Нелепая вишня

Июль. Полдень. Городская улица.
Солнце, неожиданно выползшее к обеду, нещадно обходится с мужчиной, что вышел из дома прохладным утром. Ткань офисной рубашки неприятно липнет к вспотевшей спине, и мокрые подмышки дополняют образ.
Шуршащие асфальтом, шины вторят крикливым возгласам, зазывающих на ланчи, вывесок кафе.
Уставшие от монотонности офисного утра глаза с долей нежности наблюдают за той, что идет на пару шагов впереди.
Она танцующей походкой передвигается по клеточкам брусчатки, напоминая кошку и стрелу одновременно. Её руки широко раскрыты навстречу ветру. А тот, как безумный импрессионист, размахивая широкой кистью, укладывает крупными мазками пушистое облако из кудряшек в замысловатые узоры.
Момент, и золото волос, выверенное художником, вновь сменяется движением и та, что идет впереди поворачивается к мужчине и произносит:
– Пап, тебе хорошо?

Мужчина далек от ощущения хорошо, но глядя в серые, слегка щурящиеся от яркого солнца глаза дочери, он вдруг вспоминает глаза девочки, полные слез.

Тогда, на свой девятый день рождения, она умудрилась получить единицу по русскому языку. На простой вопрос:
– Как в школе?
Она смущаясь и краснея, смотрела в пол и говорила:
– Да ничего особенного не было, так поздравили.
Как на вопрос мамы про оценки она резко попыталась спрятать за спину школьный рюкзак. А на его просьбу показать дневник вдруг нарушила напряжение момента неуместными в день рождения слезами. И сбивчиво зашептала:
– Я не знаю, как так получилось, я правда выучила все правила и словарные слова повторила. Я правда старалась. Правда, папа.
Он успел вставить в этот поток своё честное:
– Я верю.
– Но почему-то – втянув носом воздух, она продолжила – получила единицу.
А дальше затравленно опустила глаза и отошла на шаг назад, как будто боялась, что он её ударит. Он, не зная, как поступить, наверное, впервые за тот год просто обнял дочь и шептал банальное: "Все хорошо. Всё хорошо." И потом, чувствуя влажную ткань своей рубашки в том месте, куда упиралось лицо его девочки, и ощущая непрошенные слезы в уголках своих глаз, тихо гладил по спине, ощущая хрупкость острых лопаток и девичий позвоночник под своей горячей ладонью. Он помнил, как долго длилась эта буря, и помнил, с какой благодарностью смотрела на него дочь после. И помнил все еще, какими были её глаза тогда.

Глаза той девочки, что сейчас с надеждой смотрят на него в ожидании ответа.

И он отвечает, улыбаясь, неожиданно даже для самого себя:
– Хорошо, доченька. Очень хорошо!

Девочка отворачивается и продолжает свой путь, ловя ветер раскрытыми руками. А мужчина слегка замедляет шаг, смотрит на спину дочери, на её танцующую походку и легкую грацию, когда она перепрыгивает через водосток. Он поднимает к небу глаза и впервые за это лето замечает: лазурную синеву, белоснежные облака и пересекающие их провода. Он видит игру ветра с ветвями берез, его взгляд останавливается на желтеющем листе среди зелени. Он ловит свою руку, которая касается груди. Смущённо опускает её, пряча в карман, и нащупывает там ключи с нелепой вишней, подаренной дочерью.