Datura stramonium

В саду старого каменного дома, где время текло медленно, как патока, рос цветок по имени Датура. Его огромные граммофоны белых цветов источали сладкий, дурманящий аромат, который был сродни тихому колокольному звону из другого мира.

Датура был счастлив. Он жил в мире, который сам создавал. Его сознание, напитанное могущественными алкалоидами, что таились в каждом его стебле, листе и особенно в черных, как зрачки ночи, семенах, проецировало наружу идеальную реальность.

Для Датуры сад был царством вечного пира. Ветер, который для других был лишь капризной стихией, для него превращался в нежного музыканта, играющего на листьях деревьев хрустальные сонаты. Когда солнце палило нещадно, Датура видел в этом лучистый поцелуй небес, от которого его лепестки становились еще шелковистее.

Особенно он любил дождь. Другие растения — старый, вечно ворчливый кипарис, капризная Роза, чья красота была тронута черной пятнистостью, и лопушок Купырь, вечно дрожащий от страха — сжимались в ужасе, когда с неба падали тяжелые, холодные капли. Они шептали:

— Опять это ледяное безумие! Оно смоет нашу пыльцу и сломает наши стебли!

Датура же, раскрыв свои цветы еще шире, видел в дожде подарок небес. Каждая капля была миниатюрной жемчужиной, которую сад получал в абсолютно бесплатно. Он радостно качался, и ядовитая пыльца с его тычинок слетала в лужи, окрашивая их в призрачно-зеленый цвет, который лишь он один видел как цвет вечной весны.

Однако остальным обитателям сада от этого было не по себе. Кипарис, проживший тридцать лет, знал, что такое настоящая боль.

— Посмотри на него, — скрипел кипарис, глядя, как Датура с блаженной улыбкой поворачивается к садовнику, который пришел с острыми ножницами. — Он не видит, что это не танец. Это смерть.

И правда, сад постоянно терпел бедствия. Это были не игры ветра, а жестокие ритуалы двуногого бога, которого звали Садовник. Он приходил и жестоко обрезал крыжовник, оставляя от него одни колючие пни. Он вырывал с корнем петрушку, которая была так горда своей кудрявой листвой. Он опрыскивал розы страшной, вонючей синей жидкостью, от которой те съеживались и плакали смолой.

В тот день, когда Садовник пришел собирать урожай яблок, Датура восторженно зашептал:

— О, смотрите! Он заботливо собирает своих детей-яблок, чтобы уложить их в мягкие корзины. Какой нежный отец!

Яблоня, чьи ветви были поломаны и унижены грубой тряской, простонала, роняя недозрелые плоды в грязь:

— Заткнись, безумец! Он разбойник, а не отец!

Датура лишь печально покачал бутоном. Он видел, что ветви Яблони выглядят неаккуратно, но его мозг тут же подсказывал прекрасное объяснение: «Она делится своим богатством, чтобы стать легче и взлететь к небу».

Самое страшное произошло, когда Садовник пришел с лопатой и начал выкапывать старую, больную сирень, чтобы посадить на ее место самшит. Сирень кричала неслышным для людей скрипом корней, рвущихся из земли. Купырь закрыл глаза в ужасе. Роза отвернулась, чтобы не видеть агонии.

Датура же смотрел на это с упоением. Его сознание трансформировало ужас в сцену чудесного преображения.

— Смотрите, как он помогает ей переродиться! — вскричал Датура. — Он освобождает ее из темницы земли, чтобы она увидела звезды вблизи! Вон там, в его руках, она сейчас воспарит!

Он видел, как Сирень не умирала, а, окутанная золотым сиянием, поднималась в небо, превращаясь в новое созвездие. Датура радовался и цвел еще пышнее.

Животные, жившие в саду — старый черный Крот и хитрая Полевка — избегали Датуру. Крот, случайно прорывшийся к его корням, почувствовал их мертвящий холод и отпрянул, чихая от запаха алкалоидов.

— У него внутри отрава, — фыркнул Крот. — Он видит мир сладким сиропом, потому что сам пропитан горечью. Чем токсичнее его сок, тем слаще его грезы.

И это было правдой. Чем больше бедствий обрушивалось на сад, тем ярче, крупнее и прекраснее становились видения Датуры. Когда выпал ранний, убийственный иней, погубивший георгины, Датура увидел, что сад усыпан алмазной крошкой. Когда налетел ураган, сломавший забор, Датура танцевал, уверенный, что это небесный оркестр сменил тон на мощное фугато.

Сад умирал, чах или страдал, но Датура, стоя в центре своего собственного театра грез, жил в идеальном мире. Его семена, самые ядовитые части его сущности, созревали в колючих коробочках. Он видел их как прекрасные шкатулки с драгоценностями.

И каждый вечер, когда солнце садилось, Датура проецировал свою иллюзию на реальность настолько сильно, что на мгновение все растения вокруг — изломанные, обрезанные, опрысканные ядом или вырванные с корнем — видели себя такими, какими их видел он: прекрасными, парящими и вечно живыми.

Но иллюзия длилась лишь секунду, пока не заходило солнце и ядовитые пары не рассеивались. Очнувшись, растения смотрели на блаженно улыбающийся цветок, с его дурманящим ароматом, и не знали, что страшнее: реальность, в которой они живут, или его безумное, прекрасное и такое обманчивое счастье.

Они завидовали ему, презирали его, но когда наступала ночь и холодный ветер шептал о гибели, даже старый кипарис иногда ловил себя на мысли: «А может, это мы слепы, и правда только там — в его голове, где черное становится белым, а боль — это просто лестница к звездам?»

Но Датура не думал об этом. Он просто цвел, отравляя воздух и пространство вокруг себя сладкой ложью, и был абсолютно, невыносимо счастлив, пока в его корнях зрела ночная тень, такая же черная, как его семена.