Неугомонный. Ч. 1. Затерянный мир. Гл. 14

                14

Девять месяцев работы в лесхозе подходили к концу. Первые дни были памятны тем, что зима показала себя так, как и должно быть, была снежной и морозной. И декабрь месяц также сразу доказал свой зимний нрав, снежным покровом выше колена и достойными, уж для этой южной зоны России морозами. Это будет потом, лет через двадцать, как минимум, а ещё лучше, через 30–40 лет после этих зим 60–80-х годов, будут вспоминать их, как родители Кирилла вспоминают зимы военных лет: суровые и морозные, да ещё и голодные. Будут ли ещё такие зимы с морозами в 30–35 градусов, с ветрами и метелями, и не только снежными, но и пыльными? Но не только этим будут памятны эти годы, как и наше детство, когда всё впервые и всё памятно. Памятен тот зимний, более чем тридцатикилометровый маршбросок, который Кирилл совершил перед Новым годом из дома в то село, где жила та, которая завладела его сердцем, оставив на нём такой глубокий след, что глубже тех следов, которые он в тот день оставлял на, казалось бы, бескрайнем снежном покрове полей, через которые пролягут через два с половиной года лесополосы в память о том дне. Так Кирилл думал, вспоминая в такую погоду, когда даже псы забиваются вглубь конуры, не показывая носа о тем, что забыть невозможно.
И вот сейчас, когда в конце декабря исполнится тому памятному и безумному одновременно поступку три года, Кирилл с Любой ждали прибавление в семье. Так уж получилось, что этот год стал годом перемен и смены места работы, видения событий и общества с немного другого жизненного ракурса, и, в результате этого, с видением «дна общества», развития в некотором роде и изменения суждений в уже заложенном фундаменте философского мировоззрения.
И вот уже изо дня в день ожидание, как струны гитары, ежедневно подтягивались на колках на четверть оборота и, кажется, что вот-вот струны лопнут, но струны ведь не гитарные, а душевные.
Люба, уже традиционно, отложила мужу деньги на одно из самых важных, если не самое важное событие в жизни мужчины — рождение сына, наследника. Мать Кирилла убеждала, что будет обязательно сын. И в эти дни Кирилл невольно вспоминал, как его родители, узнав о беременности невестки, пытались уговорить Любу повременить, мотивируя это тем, что вы молоды ещё, дочка совсем ещё маленькая, пусть подрастёт, успеете… Даже Кирилл начал сомневаться в том, а может быть, родители правы. Они ютились в одной комнате втроём, а если ещё один ребёнок?
«Нет! Я буду рожать, — как отрезала, сказала категорично Люба, да так, что такую невестку никогда свёкор со свекровью не видели и не знали, что она может такой быть. — Это мой ребёнок и он появится на свет, как и должно быть».
Кирилл, возможно, тогда ещё не осознавал, насколько жена была права в своей категоричности и поступке, который только возвышает человека в своём благородстве и возможном самопожертвовании, если придётся защищать эту, ещё не появившуюся на свет, но живущую в её чреве, Богом данную жизнь, как это делает мать, даже не обладающая даром речи, как это делают те, кого мы иногда презрительно называем «зверями», защищая даже ещё не родившееся потомство. Честь и хвала! Материнский инстинкт — неимоверная, «термоядерная» сила, которую может унять и справиться с ней только она — мать или наш Всевышний Создатель.
Как и планово-экономические отделы предприятий и организаций подводили итоги года, как чуть ранее сельхозартели, их сельскохозяйственный год закончился немного раньше. Хотя и лесное хозяйство находилось в тесной связи с сельским и министерство некогда было одно, да и задачи ставились во многом общие. Люди также вольно или невольно подводили итоги года, строили планы, мечтали и даже готовились загадать желания, чтобы они исполнились, либо под новогодней ёлкой, либо в рождественскую ночь при свечах во время девичьих забав и гаданий.
Кирилл тоже подвёл промежуточные итоги за неполный год, за девять месяцев. Что-то получилось у него, а что-то пока на стадии решения. Если оценивать это, прожитое уже время, то поставил бы по пятибалльной системе оценку «четыре». Ну и естественно, хотел, чтобы в следующем году отработать и не только, прожить его на «пять» баллов, без натяжки.
Нельзя сказать, что все молодые люди во все времени сильно переживали о мелких и даже крупных неудачах — это не так. У молодых, как один юморист сказал бы «энтузизизизм» просто наружу вырывался, пессимизмом и не пахло. И откуда ему взяться, когда вся жизнь впереди и столько гор нужно в равнины превратить, если выразиться иносказательно, но, по сути, верно.
