Мудрость Одиночества. Глава вторая. Часть третья

­­Мудрость Одиночества.
Глава вторая. Предательство.
 Часть третья.

Я приехал в Ленинград рано утром. Трамваи еще не ходили, и мне пришлось добираться домой  пешком.
 Я прошел весь Невский  проспект, совершенно безлюдный м укрытый снежными сугробами, пересёк по Дворцовому мосту, затем Малую Неву по Тучкову, и оказался на родной Петроградской стороне.
  Так как я не брился уже неделю, с тех пор, как мы отплыли из Марселя, мое лицо заросло седой щетиной, и чтобы не испугать своим видом матушку, я решил зайти в ближайшую парикмахерскую, но все они тоже были еще закрыты.   
 «Будь, что будет», - подумал я и не спеша поднялся на третий этаж доходного дома  купчихи Путиловой.
 Я намеревался позвонить  и на вопрос матушки «Кто там?»,   ответить, что это её сын Илья вернулся из немецкого плена. А когда она откроет мне дверь, я сразу же обниму ее, чтобы она не увидела моего измождённого лица, заросшего седой щетиной..
  Но к моему величайшему удивлению, дверь в нашу квартиру оказалась настежь распахнутой, и из неё на лестничную площадку валили клубы пара.
  Подумав, что  произошел прорыв батарей  центрального отопления,  я стремительно ворвался на кухню и замер на пороге: посреди неё стояло огромное корыто, в котором высокая женщина в белом халатике стирала бельё.
  Заслышав мое шаги, она испуганно вздернула голову и закричала:
  - Кто вы такой?!
  И я не смог ей сразу ответить, потому что, увидев её лицо, был поражён его удивительной  красотой.
  Мне показалось, что прошла  уйма времени, когда смог прийти в себя и сказать:
  - Успокойтесь, пожалуйста. Я всего лишь хозяин этой квартиры.
  - Илья Ильич Берг?! – воскликнула она, всплеснув мокрыми руками. – Ваша мама так ждала вас…
  - А где она?
  - Марья Петровна скончалась год тому назад. А меня пригласили быть при ней сиделкой, когда её разбил паралич. Меня зовут Илона Станиславовна Усольцева, я беженка из Польши. Мы с сыном нашли приют в вашем городе, испытав все ужасы этой войны. Мой муж, капитан российской армии, погиб в первом же сражении
  - А почему вы так хорошо говорите по-русски, совсем  без акцента?
  - Дело в том, что мой дед был сослан за участие в польском  восстании в Сибирь. А отец женился там на купеческой дочке, взял её фамилию и,  благодаря этому, смог  окончить военное училище  и стать офицером. Он тоже погиб, но только на другой войне, японской…  А теперь расскажите мне о себе.. Впрочем, давайте перейдем  в гостиную, я угощу вас чаем, чтобы смогли поведать мне обо всём подробно в спокойной обстановке.
Но поговорить в спокойной обстановке нам не пришлось. Из детской, где некогда обитал я, вышел маленький мальчик в длинной до пят ночной рубашке и сонным голосом  спросил:
  - Мама, а кто этот дядя?
  - Это сын бабушки Маши, - пояснила  Илона Станиславовна. – Его зовут Илья Ильич, и он вернулся в родной дом с войны. Иди умойся и переоденься. А потом приходи пить чай.
 Мальчик послушно отправился в ванную, а его мама с улыбкой сказала:
  - Это мой сын Стасик. На следующий год он уже пойдет в школу.
  Чай мы пили уже втроем. Стасик засыпал меня вопросами о войне, на которые я терпеливо отвечал, Илона безуспешно старалась одернуть сына, и, таким образом, серьёзного разговора у нас не получилось.
