Зеркало для прокуратора Пилатчина Михаила Булгаков

        Зеркало для прокуратора: «Пилатчина» Михаила Булгакова и трагедия «пустого сосуда» (альтернативная версия)

Часть первая. Иешуа га-Ноцри как зеркало для Пилата


    Редчайший случай, когда две крайности сходятся в оценке одного текста, обнажая его несостоятельность. И консервативное православие, и передовая библеистика приходят к одному и тому же выводу — к полному неприятию булгаковского Иешуа, но делают это с диаметрально противоположных позиций .
В обычных условиях светские историки ,продвигающие метод историко-критического анализа Нового Завета, и богословы спорят до хрипоты о чудесах, воскресении и божественности. Но перед романом Булгакова они внезапно оказываются в одном окопе:  обе стороны сходятся в том, что Иешуа не имеет отношения ни к объективной истории, ни к евангельскому контексту.

    «Сразу скажу: так называемые «пилатовы главы» «Мастера и Маргариты» кощунственны. Это неинтересно даже обсуждать. Достаточно сказать, что Иешуа булгаковского романа умирает с именем Понтия Пилата на устах, в то время как Иисус Евангелия – с именем Отца.Любой христианин (а христианин – при максимально мягком и широком определении этого слова – это человек, который молится Христу) любой конфессии согласится с этой оценкой.» — пишет диакон  Андрей Кураев в  своей книге «„Мастер и Маргарита“: за Христом или против?» .
    "Иешуа Га-Ноцри у Булгакова — это, простите, карикатура. Это не Христос Евангелий и даже не исторический Иисус, это интеллигент ХIХ века, толстовец, который ходит и лепечет: „Все люди добрые“. Это поразительное интеллектуальное капитулянтство писателя...  Он слаб и жалок. Такой человек никогда бы не перевернул Римскую империю и не вызвал бы страха у Синедриона. Булгаков создал бесконечно слабого Христа, Христа, который никого не пугает и ни к чему не обязывает — именно такого, какого хотела бы видеть атеистическая власть» -
Александр Мень в своих лекциях о русской литературе и христианстве («Мировая духовная культура») беспощадно препарирует образ Иешуа, указывая на его инфантильность.
 
    Светские библеисты ( Э. П. Сандерс , Дж. Данн, Б.Эрман и др.) разбивают образ Иешуа ровно по тем же пунктам, что и богословы.   Современная наука доказала: Иисуса невозможно понять в отрыве от иудаизма Второго Храма. Он был глубоко укоренен в еврейской эсхатологии, спорил внутри фарисейской традиции ... Отрезая Иисуса от этих корней, писатель  искажает историческое и теологическое ядро его личности, превращая радикального еврейского пророка в безобидного космополитичного философа..Исторический Иисус, с точки зрения светской науки, воспринимался современниками либо как пророк, либо как претендент на царский титул Давида (Мессия), что и стало причиной его казни римлянами . Булгаковский Иешуа испуганно открещивается от любого намека на лидерство или мессианство. Лишать Иисуса иудейского контекста — значит лишать его реального смысла, превращая в выдуманный конструкт, подогнанный под вкусы европейского интеллигента XIX века и страхи советского интеллигента XX века.
    Итог этого редкого консенсуса:
    Богослов говорит: «Здесь нет Христа, потому что у него отняли Божественность, власть и силу».
    Светский историк говорит: «Здесь нет Иисуса, потому что у него отняли его историческую почву, его иудейскую культуру и его реальный палестинский контекст».
    В результате они приходят к единому выводу: Иешуа Га-Ноцри — это великолепный, трагический, но абсолютно искусственный манекен. Это зеркало, в которое Булгаков заставил смотреться советскую интеллигенцию 1930-х годов.

    Что же представляет Булгаковский литературный герой-Иешуа га-Ноцри ?
    Иешуа — это хрупкий, одинокий интеллигент, который сталкивается с бездушной государственной машиной в лице Понтия Пилата .Булгаков  убирает у героя  происхождение, чудеса и знание Писания,лишив с одной стороны героя , все учение которого - параллель Танаху, еврейских корней, а с другой - явно делая его образом евангельского Иисуса, распятого Пилатом. Он  сохраняет каркас Нового Завета: имя Иешуа -это  подлинное имя Христа на еврейском (иврите) и арамейском языках; сохранена география ( Ершалаим, Иудея), ключевые актеры драмы ( Понтий Пилат, Каифа, Иуда, Левий Матвей) , финал (казнь на Лысой Горе).
Мы видим декорации Евангелия, но совершенно другого героя внутри них. Сам Иешуа говорит по поводу записей его ученика Левия Матвея: «Я вообще начинаю опасаться, что путаница эта будет продолжаться долгое время. И всё из-за того, что он неверно записывает за мной. …Ходит, ходит один с козлиным пергаментом и непрерывно пишет. Но я однажды заглянул в этот пергамент и ужаснулся. Решительно ничего из того, что там записано, я не говорил. Я его умолял: сожги ты Бога ради свой пергамент! Но он вырвал его у меня из рук и убежал ». Устами своего героя  Булгаков отверг истинность Евангелия, объявляя каноническое Евангелие «подлогом» и искажением слов Иешуа. Писатель переворачивает ситуацию: он утверждает, что его вымышленный роман (написанный Мастером с подачи Воланда) парадоксальным образом «более правдив», чем священный текст церкви. Он  изо всех сил пытается доказать, что  его евангелие явл истинным, и Иешуа — это именно Иисус Христос,  представленный в романе как единственно подлинный, в противоположность евангельскому, измышленному якобы, порождённому нелепостью слухов и бестолковостью ученика.