Конечно, зарплата в течении пяти напряжённых месяцев действительно была от 200 рублей, но с октября месяца плавно опустилась на уровень 150. Но Кирилл об этом сейчас особо не думал, мысли были о другом. Главное, что семья не голодала, родители за дверь не выставили «за непослушание», если применить для этого случая «чёрный юмор». Да и за что можно было родителей упрекать, за кратковременное малодушие — не стоит, они мыслили с практической, а не с духовной стороны подхода к возникшей, по их мнению, семейной или жизненной проблемы.
Отец Кирилла невесту любил, мать немного ревновала к сыну и это тоже было закономерно. Но и то, что молодым всё же лучше жить отдельно от родителей — это никто не оспаривает.
Хотя Кирилл вспомнил рассказ отца, когда в его семье появился первый сын, старший брат Кирилла, то его отец, дедушка Кирилла, положил на семейном совете на стол деньги со словами: «Вот, Фёдор, возьми деньги. У нас в селе продаётся две хаты. Денег хватит на ту, которую вы сами себе выберете. А если не устроит, ищите там, где житьё будет слаще…». Отец взял деньги деда, которые он, выручив, продав одну из коров, и… купил автомобиль, зная, что отец никогда не выставит своего меньшего сына, который по всем старым семейным традициям, оставался на родительском корню с родителями. И что мог сделать дед? Только любить своего внука и пока был жив, любоваться его первыми успехами. Даже Кирилл со своим меньшим братом пошёл ножками, держась за усыхающую мозолистую руку деда Филиппа, уже болеющего. К сожалению, Кирилл был очень мал и деда своего не смог запомнить.
Начало декабря. Даже в заснеженном лесу лесорубам приходится непросто. Но и трактористам тоже, при вывозе древесины, особенно из глубинных участков кварталов, было нелегко, тракторы МТЗ-50 и МТЗ-80 не являются полноприводными. Да и просёлочные дороги к этим массивам, таким, как у хутора Петрополье или Большой Кирсановки кто будет чистить? Тут хотя бы успевали расчистить дороги к фермам и объектам жизнедеятельности поселений.
Двор лесничества превратился в сплошной склад древесины, был завален древесным сырьём, предназначенным для переработки и реализации с использования в качестве топлива. Старшим на распиловке древесина на дрова был назначен на всю зиму Иван Ковдря. Напарники его менялись, но чаще всего рядом с Иваном можно было видеть Филю, высокого и худого с сутулостью 90-летнего старика, силой 13-летнего подростка, с зоновской мудростью «житья по понятиям», человека, всю свою сознательную жизнь проведшего в тюрьмах и зонах, ставших ему «родным домом».
Кирилл возвратился с последним на сегодня рейсом древесины. Иван Фанфан, заглянув в прицеп на качество древесины, скомандовал куда свалить кучу, но перед этим, Петр Семёнович заценил и отметил для себя плотность укладки. Он выбежал из конторы, только заслышав рокот дизеля ещё издалека, передававшийся «без фальши» сквозь морозный, прозрачнокристаллический воздух, искрящийся от плавно падающих снежинок и звенящий металлическим отливом изношенных поршней в гильзах цилиндров, словно языки церковных зазвонных и подзвонных колоколов, зовущих на вечерню.
Как только учётчик «зафиксировал» ходку и объём кубов, прибывших на склад, Иван отозвал Кирилла в сторону и сообщил:
— Ждали мы или не ждали, но зима нагрянула, и, как в прошлом году, обещает быть суровой. Ты с родителями живёшь? Понятно. А дом чем отапливаете? Углём две печки топите?! Ясно. А моя мать топит дровами больше, сельсовет всего полторы тоны даёт, насколько его хватит? На два месяца, если экономно топить. Или так, чтобы только вода в доме не замерзала. К чему это я… Мне нужна твоя помощь. Если откажешься — пойму. Нужно моей матери отвезти дрова, в Успенку, но в то, украинское село. Знаешь такое?
— Слышал и был однажды, дочь там в церкви крестили.
— А чего не в Александровке, ближе и батюшка там отличный, все хвалят, — удивился Иван.
— Крёстный и крёстная коммунистами оказались, у нас в районе никак нельзя, райком прознает, несдобровать, — ответил Кирилл, — но это было летом, и я в качестве пассажира тогда ехал.