 А когда Стасик удалился в детскую, я попросил Илону налить мне в таз горячей воды, чтобы я смог смыть с себя дорожную грязь и побриться. Потом  я отнес тазик в ванную, и уже собрался раздеться, когда услышал за дверью голос Илоны:
  - Илья Ильич, вы приводите себя в порядок, а я со Стасиком пройду по дому, поспрашиваю, может, кто-нибудь из жильцов сдаст нам квартиру.
  Разговаривать через с дверь было неудобно, и я, резко распахнув ее, спросил  не вполне вежливым тоном:
  - А чем вас не устраивает эта квартира?
  Илона растерялась и ответила мне как-то очень виновато:
  - Понимаете, соседи будут судачить  о том, что неприлично, когда в одной квартире живут вместе незамужняя женщина и неженатый мужчина…
  - Так в чем же дело? -  рассмеялся я. – Давайте поженимся, и никто не будет сплетничать.
 Она тоже звонко засмеялась:
  - А давайте! А когда я получу, наконец, документы на выезд в Польшу, мы разведёмся.
   Когда я вышел из ванной, она продолжала стирать бельё, а Стасик, сидя на полу, играл в войну с моими оловянными  солдатиками.
  А я решил зайти в кабинет отца, чтобы посмотреть, годен ли он для моего проживания, и отыскать там кое-какие документы, необходимые мне для трудоустройства.
 Кабинет оказался запертым на внутренний замок, и тогда вспомнил, что еще будучи гимназистом, умел ловко открывать его с помощью простого перочинного ножичка, и тут произвел эту нехитрую операцию..
   В кабинете было сумрачно и душно, а на письменном столе лежал толстый слой пыли.


А вот кожаный  диван был покрыт простыней, и когда  я осторожно убрал её, заблестел, словно новый.
  Затем я открыл  один  из ящиков стола, куда, уходя на фронт, сложил подлинники  документов, уже ненужных мне в армии: свидетельство об окончании  гимназии, университетский  диплом врача и гражданский паспорт. Положив все эти документы во внутренний карман шинели, я вышел в кухню и сообщил  Илоне, что ночевать  буду в кабинете отца, а сейчас иду  искать работу и, вернусь поздно вечером,
- Хорошо, - ответила мне она. – Я к вашему приходу уберу в кабинете и постелю вам свежее белье.
  Я вышел на Большой проспект, тротуары которого были покрыты  свежим снегом, и долго стоял в раздумье, куда мне идти, чтобы найти работу. Я не знал, какие  организации новой власти  решают вопросы  здравоохранения в этом городе, и потому решил просто пойти в ближайшую больницу и предложить там свои услуги.
 И тут я вспомнил, что проходил практику в Петропавловской больнице, которая находилась недалеко от нашего дома,  на улице Архиерейской. Но, когда я по уже знакомому  маршруту вышел на неё, то обнаружил, что теперь она носит имя Льва Толстого.
  Коридоры огромного  здания больницы были совершенно пусты, и я уже предположил, что она не работает, но тут мне навстречу  вышла медсестра в ослепительно белом халате и косынке с красным крестом. На мой вопрос, где я могу увидеть главврача, она любезно предложила сопроводить меня до его кабинета, ибо, как она выразилась, «в этих хоромах можно заблудиться, как в сибирской  тайге»
   В кабинете главного врача было зябко и пасмурно, и толстый мужчина, сидевший за столом,  был укутан в клетчатый плед так плотно, что наружу торчал только  его багровый нос.
  Узнав, что я пришел к нему в поисках работы , он оживился, сбросил плед прямо на пол и радушно сказал:
  - Вас, батенька, ко мне сам Господь Бог послал! Вы представляете, у меня  в больнице всего три квалифицированных врача, а остальные  - недоучившиеся студенты и  медсёстры, прошедшие войну.
  - А куда же подевались петроградские врачи? Насколько я помню, их в городе было предостаточно.