         Что же он собой являет этот «истинный» «очищенный от вековой лжи»  Булгаковский  Иисус?

    Ученик был всего один (получается, что остальные —  самозванцы?), да и того лишь с большой натяжкой можно отождествить с евангелистом Матфеем. Следовательно, все последующие свидетельства — вымысел чистейшей воды. Иешуа робок и слаб, простодушен, непрактичен, наивен до глупости.   По простоте душевной Иешуа сам становится добровольным доносчиком, ибо без всякого внешнего побуждения со стороны Пилата в самом же начале допроса «стучит» , того не подозревая, на верного ученика Левия Матвея, сваливая на него все недоразумения с толкованием собственных слов и дел.Да и мудрец ли он, этот Иешуа? Он чересчур говорлив.  он готов каждого наградить званием доброго человека и договаривается под конец до абсурда, утверждая, что центуриона Марка изуродовали именно «добрые люди».
    Центральный момент всей сцены между Иешуа и Пилатом в романе — диалог об Истине.  «  Что такое Истина?» —  вопрошает Пилат. Иешуа: «  Истина прежде всего в том, что у тебя болит голова, и болит так сильно..» . Всё сводится к заурядному сеансу психотерапии, к излечиванию игемона от головной боли. Мудрец-проповедник на поверку оказался средней руки экстрасенсом. И нет никакой скрытой глубины за теми словами, никакого потаённого смысла.  Что есть истина? — Головная боль.
    Все учение Иешуа сводится к одной простой, но радикальной мысли: «Все люди добрые» (включая жестокого Марка Крысобоя и самого Пилата)
    Недееспособный Иешуа ничего не может дать людям, кроме абстрактных, духовно расслабляющих рассуждений о не вполне вразумительном добре да кроме туманных обещаний грядущего царства истины, которое, по его же логике, может обернуться лишь царством головной боли.Иешуа у Булгакова искренне боится физической боли, хочет жить, просит Пилата отпустить его и до последнего момента надеется избежать казни.
    Этот «истинный» Иисус оказывается, лишен не только друзей и учеников, но и  родных.«…Я не помню моих родителей. Мне говорили, что мой отец сириец…», — утверждает бродячий философ  на допросе у пятого прокуратора Иудеи всадника Понтийского Пилата.Иешуа показан полностью оторванным от каких-либо корней, семьи и традиций. У него нет дома, учеников (кроме Левия Матвея) и близких.

     Когда художник искажает историю, источники, то нужно спросить, зачем он это делает? Для какой художественной правды? Для чего Булгаков, например, лишил Христа его истинной биографии и его происхождения?Ради чего Булгакову нужна была вся эта подмена, это искажение как иудейской религиозной традиции, так и христианского канона ?
    Как утверждают критики ,лишая Иешуа Га-Ноцри еврейских корней, религиозного бэкграунда и статуса Мессии, автор преследовал определенные  ключевые задачи и полностью осознавал их последствия.  Вводя деталь о «сирийце», Булгаков напрочь отсекает Давидову линию и мессианские пророчества иудаизма. Его Иешуа — буквально «человек ниоткуда», космополит без рода и племени, и в то же время  Га-Ноцри — при всей его сирийской маске — ведет себя и разговаривает как русский интеллигент начала ХХ века. Его мягкость, деликатность, обращение «добрый человек» к палачам и предателям — это черты классического толстовского праведника.   Это образ абсолютно беззащитного, чистого интеллигента, столкнувшегося с безжалостной тоталитарной машиной государства в лице Пилата и тайной службы Афрания ( которая так похожа на НКВД). Булгаков очистил Иисуса от иудаизма, чтобы сделать его универсальным символом,  понятным советскому читателю, оторванному от религии.


