Читаем 9-ю главу Бодхичарья-аватары. Стихи 88-92

88
Если страдание обладает подлинным бытием,
Почему же оно не мучает пребывающих в радости?
И если вкусные яства – это источник [подлинно существующего] удовольствия,
Почему же они не радуют тех, кто убит горем?

Нам предлагают посмотреть на страдание и удовольствие как на нечто безотносительное. Такое безотносительное существование, с точки зрения буддийских софистов, и есть подлинное бытие. Что для него характерно? Самотождественность, отсутствие инаковости. Подлинное страдание должно быть всегда и всегда быть стопроцентным, ведь нет ничего иного, с чем бы оно соотносилось. Никаких радостей в таком случае быть не должно.

Если кто-то радуется, то, так как самосущее сознание вечно и неизменно, оно должно присутствовать на любом празднике жизни и всё портить. С другой стороны, если мы имеем самосущую радость, то почему она не нивелирует всё остальное, а позволяет перевесить себя страданием? Явно, что нет никаких самосущих страданий и удовольствий. Их природа относительна: они возникают в силу различных факторов и обусловлены ими.

89
Если ощущение не испытывается,
Так как подавляется чем;то более сильным,
Как тогда нечто, не обладающее природой ощущения,
Может являться ощущением?

Мы согласились, что нет никаких самосущных ощущений. Но если более сильное ощущение подавляет более слабое, то последнее не будет ощущаться. В таком случае нет оснований считать его ощущением, если оно не ощущается. Но здесь можно возразить: если ощущение не актуально в данный момент, это не значит, что его нет совсем. Способность ощущать присуща живому существу как возможность, которая не обязана быть всегда актуальной.

90
“Страдание продолжает существовать в тонкой форме,
А его проявленное состояние подавлено”.
Если эта [тонкая форма страдания] – удовольствие,
Тогда она является тонкой формой удовольствия, [а не страдания].

Да, ответ оппонента совершенно верен: подавленная способность ощущать существует потенциально (в тонкой форме). Но буддийский софист не унимается. Он продолжает всему приписывать абсолютное самобытие, демонстрируя его невозможность. Поэтому, видимо, подавленному несамосущему ощущению не перебить самосущее явленное. Даже будучи потенциальным страданием, оно окажется тонкой формой удовольствия.

91
Если страдание не возникает
При наличии условий для противоположного,
Не следует ли из этого, что такое “ощущение” –
Ни что иное, как измышление?

Наверно, если бы потенциальное страдание было самосущным, оно могло бы потягаться с самосущным актуальным удовольствием. Но тогда бы, столкнувшись друг с другом, они, должно быть, стали бы относительными. А если страдание изначально относительно, то зачем ему возникать при наличии условий для противоположного? Можно дождаться, когда появятся подходящие условия, и возникнуть, проявив себя во всей относительной полноте.

Если представить всё абсолютно самосущным, то получается какая-то ерунда. Если ещё игнорировать потенциальное существование, то всё будет совсем плохо. Видимо, именно то, что ощущения не могут быть самосущными, и пытается продемонстрировать буддийский софист. Естественно, что само ощущение при таком подходе окажется измышлением. Вопрос только в том: а точно ли есть те, кто ощущения воспринимает как нечто самосущее?

Если нет, то к чему все эти умствования? Неужели все настолько бестолковые, что воспринимают всё абсолютно безотносительным? И никто не способен видеть связи между причинами страдания или удовольствия? Все думают, что они беспричинны. Обязательно нужен капитан Очевидность, чтобы растолковал, что к чему. Или всё это не просто так: опровергнув абсолютное самобытие, нас пытаются убедить в абсолютном инобытии?

92
Таким образом, подобный анализ
Является противоядием против ложных концепций.
Ибо пища йогина – концентрация,
Вырастающая на поле размышления.

Да уж, есть где разгуляться. Поле тенденциозных размышлений. В этом и есть вся буддийская софистика. Хотим освободиться от травмирующей реальности? Не вопрос. Убеждаем себя, что в ней нет никакого самобытия, только инобытие. То есть явления настолько обусловлены иными явлениями, что полностью оказываются иными себе. И если на этой инаковости сконцентрироваться, то все невзгоды останутся позади.

Что из себя представляет эта инаковость? Будут ли у неё какие-то характеристики? Наверно, характеристики должны быть в неинаковости, самости, когда что-то обладает сущностной характеристикой со своей стороны, имеет нечто особое, что не позаимствовано ни у чего другого. То есть неинаковость — это уникальная особость, отличающая явление от всех остальных. Значит, неинаковость инакова всему другому.

Таким образом, чтобы была инаковость, должна быть неинаковость. Без неинаковости не будет инаковости. Если же мы выбросим неинаковость, то откуда взяться инаковости? Если явление полностью потерялось в своих частях и отношениях, то чьи это были части и что соотносилось? Это были части иного или неиного? Разве части могут быть частями иного? Наверно, части должны быть не совсем иными тому, чьими частями они являются.

Если иное соотносится с иным, то оно должно иметь то, что отличает его от другого иного, иначе они будут тождественны, раз то и другое — иное. То, что отличает одно иное от другого, — неиное. Таким образом, мы не можем полностью растворить явления в инаковости — за всеми отношениями будет стоять неиное. А это неиное — не что иное, как особость, существующая со своей стороны. Если есть объективная сущность, зачем номинальность?