- Вы, батенька, вероятно, забыли, что новая власть переехала в Москву, прихватив с собой лучшие наши кадры.   Ведь наша  старая столица была ими весьма не богата. Я точно знаю, что большинство  врачей, лечивших Ленина, включая Виктора Петровича Осипова работавшего в Военно – медицинской академии, были наши, доморощенные, а Отфрида Фёрстера  пригласили даже из Германии.
  Потом он внимательно изучил мои документы  и остался ими доволен:
  - Именно земский врач является сейчас основой нашей медицины. Ведь он, как говорится, мастер на все руки: и терапевт, и кардиолог, и хирург, и всё такое прочее. К тому же вы служили в армии, и поэтому вам просто цены нет. И хорошо, что вы обратились прямо ко мне, а не в районный отдел народного здравоохранения.. Правда, принимать на работу уполномочены только они, но эту проблему я решу сам, как говорится, без вашего личного участия. А вам, Илья Ильич,  только следует завтра же  явиться сюда  к восьми часам утра и приступить к работе. Да, совсем забыл представиться. Юрий Алексеевич Серпухов, полковник медицинской службы, выпускник Императорской   Военно-медицинской академии.  И у меня к вам вопрос: не согласитесь ли вы возглавить хирургическое отделение нашей больницы?
- Но я..
- Понимаю, ибо сам склонен сомневаться в собственных способностях. Но я уверен, что на войне вам всё-таки приходилось делать операции,  и, думаю, не раз. В вашем подчинении будет два недоучившихся хирурга из нашего университета, три операционных  сестрички, тоже служившие в армии, и, естественно, санитары. Вы должны только инструктировать их и следить, чтобы они относились к своему делу ответственно и серьёзно.
  - Хорошо, я согласен.
  - Тогда жду вас завтра после полудня.

  По дороге домой я зашел в кондитерскую и купил там торт для того, чтобы отметить своё трудоустройство роскошным  чаепитием. Вина купить я не решился, чтобы Илона не сочла  меня завзятым алкоголиком.
  Она  открыла мне дверь и удивленно посмотрела на коробку с тортом, которую я держал в руке:
  - Теперь у нас предвидится ночное чаепитие?
   - Надо же нам, наконец, обсудить вопросы нашего  дальнейшего совместного проживания в спокойной обстановке, - ответил я.
  Я прошел в гостиную, поставил торт на стол и снял  с коробки верхнюю крышку. И тут же услышал  за спиной звонкий детский голос:
  - Это вам дедушка Ленин подарил?
   Я недоумённо взглянул на Илону, не понимая, во-первых, почему Стасик до сих пор не спит, а, во-вторых, с какой это стати  дедушка Ленин, умерший в начале года, будет дарить мне торт.
  А Илона, усадив  сына за стол, объяснила мне всю кратко  и ясно, будто догадавшись, о  чем я хочу её спросить:
  - Вы знаете,  до недавних пор мы со Стасиком получали по карточкам  по фунту черного хлеба в день. Но потом   у нас появились нэпманы, у которых можно было купить всё, что твоей душе угодно. Правда, по высокой цене, но однажды я позволила себе купить в кондитерской  пирожное  для Стасика, и когда он спросил меня, откуда я взяла его,  ответила ему так: «Это подарок от дедушки Ленина, который хочет, чтобы ты вырос большим, здоровым и умным». И, увидев этот торт на столе, Стасик посчитал, что  это тоже подарок от дедушки  Ленина.
Но, бурно выразив свой восторг по поводу огромного торта, мальчишка съел всего один маленький кусочек, запил его его глотком чая и, сонно спотыкаясь, ушел в спальню. Часы в это  время пробили полночь.
  И теперь мы с Илоной, смогли, наконец, поговорить, как говорится по душам.
  Выслушав  рассказ о моём трудоустройстве, она с чисто женской дотошностью подвела итог:
  - Я думаю, что вашей зарплаты и моего заработка прачки нам вполне хватит для безбедного существования.  Но меня по-прежнему волнует наш официальный статус. Может, нам следует оформить наш брак, хотя бы фиктивно.