— Я дорогу закрытыми глазами найду, — убеждал Иван. — це ж моя батьківщина.
— Ваня, ты, что предлагаешь сейчас везти? Уже темнеет. Это же, без ведома начальства?
— Да это я улажу. Ладно. Ты прав. Давай тогда лучше в воскресенье. Я договорюсь, напилим дров, а ты часа в два сможешь подъехать?
— Думаю, что да. Правда… — замялся Кирилл, думая, стоит-ли говорить дальше или нет.
— Что, не сможешь? — как-то с обидой спросил Иван.
— Хорошо. Приеду, — не смог отказать в таком благом деле Ивану Фанфану, так как мать — это святое, отбросив мимолётные сомнения.
Субботним вечером, дома за ужином, Кирилл спросил Любу:
— Ну ты как?
— В смысле?
— Не догадываешься, находясь в таком, как говорят «интересном положении»?
— Пока нормально. Брыкается. Собрала всё, что надо, если что. Не в первый же раз. А ты чего спросил?
— Люба, меня попросили, и я отказать не смог… Завтра нужно будет дрова отвезти, навроде шабашки, — испытывающим взглядом посмотрел на Любу. — Матери коллеги уже под восемьдесят лет, живёт одна и топить у неё нечем.
— Ну, а я чё. Нужно, езжай. Чем ты мне поможешь, если чё. Да и не срок, как бы ещё мне…
— Хорошо. Я до обеда ещё дома буду.
В назначенной время Кирилл подъехал в лесничество к своей тракторной телеге и собирался присоединять её, но глянув в сторону циркуляционной пилы, не увидел там напиленных дров. Пошёл в общежитие и, немного постояв у входной двери, не услышав за ней «признаков жизни», резко потянул на себя. Она со скрипом отворилось, внутри тишина.
— Фанфан, — с ноткой злости, Кирилл крикнул внутрь квартиры. — Вы тут живы, бандерлоги?
Где-то, кто-то зашевелился и послышалось недовольное ворчание. Вышла лохматая Лидка, босыми ногами переступая через разбросанные на полу вещи. На ней был растянутый мужской свитер, она ежилась, так как в доме было не натоплено.
— Чё ты хотел? — грубо, с полузакрытыми глазами, спросила и, не дождавшись ответа, подошла к кухонному столу, где на нём только обуви не было.
Взяла банку, в которой, скорее всего был рассол от консервированных помидор и жадно припала к ней, отпив добрую половину. Повернулась опять к Кириллу и недовольно добавила:
— Ни свет, ни заря… ходют, людям спать не дают… Чё те надо?
— Ивана буди!
— Ванька, вставай. Тебя хотят…
— Хто меня хочет? — отозвался из глубины квартиры Иван. — Фанфан. Так я зря приехал?
— А, Кирюха! Не-не, я час…
Как выяснилось, накануне вся общага «гудела» во всех смыслах, а сегодня «подлечившись, ушли снова «в аут». Конечно, ни о каких дровах и замерзающей маме никто не вспомнил.
Кирилл, присев на стул в прихожей, подождал, когда Ковдря оденется и выйдет к нему.
— Кирюха, ты мне поможешь?
— Жизнь устроить или здоровье поправить? — иронично, даже язвительно сказал Кирилл.
— Помоги дровишек напилить. Понимаешь, Филя обещал, а потом… В общем, не получилось.
— Чего же неясного, как белый день. Давай, одевайся. Я там подожду… Душно у вас.
— Ага, душно… — заулыбался Иван, начиная реагировать на юмор правильно.
Два часа ушло на то, чтобы напилить тележку дров. Да и пилили не всю подряд древесину, а «щипая» из каждой кучи по два-три ствола, чтобы неприметно было. Из этого Кирилл понял, что никакого разрешения на распилку дров у лесничего Иван не брал. Пахло чистым самоуправством и воровством, хищением.
«Или пан, или пропал». Ивану-то не привыкать отвечать под протокол, а Кириллу — «косяк» мог опустить его на уровень того «дна», на котором находились вот эти, мало кому нужные люди, разве что лесничеству, да и то потому, что из-за них же и не хотят здесь работать большинство тех, кто ищет работу «по собственному желанию», а не по направлению отдела МВД с целью принудительного трудоустройства.
— Всё, шабаш! — скомандовал Иван, вытирая мокрый от пота лоб. — Да и снежок снова повалил, но это и к лучшему… заметёт все следы.
