Часть вторая. Пилат- зеркало для Булгакова

                Что   такое «пилатчина» ?

     «Пилатчина» — это не просто трусость в чистом виде. Это сложный психосоциальный феномен, состоящий из нескольких разрушительных для личности элементов.
«Пилатчина» -это идеологическое двоедушие, когда человек презирает власть втайне, но внешне выполняет её ритуалы. Внутри себя он «умывает руки», считая, что раз он внутренне несогласен, то внешняя капитуляция его не пачкает.
«Пилатчина» — это оправдание слабости обстоятельствами, это убеждённость в том, что «силы слишком неравны», а противостоять государственной машине (будь то Римская империя или сталинский СССР) — это самоубийственное безумие, а не доблесть.
«Пилатчина» — это попытка откупиться «малым добром»: Пилат тайно приказывает убить Иуду, чтобы заглушить вину. Булгаков пишет роман «в стол» :это попытка совершить скрытое благородство после того, как на публичной площади ты уже промолчал или предал.

           Можно ли отнести определение «пилатчина» к самому Булгакову?

       В традиционном булгаковедении принято считать, что автор ассоциировал себя с Мастером. Но, возможно, сам Булгаков отождествлял себя с Пилатом. Булгаков, как и прокуратор Иудеи, совершил акт предательства того, во что верил, ради сохранения своего положения и жизни в «чужом» для него государстве.
       Пилат у Булгакова боится не самого Кесаря, а доноса Каифы и потери статуса. Булгаков в 1930-е годы жил в точно таком же перманентном страхе. Он писал верноподданнические письма Сталину, умолял о разрешении работать в МХАТе, шел на компромиссы с советскими театральными комитетами. Сделав Иисуса «сирийцем», Булгаков, подобно Пилату, «умыл руки» перед советской цензурой, отдав истинного Христа на растерзание конъюнктуре.

     Пилат, послав Иешуа на казнь, пытается заглушить голос совести, приказывая Афранию тайно убить Иуду и пытаясь спасти хотя бы Левия Матвея. Булгаков делает то же самое: он понимает, что предает исторического Христа-иудея, но пытается «откупиться» перед собственной совестью, создавая образ беззащитного, вызывающего жалость Иешуа. Этот «суррогат» — попытка испуганного советского интеллигента сотворить безопасного Бога, который поймет и простит его собственную трусость.

        «Пилатчина» - это то, в чем  существовал сам Булгаков .   Это знаменитый   звонок Сталина, заискивание, трусость, постоянный компромисс.. Все это вылилось в Пилата.Для писателя, который находился в глубочайшем отчаянии, чьи пьесы были запрещены, а книги не печатались,  знаменитый телефонный звонок  Сталина стал и спасением, и проклятием.  Самым мучительным проявлением «пилатчины» в жизни Булгакова стала работа над пьесой «Батум» (1939) — пьесой о юности Сталина.   Это была вынужденная, вымученная попытка задобрить вождя, примириться с властью, чтобы получить долгожданную свободу, квартиру, право издаваться. Это было то самое приспособленчество и заискивание перед властью, которое он сам презирал. Расплата наступила мгновенно: Сталин запретил пьесу, посчитав неуместным, что его романтический образ юного революционера выставляют на сцене. Для Булгакова, который уже был смертельно болен, это стало сокрушительным ударом. Его собственная «трусость» — попытка написать хвалу тирану была отвергнута самим»Кесарем»

       Булгаков  видел, как ломаются его современники, и видел, как ломается он сам.Когда Пилат в романе кричит: «Трусость — самый страшный порок!», это крик души самого Булгакова, который казнил себя за каждый компромисс с советской властью, за каждое поданное прошение, за каждое замалчивание истины.Итог:  Пилат — это ментальный двойник Булгакова, его самое честное и безжалостное зеркало. Писатель  признал, что государственная машина — будь то Римская империя или сталинский СССР -способна растоптать даже сильного человека, заставив его предать собственную совесть.
        Написав роман, Булгаков сделал то, что не успел сделать Пилат: он «договорил» все, что хотел. Роман стал его личным искуплением за годы молчания, страха и компромиссов

