Жил-был я. Кн. 3 Искупление Гл. 1

        - Зато у нас был «знатный кегельбан»!
          Мы здорово служили!
          Доклад закончен.Отец.
          Отец кивнул: «Есть!».
          Потом блеснул острым взглядом, опустил голову, спохватился и как-то по новому, вопрошающе посмотрел на меня. Черты его лица заострились.
        - Так, все-таки, скажи, зачем ты ушел? - спросил Отец. - Ведь там у тебя было всё.
        Странно, я не удивился вопросу. Слегка склонив голову, я ответил: «Всего» быть не может. Случилось другое - я стал терять себя».
        - Поясни эту тезу. Я не уловил смысла.
        - Я стал меняться. И меняться не в лучшую сторону. «Ржа» коснулась и меня, мою суть, моё "Я". Сопротивляться? Как можно сопротивляться сладкому и приятному? Может, кто-то знает? Я – нет. Единственное, что я смог, из последних сил, круто изменить свой курс. Иначе, потеряв себя, я мог потерять своих любимых и дорогих мне людей. Это была явная, вполне реальная угроза. И это была моя третья причина.

        - Что ж... и это я понимаю. И?..
        - Что «и»?, - раздраженно парировал я.
        - Ты не договорил до конца, - будто не своим голосом произнес Отец.
        - О чем ты, Батя? - с интонацией удивления спросил я.
        Облик Отца, из доброго и доверительного, превратился в тяжелый и безмолвный камень.
        - Ну? - толи угроза, толи вопрос.
        Это потрясло меня до основания. Я вспомнил его суровое безапелляционное лицо. Оно становилось таким, когда я в детстве, из страха, обманывал его. И Отец, видя это, каменел и воспитывал меня, вполне по-взрослому.
        Трепет детских воспоминаний. И хоть я был уже не маленьким мальчиком, но мужем, прошедшим школу жизни, что-то далекое, тревожное шевельнулось в потайных углах моей души и сизым шлейфом одной единственной мысли, поднялось наружу.
         - Ты уверен? - спросил я ожидая грозу.
         - Уверен, - буднично ответил Отец.
         ....................................
         - Да. Было еще одно. Четвертое. Хотя, я думаю, что и первых трех причин хватило бы, - пытаясь вырваться из захвата, проговорил я.
         - Нет. Не хватило бы, - назидательно откликнулся Отец. - Для того, чтобы прыгнуть в холодную воду, надо собрать в кулак волю, надо преодолеть страх, который есть у каждого, приготовить себя и, согласовав дух, тело, и душу, нырнуть. Ты здесь говорил: о себе, о душе, о теле. Ты не сказал о Духе.
         Я утвердительно кивал головой.
         - Разве я мог упустить такую возможность. Усомниться. Проверить и укрепить свой Дух. Посмотреть на себя. Испинать себя, взять за шиворот и прислонить разбитой рожей к зеркалу времени: «На! Смотри, смотри, внимательно! В себя! Ищи и найди, что осталось в тебе из того гаденького чувства страха и малодушия, того мелкого поступочка, за который тебе стыдно до сих пор!» И когда, со временем, как мне показалось, я затер последствия того, я несказанно возрадовался.
         - Что? Какой поступок? - простодушно задал вопрос Отец.
         Но я, как зачарованный, продолжал: «Всякое в жизни было. И ярче, и крупнее. Но от них в памяти не осталось и следа. Зарубцевалось и не бередит. А это я помню всю жизнь, я помню тот неверный шаг. Один шаг! Он как кислота, жжет меня изнутри.
         Всю жизнь я пытаюсь исправить ЕГО добрыми делам и помыслами. Несть числа смелым, отчаянным, рисковым поступкам, но ЭТО, нет - нет, да всплывет. Да так ярко, что будто ОНО было  час назад! Скользкое, такое подленькое, предательство.      
        Вот поэтому, курсантом, я ввязывался в драки и рискованные предприятия, дерзил и «нарывался», шел на ножи, вступал в авантюрные дела, а офицером - в жизнеопасные, сложные и рискованные дела. Я не жалел себя. Я пытался поступками и «подвигами» закалить свой характер, задавить насколько возможно страх и малодушие, растоптать гаденькую тварь, которая, нет - нет, да напоминало о себе.
