корабля, улыбаясь в усы. — Дело давно минувшее. Мы всё понимаем, как и почему так вышло. Не переживайте вы так.
Кто-то хлопнул меня по плечу, кто-то дружески подмигнул. Моряков явно развеселило такое откровение. Я улыбнулся в ответ, чувствуя, как тает лёд неловкости.
— Подумаешь, с кем не бывает! — галдели они.
— Мы уже и привыкли к нашей вмятине. Теперь нас даже по ней издалека узнают, — заключил командир, поднимая стакан. — Давайте выпьем за тот случай и за нашу славную вмятину на корме!

Сегодня уже нет того корабля. Пограничный корабль обеспечения «Иван Леднёв», отмахав свой срок и даже сверх того, навсегда ушел в историю, растворившись в тумане времени. Его списали, разобрали, разрезали на металлолом, разделив на куски, словно былое прошлое.
Он ушёл в небытие — вместе с моею вмятиной на корме, вместе с тем молодым лейтенантом, и с той давней, почти забытой историей, что теперь осталась лишь в моей памяти, как дорогое воспоминание.