        «Пилатчина» — это трагедия осознанного конформизма. Это состояние духа, при котором человек, обладающий умом, властью, талантом или влиянием, прекрасно видит Истину и Добро, но предает их из-за страха перед Системой, государством или общественным осуждением. Этот феномен можно разложить на несколько ключевых составляющих: страх — Компромисс — Трусость.
Человек понимает, где правда : Пилат видит, что Иешуа — не бунтовщик, а философ  ;  советский интеллигент понимает, что его репрессированный коллега невиновен, но
включается инстинкт самосохранения — страх потерять статус, карьеру, комфорт или жизнь, — и человек совершает внутреннее предательство: он умывает руки.
        «Пилатчина» — это всегда уступка  личности государственной машине,будь то Римская империя или  сталинский СССР , или любая др государственная машина.. Человек становится винтиком. Он оправдывает свое предательство «высшими государственными интересами», «долгом» или «инструкцией», хотя в глубине души знает, что это просто ширма для его собственного страха.
        Важнейший маркер «пилатчины» — попытка переложить ответственность. Пилат умывает руки перед толпой, заявляя: «Невиновен я в крови Праведника Сего». Человек в состоянии пилатчины всегда ищет алиби: «Время было такое», «От меня ничего не зависело», «Если бы не я, подписал бы другой». Это попытка договориться с собственной совестью, которая всегда терпит крах.
        Пилатчина всегда влечет за собой наказание, но не внешнее, а внутреннее. Это вечная ментальная тошнота. Человек получает то, ради чего шел на компромисс  : Пилат сохраняет власть, Булгаков — жизнь и работу, но теряет покой. Самое страшное следствие пилатчины — понимание, что ты «чего-то не договорил», совершил роковую ошибку, которую невозможно исправить.
        В широком смысле «пилатчина» — это синоним моральной трусости интеллектуала. Это универсальный диагноз человеческой природе, актуальный в любую эпоху, когда страх перед силой Кесаря (власти) оказывается сильнее верности истине внутри себя.

       Булгаков очень высоко ценил  книгу Э.Ренана «Иисус», он активно пользовался ей при создании своего героя. Но при внешнем сходстве,  насколько они различны- эти два Иисуса! Христос Ренана несоизмерим с личностью Пилата,  Ренан создал не бога, а ВЕЛИКОГО Человека, перед которым Пилат ничтожен. У Булгакова герой романа в романе — это  не лепечущий, трусливо боящийся боли жалкий дрожащий человек :  настоящий герой Булгакова не Иисус, а Пилат,  в котором он "зашифровал" самого себя.
Иисус Ренана — творец новой эпохи. Пилат в этой системе координат  ничтожен, потому что Иисус Ренана слишком огромен. У Булгакова   Иешуа уменьшен, чтобы Пилат стал виден.  Чтобы вывести на первый план драму Пилата (то есть свою собственную драму), ему пришлось «уменьшить» Иисуса, лишить его этой ренановской титанической мощи и пророческих корней .   Булгаков делает Иешуа подчеркнуто слабым, лепечущим, физически беззащитным бродягой, который вздрагивает от окрика и боится побоев ,  для того , чтобы мы смотрели не на жертву, а на палача, который страдает.

        Главный герой ершалаимских глав — это, конечно, Пилат.Через него
писатель словно говорит миру: «Я не святой, не мученик и не герой, готовый пойти на крест за правду. Я — Пилат. Я умный, всё понимающий, но смертельно напуганный интеллигент, который трусливо умывает руки, чтобы сохранить свою жизнь »  Вся ершалаимская история — это по сути психоанализ Булгакова Он разделил себя: свой талант он отдал Мастеру, свою чистоту и идеалы — Иешуа, а свою реальную земную слабость, свой конформизм и свой главный страх — он замуровал в образ Понтия Пилата.