        И еще, я искал заслуженную кару за ТО. «Когда же справедливое возмездие настигнет меня?» - вопрошал я. И хоть бы хны! Я выходил из передряг невредимый, а если и падал, ломая крылья, то выбирался из ямы более крепким и совершенным. Я ускользал от возмездия, мой риск считался продуманным и оправданным, но никто не знал, что я рисковал не из любви к риску, а искал расплаты за грех.
        - Ты мог подставить других, поверивших тебе, людей, - внимательно вглядываясь в меня, произнес Отец.
        - Нет, эти риски касались только меня. Вот почему я, обычно, брал на себя больше, хотя мог «размазать» эти дела по своим подчиненным. Так сказать, проявить организаторские способности. Да.
        Я выпивал. Я пил! В то время, со всей страной. Я много пил. Но и это не забрало меня, превратилось в привычку, потом традицию и не более того. Как у всех.
        Я становился злым, дерзким, жестоким, нехорошим, и опять мне всё сходило с рук. И я возвращался в свое первородное состояние.
        Но чувство вины! – нервно заволновался я. - Не отпускало меня! Что же мне нужно совершить, что бы Эриннии отстали от меня, и свершился суд?! На какую гору залезть, на какую глубину уйти?
        В общем  я пошел на эту должность как голая ходячая мишень на стрельбище. Но... выжил, на удивление многим.
        Я поднял глаза к небу: «Но видать и там, про меня забыли».
        - Или время не пришло.
        Пойми. То, что ты несешь в себе боль и мучаешься. Это и есть наказание. А то, что ты понимаешь, за что эти муки, и стыдишься, ты уменьшаешь величину этой кары, если вообще не отводишь ее неотвратимость.
        Ты не один такой в мире. У всех за душой есть что-то похожее на твою боль. Кто-то слышит свою совесть, а кто-то не хочет слышать. Ты понимаешь разницу? Человек несовершенен. Но Великий закон равновесия воздаст всем по заслугам либо при жизни, либо после. Знай об этом, если это тебя устроит.
Это хорошо, что у тебя есть совесть. Смотри, сколько лет прошло. Лет пятьдесят, - он задумался. - Нет, через год будет полвека. А ты помнишь, совестишься и соотносишь свои действия с уровнем чести.
        Осознав, что сказал Отец, я вспыхнул от стыда и посмотрел на него:
       - Ты знаешь?
       - Конечно. Я ведь теперь о многом знаю. И смелость, с которой ты говоришь об этом, стоит многих твоих добрых и смелых поступков. Если не сказать – «Всех».
Я склонился перед ним. Он положил мне на голову свою ладонь.
       - Но, чтобы сказать об этом вслух. Ты должен был прожить такую правильную жизнь, которой ты жил и будешь жить дальше. Вот она суть. Все остальное уже не важно, - Отец повернул мое лицо к себе. - Главное ты сказал. Тебе стало легче?
       - Да.
     Он кивнул: «Теперь эта боль уйдет. Я отпускаю её от тебя. Ты заслужил облегчение. В одном я не властен. Чувство вины, пусть не такое острое, навсегда останется с тобой. Ну что ж, что заслужили, то и имеем.
     И посмотрев мне прямо в глаза, с полуулыбкой, добавил: «Помнишь, я, когда – то тебя учил, что шила в мешке не утаишь?»
       - Помню, - с облегченьем, улыбнулся я.
       - Вот и хорошо, - он помолчал. - Вот теперь я понял твой выбор до конца.
                ...................................
       - И ещё, ты подтвердил мне, что я правильно тебя воспитывал. Ты сохранил честь и семью. У тебя есть хорошая репутация. Репутация человека с моралью. Ты знаешь, где провести границу между честью и бесчестием, справедливостью и лицемерием, добром и злом.
        Репутация она ведь не только мнение людей. – Отец взял в ладонь четыре сухих прутика. - Она ведь и в голове, - он бросил один прутик в огонь. - И в сердце, - он бросил другой. - И в душе, - и еще один прутик полетел в пламень. 
        Остался последний.
        - Когда у человека его репутация и его совесть вступают в конфликт, - в пальцах Отца хрустнул сломанный прутик, - человек умирает. Вот и все. Спасибо тебе.
         - За что, Батя?
         - За то, что ты выполнил мой завет. Ты стал Человеком.