Письма из морга. Письмо 7

На моём столе стоит череп. Гипсовый, слепок с моего собственного — я его сам отлил, чтобы было на чём набивать руку: когда привозят голову в осколках, надо напамять знать, как кости сходятся, куда что встаёт. Кто зайдёт — отшатнётся. А для меня это инструмент, как молоток для столяра. Ведь лицо покойника - это самое важное.

Двадцать пять лет я в шанхайском доме Ишань — обмываю, бальзамирую и, если надо, собираю обратно тех, кого нельзя показать родне такими, как привезли. Себя зову паромщиком.

В это дело я не рвался. Приехал из Чунцина в Шанхай в девяносто третьем, хватался за что попало — ничего не держалось. Через пять лет, в двадцать семь, взяли в цветочную лавку при похоронном доме: плёл венки, таскал корзины. Лето стояло под тридцать восемь, покойницкая полна. Старший увидел, что я двужильный и не брезгливый, и перевёл к телам. Поначалу боялся — не вида, а холода: тронешь, а оно ледяное, особенно если уже поплыло; и запах цепляется, идёшь домой, а он с тобой. Месяца через три отпустило. Старик сказал: работа наша поганая, все нос воротят, а цена ей есть — каждый, как ни живи, придёт на последнюю остановку; значит, делать её стоит, и делать хорошо. Я запомнил. Учился потом сам: анатомия, вскрытие, а там и рисунок, лепка — всё, что хоть боком к делу.

К нам несут самое страшное — тех, кого не узнать. И родня всегда об одном: верните целым. У нас ведь как заведено — в землю надо лечь таким, каким тебя мать с отцом на свет пустили, до последней косточки. Разбитого, по кускам, хоронить нельзя: старики верят — не упокоится, будет маяться, ходить неприкаянным. Вот я их и собираю обратно, чтобы легли в землю как люди.

В две тысячи четвёртом двух мальчишек, только школу кончили, вытащили из реки — пролежали в воде неделю. Раздуло ужасно, кожа бело-зелёная, слезает с рук перчаткой, лица заплыли — у нас таких зовут водяными великанами. Родители упали в ноги. Мы полмесяца бились: гоним бальзам, кладём в холод — не спадают, стоят как надутые. Потом додумались: в домашнем холодильнике есть отделение чуть теплее морозилки, для овощей, — подержали их на таком слабом холоде две недели, и они помаленьку опали, вернулись в свой размер. Отмыли, одели. Мать положила сына в гроб и в первый раз за месяц заплакала тихо, а не в голос.

А то женщину привезли — на стройке под самосвал угодила. Череп в кашу, лица нет вовсе — месиво да лохмотья кожи. Муж одно просит: соберите, чтоб я её узнал. Целого черепа взять негде — лепили заново. Осколок к осколку, по анатомии, что где стоит; чего не хватало — доливали гипсом; двое суток над ней мучались. Череп собрали, натянули её же кожу, рваные края сшили по волоску, потом кисточкой прошлись, красками — вернули румянец, губы. Муж вошёл, глянул — и взял мои руки в свои, тряс и тряс: спасибо, спасибо. Вот ради таких моментов и сидишь ночами.

За такое меня, между прочим, наградили — медалью, званием «шанхайский мастер». Смешно: государство воздаёт почести, а соседи сторонятся. В гости не зовут, на свадьбы — никогда; под Новый год к родне лучше не заходить, чтобы не занести беду; иные, завидев издали, отвернутся. Была ученица, из университета, толковая, прижилась, — а как её парень узнал, где она работает, так и бросил, ушла. И до неё был паренёк — тела тронуть не мог: прикоснётся и отскочит, как от тока; после первой смены кошмары снились, потом дня три сам не свой, есть не мог, отощал, — через неделю уволился. Не всякий выдержит.

А молодые всё равно идут, теперь и с дипломами. Одна пришла — говорит, ей с живыми тяжело, шумно, а тут тихо: покойник не орёт и ничего от тебя не хочет; родители против, боятся, что замуж не выйдет, что позор на семью. Другая, совсем девчонка, гримирует лица и в глаза говорит: стыда в нашем деле нет. Новеньких у нас проверяют по-простому — посадят на десять минут одного в зале с телами; высидел — может, и сгодишься.

Себя я не зря зову паромщиком. Старики говорят: мёртвому ещё идти через мост, узкий, над скверной рекой; кто целый и умыт — перейдёт, а кто по кускам да брошен — сорвётся. Я его к тому мосту и снаряжаю - целым и чистым.