Притча о проклятии матери

В одном ветхом доме на краю села, где ставни вечно висели на одной петле, а огород зарос лебедой, жила женщина по имени Марфа. Жизнь свою она прожила праздно и бестолково: грамоты не знала ни единой буквы, голос имела громкий, как у базарной торговки, а нрав — вздорный. В своих вечных неудачах винила кого угодно — дурное правительство, злую судьбу, соседей и погоду, — только не себя.
И было у нее четверо детей.
Первой родилась дочь Василиса — умница да красавица с длинной русой косой. Как оперилась пташка, так собрала узелок и ушла из родного дома за тридевять земель. Выучилась, устроила жизнь в большом городе и матери своей знать не давала, чтобы та своим криком не отравляла ей дни.
Второй была Прасковья. Дурнушкой уродилась: рыжая, беззубая, конопатая. Злая росла девочка, от обиды на весь белый свет. Купит мать ей дешевую краску для волос, черную, как смоль, вымажет ею свои огненные лохмы, глянет в мутное зеркало — нелепость одна выходит. Сядет перед людьми щериться беззубым ртом, слова бранные цедить — смех один, да и только.
А потом понесла Марфа двойню. Сама толстая стала, рыхлая, зажравшаяся, ходила тяжело, ела за троих и все мужа покойного во сне кляла, что оставил ее одну с такой долей. Не заметила баба даже, как срок подошел. Подгуляв в новогоднюю ночь, присела она на лавку под березой возле крыльца, охнула раз-другой — и вытолкнула из чрева двух мальчишек. И вместо того, чтобы взять их на руки, прижать к груди да молоком напоить, зашлась Марфа таким матом, какого село еще не слыхивало. Ругала младенцев последними словами за то, что испортили ей праздник, за то, что кричат громко, за то, что жить теперь придется не ради веселья, а ради них.
Услышала этот крик местная повитуха, старуха Агафья. Вышла на мороз, поглядела на орущую роженицу, на посиневших близнецов, покачала головой, сплюнула на снег и прошептала вслед улетающему дыму:
— Коли ты им матерью быть не хочешь, так пусть земля-матушка тебя заменит. Но коли рот твой материнское слово исторгнуть не может, так пусть он станет пустым местом.
Наложила она на мальчиков проклятье тяжелое: никогда устам их человеческую речь не произнести, букв русских глазам их не прочесть. Будут они понимать мир лишь глазами да руками, мычать будут зверем раненым, но слов человеческих не узнают.
Осталась Марфа с тремя детьми на руках (Василису уже не считали). Месяц покричала, поплакала о загубленной молодости, да быстро утешилась. Нашла себе новых гуляк, снова начала пить да скандалить. Дети ходили грязные, голодные, бегали по селу побирались. Мальчицы-близнецы ползали по двору, тянули ручонки ко всему живому, издавали странные горловые звуки, похожие на вороний грай, но ни «мама», ни «дай» сказать не могли. Сколько соседи ни водили их к знахаркам — порчу снять никто не смог. Словно воздух застрял у тех пацанов в горле.
А вся тяжесть легла на плечи второй дочери, Прасковьи. Бросила она школу после третьего класса. Какой уж тут букварь, когда братья сопливые? Пришлось девке стать взрослой раньше времени. Зубов передних нет, волосы черные краской облезли, торчит рыжая щетина — глядеть страшно. Стала она нянькой при собственных братьях. Молча собирала им ягоды в лесу, молча стирала их тряпье в ледяной воде ручья, молча защищала от злых собак и насмешек соседских ребятишек.
Марфа же тем временем сидела на завалинке, грызла семечки и костерила дочку-дуру:
— Глаза бы мои на тебя не смотрели, образина! Из-за твоего вида дурацкого люди думают, что я ведьма! Братья твои идиоты, потому что ты за ними плохо смотришь!
Прасковья ничего не отвечала. Она давно поняла истину этой жизни: если у женщины пустой дом внутри, она будет пытаться заполнить его чужим шумом, чужими слезами и чужой сломанной судьбой. Мать брала от жизни всё, требуя любви, которой сама дать не умела. Старшая сестра спаслась бегством. А Прасковья осталась. Она стояла посреди этого разрушенного мира, без зубов, без красоты, без образования, держа за руки двух немых братьев, и молчала. Потому что некому было рассказать правду, а правда эта была слишком горька, чтобы просто кричать ее в равнодушное небо.
Так и повелось в том селе притча: есть те, кто говорит красиво, но делает зло; есть те, кому судьба закрыла уста навеки; а есть те, чей долг — нести чужие грехи на сгорбленной спине до самой смерти.