Когда затихает жизнь

Было слышно, как где-то неподалёку в судорогах умирала собака, то ли издавая полный боли предсмертный вой, то ли лихорадочно распевая гимн благодарности за то, что совсем скоро закончится всё, включая эту боль - Ирфи никак не мог этого понять. Лёжа под грудой деревяшек, которые ещё вчера были его домом, где попеременно звучало то сладкое кряхтение его новорождённого первенца, то тяжкие вздохи непрестанно молящейся про себя жены, он вообще слабо что понимал. Странно, но первой затихла жена. Она была очень сильной женщиной с очень сложной судьбой, в течение жизни она несколько раз побывала на грани, каждый раз ловко уворачиваясь от горького поцелуя смерти, сквозь мрак полусгнивших тканей мироздания выцарапывая себе пути назад, в царство живых мертвецов. Несмотря на всю боль, которую она испытала, она до самого своего последнего вздоха не прекращала верить в то, что даже в этом скорбном мире есть место радости, любви, а, значит, есть и причины, чтобы не отпускать эту жизнь.

Но вот она затихла, затихла даже раньше крошечного, беспомощного, неприспособленного к жизни дитя, которого она родила семь дней тому назад. Ирфи не видел, как это случилось, и, даже если бы он хоть как-то мог выбраться из под тяжелых деревянных балок, которые раньше служили опорой их дому, то он бы все равно не смог это увидеть - то, что некогда было глазами сейчас больше походило на кожаные мешочки, набитые осколками стекла. Всё, что оставалось Ирфи - лежать и слушать.

Когда стихли звуки взрыва, и их карточный домик сложился в то, чем он является сейчас, Ирфи услышал, как с её губ почти беззвучным "Господи" сорвалась единственная за всю их с этой женщиной совместную жизнь молитва, произнесённая вслух. Он сразу всё понял. Ему очень захотелось в этот последний её миг сказать ей те самые три слова, чтобы она вспомнила, что он тут, рядом, что она не одна, подарить ей это краткое мгновение спокойствия, чтобы она ушла с миром, и он открыл свой рот, привычным образом напрягая связки, но у него не получилось выдавить из себя ничего, кроме непонятного, внушающего лишь ужас стона. Наверное, у него была перебита трахея, но причины его неуспеха были не столь уж важны. Больше всего на свете он надеялся, что этот стон жена уже не услышала.

Ребёнок Ирфи умирал несколько часов. Он ещё даже не умел плакать, он был слишком маленьким, чтобы издавать хоть какие-то звуки, кроме кряхтения, и единственное, что могло указать на его угасание - это частота, с которой он кряхтел. Сначала он, будто заведенная шарманка, ни на секунду не останавливаясь, надрывался изо всех своих младенческих сил, но вот он на мгновение сделал паузу, потом снова принялся без остановки кряхтеть, снова пауза, и так по кругу, пока сначала паузы не стали длиннее мгновения, потом в какой-то момент - длиннее приступов плача, и, наконец, этот цикл прервался, и наступила тишина, прерываемая лишь собачьим скулежом.

Всю свою жизнь Ирфи, в отличии от своей жены, не мог заставить себя поверить в Бога, глядя на безумие мира, в котором они жили, но сейчас он молился, чтобы уйти до того, как затихнет собака. Самое страшное в смерти жены и их сына были даже не звуки агонии, но вот это вот мгновение, когда мелодия жизни обрывается будто на полуноте, а оставшуюся половину заполняет пустота. Тот, кто никогда не слышал, как приходит смерть, вряд ли это поймет, но Ирфи знал, что страшнее этого стыка двух полунот в мире нет ничего.

/

Господь явил милость, и Ирфи ушёл вслед за женой и сыном, так и не услышав, как затихает мелодия жизни пса.

Пёс же, умирая, не думал ни о чём, возможно, он даже не понял, что умирает, ведь он вряд ли был осведомлён о таком понятии, как смерть. Не знал он и о существовании такой концепции, как время, поэтому он просто вечно жил, греясь на солнышке, гоняясь за бабочками и купаясь в речке за холмом, а потом вдруг солнце затянулось черной пеленой, стало громко, потом больно, а потом, заполняя первую половину последней ноты, он шагнул дальше тем же шагом, которым брёл по пути жизни всё это время.