— Вы меня не забыли, — семеня мелкими шагами и пробивая себе тропинку по нетронутому глубокому снегу напрямик от общежития к стоящему «на парах» трактору.
— Лидка-фаворитка, сидела б дома, на печи, да жевала б калачи, — выдал Фанфан поэтический «шедевр».
— Фанфан — завел деву в шалман, «опустил», «отодрал», позабыв про алтарь. — Лидка была излишне весела, возможно, пробежалась по адресам тех, с кем до этого хорошо повеселились. — Или все едем или никто! — категорично заявила Лидка.
— В прицеп полезешь? — начинал злиться Иван.
— Ты же обещал меня с матерью познакомить, невесткой объявить. Забыл?
— Ну, вы, молодожёны, мы едем или разборки до утра устроим? — не выдержал Кирилл.
— Кирюха, она — дура. Если не возьмём с собой, она тут может такое устроить. Я её на… на колени усажу, потихоньку доедем. На трассу не попрём, я по-над речкой дорогу знаю.
Поехали через плодосовхоз, через Александровку и уже в полной темноте, не считая белизны кругом от снега и трудноразличимой дороги, пересекли трассу по направлению на Авило-Федоровку. Иван командовал куда ехать, а Лидка, отогревшись, все норовила свалиться сверху на плечо Кирилла.
Проехали хутор, и Иван утверждал, что дорогой по берегу реки Крынка за двадцать минут доберемся до Успенки. И буквально через пять минут ввалились в какую-то невидимую под снегом канаву, скорее всего, размытую осенними дождями. От Лидки, конечно, никакой пользы не было, в плане помощи, чтобы выбраться из этой… как бы мягче сказать, переделки. Кирилл пытался «враскачку» вырваться из снежного «капкана». И это получилось, но часа через два. И было бы смешно, если бы не хотелось плакать, когда около получаса «Иван Сусанин» водил Кирилла по улицам, сначала вдоль села, а потом поперёк. Было уже довольно поздно, и людей, прогуливающихся в кутерьме начавшейся метели, не находилось, а на памяти Ивана, в своих детских воспоминаниях, видимо, можно было ставить крест.
Мать Ивана долго не открывала, так как уже даже голос сына забыла, да и как он выглядит, к тому же, ещё и ночью, и не один, а в компании. Пришлось Ивану через двери рассказывать матери, по чему она могла отличить давно пропавшего без вести сына. Радости матери не было предела. А как она узнала, что ей привезли дров на всю оставшуюся зиму, она совсем размякла, сердце оттаяло. Оно же материнское, любящее, даже сына, если он в обществе считается пропащим, — для неё любимая кровинкой. Засуетилась сухонькая старушка, с седой головой, натруженными руками и, скорее всего, женщина, с нелегкой судьбой, потерявшая мужа более двадцати лет назад и не знавшая от детей помощи, кроме той, что могли оказать сердобольные соседи.
На столе появились холодные закуски, захлопотала у печи:
— Сейчас, подождите чуток. Я вам хоть яишенки приготовлю.
И бутылка появилась на столе. Лидка потирала руки, Иван больше молчал. Матери сказал, что в последние годы работал на севере, недавно вернулся. С первой женой давно не живёт, а вот эта женщина скоро должна стать молодой женой.
— Ой, дети мои, мир да любовь вам! Женитесь да любитесь. Не знаю, как мне… что мне…
— Мать! — довольно резко успокоил её Иван. — Угомонись.
Присядь лучше. Ты с нами, хоть на донышке?!
— Ну на радостях, пожалуй…
— Я пас! — прикрыв рюмку ладонью, Кирилл отклонил поднесённую к ней поллитровку.
— Я вам на дорожку ище положу. Кушайте-кушайте, чем богата… — женщина от души была рада этим ночным гостям, ну и сыну, конечно.
Лидку развозило от выпитого и тепла. Иван пока ещё держался. А время приближалось к полуночи.
— Иван Иванович, — умышленно по имени отчеству перед матерью назвав её блудного сына Кирилл. — Время и дорога, сам знаешь.
Обратной дорогой «молодожёны» периодически «банковали» прямо из горлышка недопитой бутылки. И ещё две бутылки, одна из которых, со слов бабушки, была лично для «этого паренька», как она сказала. Обратная дорога была в разы короче и без ЧП.
Во втором часу ночи троица прибыла в лесничество. Иван категорически не хотел Кирилла отпускать домой.