                Кого в действительности создал Булгаков

     Булгаков  понимал ( не мог не понимать),  что  как только отрезаем Христа от его подлинного контекста — от Танаха, иудейской экзегезы, законов Торы и пророков, эсхатологии — его образ  превращается в «пустую форму», в которую любая эпоха, культура или политический режим могут залить все что угодно.
    Если Иисус больше не иудей, то его можно сделать кем угодно: европейским гуманистом, революционером-марксистом, «арийцем» (как это делали богословы Третьего рейха),  ему можно приписать  «славянские корни», что сегодня транслируют различные неоязыческие и псевдоисторические теории.
     Нагорная проповедь не возникла в вакууме — это радикальное прочтение Торы. Его заповедь любви к Богу и ближнему — это прямое цитирование книг Второзакония (6:5) и Левит (19:18).Отрезав Иисуса от еврейства, Булгаков невольно подыграл давней и очень опасной европейской традиции «деиудаизации» Христа. В XIX веке ,на который опирался писатель, немецкие и французские либеральные теологи пытались доказать, что Галилея была «языческой», а Иисус по духу был ближе к греческим философам, чем к Иерусалиму. Именно из этих идей позже выросла нацистская концепция «арийского Иисуса», а в современной России — маргинальные теории о его «славянском» или «скифском» происхождении. Не говоря о другом  аспекте, когда многим  легче признать Иисуса сирийцем  или  китайцем, кем угодно,  но только не евреем, который пришел к  «овцам» своего «стада» . Изъятый из своей исторической почвы Иисус легко превращается:в немецкого «арийского воителя» (у нацистов); в«первого социалиста» и пролетария  и наконец, в  прекраснодушного, но слабого интеллигента, гибнущего под колесами государственной машины — у самого Булгакова.
      Метафора «пустого сосуда» в значении образа Иисуса, лишенного исторического и религиозного контекста, который каждая эпоха и идеология наполняет своим содержанием, восходит к классическому труду немецкого философа, теолога и историка Альберта Швейцера.Каждый исследователь и каждая эпоха, пытаясь «очистить» Иисуса от его подлинного иудейского, эсхатологического и мессианского контекста, создавали Его по своему образу и подобию. Иисус становился «пустым сосудом»: рационалисты наполняли его моралью, либералы — гуманизмом, социалисты — революционными идеями, а писатели — своими личными драмами.Швейцер писал, что как только историки или авторы отсекают Христа от жестких рамок иудаизма I века, они не находят «настоящего» Иисуса.  Вместо этого они смотрят вглубь истории, как в колодец, и видят там лишь  собственное отражение. Отрезанный от иудаизма Иисус теряет свою историческую уникальность и становится «пластилиновым». В Германии 1930-х годов из него вылепили арийца; в России (как до революции, так и в личной драме Булгакова) из него вылепили русского — либо мессианского спасителя нации, либо жертвенного интеллигента.

               
                Иешуа- зеркало для Пилата

   Иешуа- не является главным персонажем в романе.Сам Мастер говорит – «я написал о Пилате роман» (гл. 13). На вопрос Воланда – «О чем роман?», Мастер отвечает столь же однозначно: «Роман о Понтии Пилате» (гл. 24). Иванушку также интересует не Иешуа, а Понтий Пилат:«Меня же сейчас более всего интересует Понтий Пилат… ».Роман — не столько «апология Иисуса», сколько «апология Пилата».
Иешуа  зеркально отражает истиннное положение Пилата.
Это зеркало физической и духовной несвободы Пилата.
Пилат мучается от гемикрании  и тайно думает о яде. Он — раб своего тела и своей боли. Нищий бродяга Иешуа, у которого нет ничего, оказывается внутренне абсолютно свободен. Он сочувствует своему палачу: «Ты производишь впечатление умного человека... Беда в том, что ты слишком замкнут и окончательно потерял веру в людей».
В этот момент зеркало Иешуа показывает Пилату: ты — раб, а я — свободен.
Это зеркало трусости и компромисса с совестью.
Самый страшный момент романа — когда Пилат, искренне желая спасти Иешуа и уже почти придумав, как это сделать, натыкается на фразу о государственной власти: «Всякая власть является насилием над людьми...».
В этот момент Пилат смотрит в «зеркало» Иешуа и видит свой главный порок — трусость.
Он боится доноса Каифы,он боится потерять статус, карьеру, а возможно, и жизнь.
Он понимает, что зеркало- Иешуа говорит истину, но выбирает интересы системы- Империи  и Кесаря.
Это было зеркало для всей советской интеллигенции, которая шла на компромиссы с совестью ради выживания, подписывая расстрельные списки или молча наблюдая за арестами друзей. Пилат — это архетип человека, который предает то, во что верит, из-за страха перед государственной машиной.
Тот факт, что Иешуа — лишь вспомогательная фигура для драмы Пилата, доказывается финалом. Иешуа погибает физически, но Пилат остается жить с этим внутренним зеркалом.
Около двух тысяч лет Пилат сидит в кресле на заросшей глыбе, смотрит на луну и видит одну и ту же лунную дорогу. Его бессмертие превращается в ад, потому что в этом зеркале совести он обречен вечно видеть свой компромисс.
Иешуа у Булгакова выполняет функцию этического эталона, инструмента. Он нужен автору не сам по себе (поэтому он и есть «пустой сосуд»)  , а для того, чтобы подсветить внутреннюю тьму  в Пилате. Через Пилата Булгаков исследует формулу: «Трусость, несомненно, один из самых страшных пороков... Нет, я скажу больше: это самый страшный порок».

Продолжение следует