       В Ершалаимских главах Иешуа выполняет функцию не живого человека и не библейского Мессии, а живого, безжалостного зеркала, которое Булгаков ставит перед лицом прокуратора (и перед самим собой).В отличие от обычного зеркала, которое отражает лишь внешность, это зеркало обладает «рентгеновским» свойством: оно обнажает скрытые внутренние уродства, трусость и компромиссы, которые человек прячет за должностью, регалиями и цинизмом. В зеркале Иешуа Пилат видит свое главное уродство — трусость. Он боится доноса Каифы, боится потерять теплое место, боится гнева Тиберия.
        Булгаков намеренно сделал Иешуа слабым «пустым сосудом», чтобы Пилату не за чем было спрятаться. Если бы Иешуа был сильным вождем (как у Ренана), Пилат мог бы оправдать себя: «Я казню опасного мятежника, лидера восстания, это мой долг». Но перед ним лепечущий, хрупкий человек. Казня такого Иешуа, Пилат в зеркале совести видит себя не справедливым судьей, а банальным, напуганным палачом.
        Зеркало Булгакова — это двойное отражение автора. Метафора зеркала удваивается: Пилат — это зеркало для самого Михаила Булгакова.  Написав сцену допроса, Булгаков посмотрел в Пилата, как в зеркало, и  в  этом зеркале отразились его собственные компромиссы со Сталиным, его заискивание , его страх перед советскими «каифами» из РАППа и НКВД.
        Самый трагический аспект этого зеркала — его невозможно разбить. Пилат умыл руки, отправил Иешуа на казнь, физически уничтожил «сосуд». Но отражение осталось внутри него навсегда.

                Внешний атеизм как «пилатов компромисс»


        Возможно,  самый страшный, интимный и нерешенный вопрос всей биографии Булгакова —  «предательство своего Христа».  Как охарактеризовать человека, который вырос в глубоко религиозной семье  профессора Киевской духовной академии, знал литургию наизусть, но написал ТАКОЙ  роман?
       Как следует из анализа  писем и дневников Булгакова, он не просто «сделался атеистом» :настоящие атеисты не пишут романов, где дьявол и Христос — главные действующие лица. Его состояние, пожалуй, можно  назвать глубочайшим кризисом веры, переросшим в горькую обиду на Бога.
Вокруг него рушился старый мир, гибли братья, взрывались храмы, воцарилось абсолютное зло. А Небо молчало.Его Иешуа — это крик отчаяния: «Бог оставил этот мир, в нем нет защиты, истина беззащитна и слаба!».
Переписав Евангелие, Булгаков словно совершил акт духовного бунта. Он лишил Христа божественной силы, потому что чувствовал себя оставленным Богом, и его Иешуа стал отражением этого одиночества.
Но несмотря на маску, в моменты наивысшего отчаяния или искренности истинное отношение Булгакова к Богу прорывалось наружу.В письмах к брату  в Париж или к матери постоянно проскальзывают чисто христианские формулы, упование на волю Божью и просьбы о молитве.
Когда в 1939 году писатель начал стремительно терять зрение и умирать от той же болезни, что унесла его отца (нефросклероз), маски оказались сброшены. Елена Сергеевна Булгакова в своих дневниках фиксировала, как ее муж молился вслух на смертном одре. Одно из его последних зафиксированных восклицаний перед впаданием в кому было обращено к Богу с просьбой о покое и облегчении мук.