— Пошли-пошли, не обижай меня. Да, не в хоромах живём, но уважь. Всего полчаса и… можешь остаться. Место найдётся, где… И видишь, снег-то все следы замел. Всё на нашей стороне, а кто не с ними, тот против нас.
— Фанфан, Кирюху затянул в шалман… — вспомнив слова Лидки, Кирилл, иносказательно их подогнал к данному моменту.
— Что? — не понял Иван.
— От тебя разве отвяжешься, — мужики вошли в комнату, где Лидка раскладывала всё, что от души наложила им в сумку на дорогу мать Ивана.
Лидка после рюмки быстро «отъехала» на кровать, Иван с Кириллом выпивали, курили и разговаривали обо всём и ни о чём. Ночь, усталость и выпитое сделали своё дело.
Кирилл проснулся, сидя за столом и прислонившись спиной к стене перегородки. В доме было холодно, видимо уже сутки, если не больше печь никто не протапливал. Иван спал напротив Кирилла, склонив голову вперёд. Глянул на часы — 02:40. Домой!
Дома, чтобы не будить никого, тихонько пробрался в зал, стараясь не разбудить ни родителей, ни тем более жену, разделся и, упав без чувств на диван, крепко уснул.
Проснулся Кирилл, с трудом открывая глаза от того, что его «яростно» трепала за плечо мать:
— Да вставай же, проснись, наконец-то, отец!
— Чё, на работу проспал? — тупо соображая, Кирилл, присев на край дивана, но был не в силах поднять голову, она была, что двухпудовая гиря.
То ли самогон был слишком крепок, то ли настоян на какойлибо дряни, для крепости или просто одурения, после чего головная боль — это самое малое, чем можно отделаться; могло быть и хуже.
— Ты чего, всю ночь пил?
— Нет, только после полуночи, — откровенно признался Кирилл.
— А, где жена, знаешь? — допытывалась мать.
Кирилл молча указал пальцем на двери спальни.
— Вот так, батя, всё проспал!
— Шо я проспал? Я почти не спал. Щас умоюсь и на работу нужно… — подняв голову и не мог понять, почему мать его так донимает. — Что?
— Совсем «не догоняешь»? Батя! Папаша, папочка! Сын у тебя родился, соня.
— Как он мог родиться? Откуда? Кто? Люба! Люба, где ты?
— Ага, в роддоме Люба. Дед Федька ещё до полуночи сбегал на проходную автохозяйства и «скорую» вызвал. И вот двадцать минут назад снова позвонил. Родила тебе Любушка наследника, — мать Кирилла от радости даже мокрые глаза фартуком вытерла.
Кирилл вскочил, забежал в спальню. Там мирно сопела дочурка в кроватке-манеже. Любы не было.
— Чё, правда?! — не мог никак поверить в то, что случилось, но ведь должно было случиться чуть позже.
— Ты же сегодня после работы, чтоб как огурчик был. Может, хоть в окно жену увидишь, — мать присела на диван. — Умывайся, завтракай. Я сумку тебе соберу. Чай сам себе приготовишь.
Батя Кирилла нервно курил в своей «келье», как он называл свою комнату, где позволялось многое то, что в других комнатах было «табу». Здесь, открыв настежь форточку, часто и Кирилл курил с отцом зимой.
Деду Фёдору тоже не терпелось «обмыть» второго своего внука, а стал он сегодня четырежды дедом, так как у двоих сыновей было ещё по дочурке, то есть ещё две его внучки.
Кирилл зашёл в бате покурить после завтрака.
— Поздравляю, Кира, с сыном, с наследником! — дед пожал отцу руку.
— И вас со званием «генерала армии», па!
— Так это равносильно, что маршал, да? За это не мешало и… — крикнул громко через закрытую дверь, — мать, а ты готовилась стать ещё раз бабушкой?
— Как выпишут из больницы, тогда и отметим. Кириллу на работу нужно… Успокойся! — отозвалась на кухне мать Кирилла.
— Кирюха, без меня не уезжай. Подбросишь меня до «Юбилейного» магазина. Там «Стрелецкая» или «Юбилейная» — хорошие настойки, «лечебные», — «это то, что доктор прописал». Мне до вечера хватит.
Кирилл затарился также «под завязку», иначе в лесничестве не поймут. Времена-то были ещё «застойные» или лучше сказать
«застольные», в магазине можно было купить всё, чего только душа пожелает, не с одиннадцати утра или с четырнадцати, а с момента открытия магазина и до закрытия. А душа желала праздника. Сын родился, внук родился — гуляй русская широкая душа.

Продолжение следует...