Алёна Малова. Глава 35. Поезд, перрон, прощание

Перрон дышал холодом — таким густым и плотным, что он оседал на ресницах инеем. Алёна Малова, Василий Огиенко и Дмитрий Селиванов жались друг к другу, словно это могло защитить от колючего ветра, который, казалось, искал щели в одежде, чтобы впиться в кожу. Стужа сковывала движения, вытягивала из тела остатки тепла. Вася то и дело оглядывался, сверялся с расписанием на покосившейся табличке, проверял билеты, которые сжимал в кулаке так крепко, что бумага шуршала.

Внезапно гудки приближающегося поезда разорвали тягучую тишину, заставив всех встрепенуться. Дмитрий резко сорвался с места.

— Я сейчас! — бросил он на бегу.

Спустя минуту парень вернулся и, не теряя времени, указал на нужный вагон.

— Сюда, — коротко бросил он. — Садитесь сразу в купе, не стойте в тамбуре. Там такой сквозняк, что продует до самых костей.

Алёна схватила его за рукав, пальцы впились в грубую ткань телогрейки.

— Дима, а ты? Ты с нами? — голос её дрогнул, и она тут же попыталась это скрыть, резко втянув воздух. — Ну, скажи, что ты с нами. Мы же не можем просто уехать…

Он покачал головой. В его глазах мелькнуло что-то такое, чего она раньше не замечала — не просто усталость, а какая-то глухая, выжженная решимость, будто он уже принял решение, которое ему самому было невыносимо.

— Не могу, Алёнушка, — тихо, но твёрдо сказал он, накрыв её ледяные пальцы своей ладонью на мгновение, прежде чем мягко высвободиться. — У меня здесь семья. И… я должен ещё кое-что сделать. Не спрашивай что. Просто поверь. А вы езжайте. Мне будет спокойнее на душе, зная, что вы далеко отсюда. Далеко от всей этой грязи.

Вася молча кивнул, будто понимал то, что не нужно было произносить вслух. Он взял Алёну за локоть, потянул к ступенькам вагона.

— Пошли, — тихо сказал он.

Они поднялись в тамбур, и проводница, хмурая женщина в толстой вязаной кофте, пахнущей нафталином и старой шерстью, лишь мельком глянула на билеты, зябко кутаясь в шаль. Она вздохнула и махнула рукой:

— Проходите. Только не шумите.

Дверь захлопнулась с тяжёлым, окончательным стуком, отрезая их от перрона, от ветра, от всего, что оставалось снаружи. Алёна прижалась лбом к холодному стеклу, глядя на Диму, который всё ещё стоял внизу, запрокинув голову, проверяя, всё ли в порядке с ними. Он поднял руку, коротко махнул.

— Всё будет хорошо, — крикнул он, и ветер почти унёс его слова. — Езжайте. И не оглядывайтесь.

В тесном купе пахло сыростью, старым деревом и чем-то неуловимо вокзальным — пылью, углём и далёким запахом жареной картошки из вагона-ресторана. Вася стянул варежки, сунул их в карман и достал из сумки бутылку шампанского — единственное, что они взяли с собой из «праздничного». Алёна не сразу поняла, зачем оно им, но потом кивнула. Новый год всё-таки. Даже если он наступает среди страха и беготни.
Она села на жёсткую полку, подтянув колени к груди, и смотрела, как Вася пытается справиться с пробкой. Та не хотела сдаваться, и этот тихий, упрямый хруст казался сейчас самым громким звуком в мире.

Наконец пробка вылетела, ударилась о потолок, и пена поползла по горлышку. Вася быстро подставил два стаканах из тонкого стекла в железных подстаканниках, налил до краёв.

— Ну, — сказал он, протягивая один Алёне. — За Новый год! Пусть все страхи и проблемы останутся позади! Пусть этот год будет лучше. Хоть чуточку.

Алёна взяла стакан. Пальцы дрожали, и она сжала их крепче, чтобы унять эту дрожь. Заставила себя улыбнуться.

— За всех, кто помогал нам в этой нелегкой борьбе, — тихо сказала она. — За то, что мы ещё живы! И за тех, кого с нами уже нет.

Они чокнулись, и звук получился неожиданно звонким в этой тесной тишине. Сделали по глотку. Шампанское было тёплым, кисловатым, с привкусом чего-то несвежего, но сейчас оно казалось самым вкусным на свете — как глоток другого мира. И в этот момент, перекрывая стук колёс, гул голосов за тонкими перегородками и даже вой ветра за окном, из радио в соседнем купе раздался бой курантов.

Алёна закрыла глаза. На секунду ей показалось, что всё плохое осталось позади. Что впереди — только дорога, свобода и тишина.

А на перроне Селиванов всё ещё стоял, глядя, как вагон медленно трогается. Он ждал, пока поезд наберёт ход, пока огни последнего тамбура растворятся в метели, сливаясь с жёлтыми кругами фонарей. Снег падал густо, налипая на плечи, забиваясь за воротник.

Он повернулся, собираясь шагнуть в темноту между фонарями, и в этот миг почувствовал, как что-то кольнуло в спине — несильно, почти невесомо, как укол ледяной иглы. Дима замер на секунду, не понимая, что это было. Потом медленно провёл рукой там, где кольнуло. Рука была в крови — тёмной, густой, почти чёрной в свете фонаря.

«Как холодно внутри! Неужели это всё… — мелькали обрывочные мысли в его голове, цепляясь друг за друга, как снежинки в вихре. — Они успели. Они уже в поезде. Это главное. Пусть едут. Пусть будут живы…»

Селиванов обернулся: от него быстро удалялся человек в черном пальто с поднятым воротом.

Поезд наконец набрал скорость и, лязгнув сцепками, покинул вокзал. На опустевшем перроне воцарилась глухая тишина — лишь снег без устали падал, укутывая снежным одеялом двадцатипятилетнего мужчину, который ещё толком не успел познать жизнь. Под ним медленно разрасталась алая лужа, проступая сквозь рыхлый снег.

Над городом, перекрывая вой ветра, гремели салюты. Яркие вспышки разрывали небо, рассыпаясь золотыми искрами, которые тут же гасли в снежной круговерти. Наступал новый 1993 год.