    Если рассматривать  «отказ» Булгакова  от веры , то ответ однозначен: да, внешняя секуляризация Булгакова была формой вынужденного компромисса с безбожной эпохой, но внутренне этот разрыв, скорее всего, так и не состоялся. Это было еще одним проявлением того самого страха перед «кесарем», который писатель изживал в романе.
Вероятно,  он втайне молился. но какому Богу? Канонический Христос Евангелия — это Грозный Судия, Мессия, который требует от человека абсолютного выбора, мученичества и бескомпромиссности :«Кто не со Мною, тот против Меня». Перед таким Христом Булгаков со своей «пилатчиной», звонками Сталину и пьесой «Батум» чувствовал себя абсолютно виновным.
И тогда Булгаков делает страшную вещь: он переписывает Бога под себя. Он создает Иешуа — бесконечно мягкого, слабого, который всё понимает, всех прощает и никого не судит. Иешуа не осудит Пилата, не осудит Мастера за сожженный роман, и, главное, не осудит самого Булгакова за заискивание перед Сталиным.
С этой точки зрения, это действительно предательство: писатель «убил»  Христа веры своих родителей и заменил его «безопасным», лепечущим Иешуа, который служит психологическим утешением для грешного и испуганного автора.

     «Пилатов компромисс» в отношении веры и Христа выражается в том, что Булгаков
смалодушничал перед властью, согласившись играть по правилам атеистического государства, скрыв своего Бога (предположение автора). Ответом на эту трусость стало создание Иешуа Га-Ноцри — Иисуса, который тоже лишен официальной религиозной поддержки, одинок и беззащитен перед государством.
Булгаков жил в ситуации тотального  «раздвоения сознания». С одной стороны — глубокие христианские корни, привитые отцом-богословом Афанасием Ивановичем, с  другой — невозможность выжить  верующему интеллектуалу без компромиссов .
Булгаков — это человек, совершивший метафизическую капитуляцию. Его «предательство Христа» — это не атеизм советского безбожника, который просто не верит в глупые сказки. Это сознательное, мучительное предательство Христа ради союза с Воландом (силой), чтобы через этот союз оправдать свою земную трусость перед Кесарем .
      То, что сделал Булгаков, с моей точки зрения , действительно выглядит как фундаментальное, экзистенциальное предательство идеалов. Для  меня как  неверующего агностика  Христос — это не Бог, это высочайший культурный и этический эталон, символ абсолютной верности своей идее, ради которой человек идет на смерть. И когда Булгаков берёт этот вековой эталон и превращает его в Иешуа, он,  как я считаю,   совершает подлог. Он взял фигуру Христа — символ абсолютного мужества, который не дрогнул перед Пилатом, не заискивал перед Синедрионом и принял страшную смерть за свои убеждения,  — и кастрировал этот идеал.Он сделал его слабым, пугливым, заглядывающим в глаза палачу. Зачем? —  Возможно, чтобы  оправдать себя. Это трусливая попытка опустить планку идеала до уровня собственной слабости.

        В романе есть страшная, скрытая фальшь:  Булгаков лишает Иешуа силы, но при этом максимально романтизирует и делает всесильным Воланда  — Дьявола. Воланд у него умен, благороден, справедлив, он карает подлецов и спасает Мастера. Это и есть высшая точка приспособленчества Булгакова. По сути, он признал: сила и власть — у Дьявола , поэтому договариваться нужно с силой.
        Для меня  Христос — это синоним бескомпромиссности. Булгаков , зная цену  идеалу, сознательно вырвал его корни, превратив в «пустой сосуд». Он не просто изменил сюжет Евангелия, он лишил Христа права быть Героем. Иисус у Ренана, при всей его человечности, остался Героем и Титаном. Иешуа у Булгакова — это  испуганный обыватель. Это предательство самой идеи человеческого величия.
        Булгаковский Иешуа — это памятник человеческому надлому. Булгаков не выдержал давления эпохи. Он сломался как личность под прессом сталинского террора, и его роман стал отражением этой поломки.
        Вместо того чтобы возвыситься до идеала, он опустил идеал до своего разбитого состояния. Это отступничество художника, который создал фальшивку, чтобы заглушить крик собственной изуродованной компромиссами совести. Возможно,  эта фальшь романа — причина того, почему «Мастер и Маргарита» так легко и с восторгом принимается массовым читателем. Ведь обывателю гораздо уютнее со слабым Иешуа, который всё простит, чем с грозным Христом, который требует духовного подвига.