И хотя Илона сказала это на полном серьёзе, мне почему-то стало легко и  весело.
 - А почему фиктивно? - бесшабашно воскликнул я. – У нас будет прекрасная настоящая семья: трудолюбивый муж на должности заведующего хирургическим отделом одной из основных больниц Ленинграда, красивая жена, которой не к лицу выполнять работу прачки,  и умный сыночек, обожающий сладости и игру в оловянных солдатиков. 
     - Ты не шутишь? – растерянно  спросила Илона, в первые обратившись ко мне на «ты»
  - Шутки здесь неуместны!  Я жду ответа: да или нет?
  - Да, - прошептала она робко.
   Эту ночь мы повели вместе и проспали почти до полудня, когда пришла пора идти мне на работу.

 Вот  так за один только день, вернувшись в родной дом, я неожиданно обрел семью: красивую жену Илону и умного сыночка Стасика.
 Когда я получил первую зарплату, весьма солидную по тем временам, то повесил на дверях нашей квартиры объявление: «Прачечная закрыта», и Илона  отнеслась к этому безропотно, видимо, понимая мою главенствующую роль в нашей семье. Он не знала, что однажды, придя с работы и застав её за стиркой чужого  белья, я вспомнил, как когда-то в юности я был влюблён в девушку, которая солгала мне, что работает прачкой, чтобы заработать на пропитание. И я не хотел, чтобы моя жена ежедневно напоминала мне об этом.
   Поток жильцов, приносивших к нам белье для стирки прекратился, но зато теперь каждый вечер в нашей прихожей появлялись люди, прознавшие, что в их доме живет доктор.               
  Я отказывался брать с них деньги, так как лишь ставил им диагноз и выписывал рецепты, но мои благодарные пациенты стали тайком оставлять плату в прихожей, на столе и тумбочках в гостиной, и даже на кушетке, где они возлежали во время  осмотра..
  И тогда наш дотошный сыночек Стасик   дозором проходил по всем комнатам, выкрикивая:
  - Па,  а я еще деньги нашел! Сейчас подсчитаю и запишу в свой блокнот.
 Так у нас появился семейный бухгалтер, тщательно проводивший учет нашим доходам. Я ожидал, что Илона будет возражать против такой нагрузки ее сына, характерной только для взрослых, но она отнеслась к этому спокойно, с улыбкой сказав:
  - Я думаю, что в школе ему пригодится на уроках арифметики.

 На работе у меня дела шли тоже неплохо. Почти каждую неделю я делал несложные операции по удалению аппендикса и ампутации конечностей при тяжелых травмах или гангрене. Мои недоучившиеся помощники относились к своей работе очень серьезно и уже через месяц стали подменять меня за операционным столом. Если же к нам привозили больных с более сложным диагнозом, мы отправляли их в Мариинскую больницу, которая теперь называлась   «Больницей памяти жертв революции».
 Спустя три месяца к нам сбежал из Москвы бывший хирург нашей больницы Соломон Михайлович  Солунский, известный в дореволюционном Питере как волшебник кардиологии. Видимо, в новой столице не оценили его великий талант хирурга, и он вернулся а родные пенаты обиженным и злым .
 Я надеялся, что теперь именно он сменит меня на посту заведующего,  но наш мудрый  главврач Юрий Алексеевич Серпухов  оставил всё, как  было, посчитав, что Солунский принесёт больше пользы за операционным столом, не утруждая себя организационной работой.
 И я продолжал оперировать «лёгких» пациентов и руководить отделением, испытывая тщеславное удовлетворение  оттого, что у меня в подчинении находится звезда первой величины среди светил питерской хирургии.
  Но гораздо более я гордился своими достижениями в семейной жизни.
  Двадцать пятого сентября 1925-го года у меня родилась прелестная дочурка, которую мы назвали Еленой. И только после этого знаменательного события Илона наконец-то согласилась пойти в ЗАГС, чтобы узаконить наши отношения. И теперь она уже больше не страдала при мысли о том, что сидит у меня на шее и не может заниматься прачечной работой, которую заменила бесконечная стирка детских пелёнок.