        И наконец, еще одна  грань «пилатчины» Булгакова. Чтобы понять ее, следует перенести  разговор из области чистой метафизики на  землю советской реальности 1930-х годов.  В сталинском СССР фактор цензуры и тотального государственного антисемитизма игнорировать было невозможно.   Версия Булгакова об отце- «сирийце» — это не только философский прием, но и шкурный, вынужденный страх перед  советской цензурой .  Официально в СССР интернационализм был лозунгом, но на деле в 1930-е годы полным ходом шла скрытая, а затем и явная «русификация» империи. Сталин последовательно зачищал старую гвардию ,среди которой было огромное количество евреев — Троцкий, Зиновьев, Каменев и др.. Слово «иудей» в массовом и номенклатурном сознании ассоциировалось с чем-то подозрительным, чуждым и политически опасным.
Булгаков, который  писал роман «в стол», но  все же надеялся , что когда-нибудь его прочтут, прекрасно понимал: Христос как правоверный иудей, рассуждающий о Торе, — это стопроцентный маркер для советской цензуры выбросить рукопись в огонь.
Сделав Иешуа сыном сирийца, Булгаков совершает  очередной конформистский маневр:
он убирает национальный триггер. Сириец — это кто-то далекий, абстрактный, геополитически нейтральный.  Это была попытка сделать персонажа «проходимым»,  это проявление того  же  страха перед системой. Булгаков заранее, на этапе написания, кастрировал национальность Христа, чтобы у цензоров не возникло лишних вопросов.   Булгаков  делает Иешуа «космополитом» и слабым интеллигентом, чтобы оправдать свою интеллигентскую слабость, и при этом  он вычеркивает иудаизм Христа из страха перед антисемитской государственной машиной.
Он лишает Христа его народа, его пророков и его крови просто потому, что боится. Боится, что еврейские корни Христа вызовут ярость у партийных чиновников или у самого Сталина, который к концу 1930-х годов все сильнее скатывался в имперский шовинизм.«Сириец» у Булгакова появился не от избытка высокой философии, а от парализующего страха.

       Булгаков, писавший о том, что трусость — самый страшный порок, сам в процессе написания романа совершал акты этой трусости. Он предал историческую и религиозную правду Христа, вычеркнул иудаизм, чтобы подсунуть советской системе «удобного», денационализированного, безопасного сирийца. Это делает ершалаимские главы еще более фальшивыми с точки зрения высшей честности, но абсолютно объяснимыми с точки зрения психологии затравленного, выживающего в сталинском аду человека.
                Заключение

        Булгаков   пишет свой роман в Москве 1930-х годов, и  пишет его так, чтобы он мог пройти сквозь игольное ушко советской цензуры. Иисус теряет свои национальные корни, становясь безродным „сирийцем“.  Мастер совершает то самое приспособленчество, в котором обвиняет Пилата: он трусит.   Он кастрирует историю Нового Завета, убирая из нее все, что могло бы вызвать ярость советских идеологов: мессианство, связь с пророками, иудейский контекст. В итоге получается безопасная сказка о добром бродяге, лишенная божественной силы и исторической правды.
Писатель выбрал безопасность, превратив Христа  в удобного, бесконфликтного космополита, в искусственный «пустой сосуд»,  ради создания «облегченного», чисто интеллигентского мифа.
        Иешуа гп-Ноцри — это трагический документ писательской автоцензуры. Булгаков — это Пилат, который понимал, что совершает подлог против Христа, но у которого просто не осталось физических и духовных сил пойти против своего «кремлевского Кесаря». И именно поэтому роман остается великим — не как учебник по библеистике, а как страшный  памятник художнику, которого эпоха заставила струсить.
        В заключение можно подвести итог: Роман Булгакова «Мастер и Маргарита»  остается великим, но трагическим памятником человеческому конформизму.