 Стасик помогал ей в уходе за сестрёнкой, что никак не сказалось на его отличных успехах в школе.    
  Но в начале зимы случилось событие, которого я совсем не ожидал: я получил повестку с требованием срочно явиться в ОГПУ, то есть,  Объединённое государственное политическое управление, которое совсем недавно называлось Чрезвычайная Комиссия, возглавляемая Феликсом Дзержинским.
  ОГПУ находилось в величественном и мрачном здании  под номером  4 на Литейном проспекте, и я, добираясь туда на трамвае, мучительно и долго размышлял о своей дальнейшей судьбе.   
Я думал о том, что ничем не провинился перед советской властью, но,  в то же время, слабо разбираясь в том, кто является ее врагом или союзником на международной  арене, мог невольно причинить ей вред. Я с содроганием представил себе, как меня будут  пытать в застенках этого мрачного учреждения,  и вошел в кабинет, указанный  в повестке, в полусознательном состоянии.
  Но человек, сидевший за столом в этой небольшой комнате, встретил меня  с приветливой улыбкой и добрыми словами:
  - Присаживайтесь, товарищ Берг, и не волнуйтесь. Я, работник Ленинградского отдела ОГПУ Семен Михайлович Гурзо,  вызвал вас лишь для того, чтобы уточнить кое-какие детали в ваших взаимоотношениях с людьми, с которыми вы находились в Саарбрюккенском  лагере для военнопленных. Дело в том, что на прошлой неделе мы получили письменный донос, в котором утверждается, что вы, проживая в Париже в доме  мадам Пети, были завербованы ею в качестве агента французской разведки и с её помощью переправлены в Советский Союз. Мы тщательно проверили  все эти данные, даже установили за вами негласное наблюдение и убедились, что этот донос является чистейшей воды поклёпом на ваше честное имя.  Но сейчас нам важно узнать, с какой целью был написан этот донос, и услышать ваше мнение по этому поводу. У нас на этот счёт есть три варианта: либо  доносчик сам является иностранным агентом и таким образом хочет отвлечь внимание от себя, либо он мстит вам за какую-то обиду, либо просто старается  выслужиться. Вы его хорошо знаете. Прочтите его подпись под этим документом.
  Он подвинул  мне последний лист доноса,  и я, прочитав  подпись,    подпись, вздрогнул.
  Чётким каллиграфическим почерком там было написано:
   «Бывший полковник царской армии, ныне преподаватель школы младших командиров в городе Уссурийске  Муравьёв Михаил Петрович».
  Не знаю почему, но мое смятение внезапно и мгновенно сменилось чувством беспричинного веселья, и я даже улыбнулся, изрядно удивив этим работника ОГПУ. И, чтобы он не посчитал меня смешливым глупцом, я быстро и четко изложил ему свои соображения:
  - Полковник Муравьев, с которым я хорошо знаком, не может быть иностранным агентом, так как он типичный армейский служака, и разведка для него – это сфера, постичь какую он не в состоянии. Месть тоже отпадает, так я не был способен обидеть его, даже шутя. А вот ради повышения по службе он мог написать этот донос. Но я не могу понять, почему он решил подвести  меня под расстрел, ведь в течение многих лет мы были с ним почти друзьями.
  - А, может быть, почти врагами, – глубокомысленно заметил Гурзо.
  - И, если и не секрет: как вы теперь с ним поступите?
  - Просто уволим из армии. Нам не нужны  люди, так легко предающие своих лучших друзей, с которыми они так долго хлебали баланду в лагере для военнопленных.

  Я вышел из здания ОГПУ, испытывая  чувство необычайного облегчения. Несмотря на то, что впервые познал, что такое предательство ради продвижения по службе.
    (продолжение следует)