Притча о жене без мужа

В старом селе, что притулилось на самом краю гнилого болота, жила девка Марфа. Выдали ее замуж за вдовца Прохора — мужика зажиточного, с новой избой под железным коньком и справным хозяйством. Годов ему было к пятидесяти, а ей едва восемнадцать стукнуло.
Первого сына она родила осенью, прямо на ржаной стерне, когда жали последние суслоны. Вторую девочку принесла через год, по весне, под капель. Изба наполнилась писками, мокрыми пеленками да кислым духом. Только материнское сердце у Марфы не проснулось. Дети для нее были как кутята слепые: орут, есть просят, портки марают. Сядет, бывало, перед лучиной прясть лен, младенец заходится криком в зыбке, а она даже головы не повернет, только губу закусит от досады. Молоко из груди сочилось впустую, дети синели от голода, пока свекровь или соседская старуха не подбегут — ткнут рожок с жеваным хлебом. Мужик Прохор смотрел-смотрел на это каменное нутро, вздохнул тяжело, поклонился иконам в красном углу, завернул детей в тулуп, кинул в телегу и уехал на ярмарку в уездный город. Да так и не воротился. Писал потом через людей, что оставил Марфу, живет пристроем у брата и сам детишек поднимает. А Марфа лишь плечом повела: одной-то в теплой горнице сподручнее.
Сошлась она после этого с конторщиком из волости, человеком молодым, грамотным, который приезжал недоимки считать. Чтобы прикрутить его к себе накрепко, понесла от него. Но мать конторщика, ведьма старая, сухая, как осенний лист, прознала про шашни. Припожаловала она зимой в избу, встала посередь пола, опершись на клюку, и уставила на Марфу черный глаз. Стали они лаяться. Марфа схватила со стола чугунок со щами да как грохнет об пол: «Не увидишь ты больше внука моего! Дышать одним воздухом с тобой, каргой старой, не станем!»
Младенчик родился до срока, желтый, восковой. Всю крещенскую неделю он исходил кашлем, метался в горячке. Свекровь-знахарка велела топить баню жарче, парить младенца в березовом венике, грудь редькой мазать. А Марфе чудилось, что хворь эта — порча от старой бабы. Назло снохе своей матери она кутала дите в овчину, окна ставнями крест-накрест закрывала, чтобы сквозняк «дурной глаз» не выдул. Сама сидела в сенях, семечки лузгала. Когда ребеночек последний раз слабо вздохнул и затих, она даже гробовщика звать не стала — сама сколотила ящичек из старых досок и свезла на погост, будто котенка ненужного схоронила.
Третьего она нагуляла от проезжего приказчика, что зерно закупал. Тот был женат на поповской дочке, имел дом в губернии, но к Марфе похаживал сладким пряником. Уверяла она его, что вот родит законного наследника — бросит он ради нее и сан, и столицу. Приказчик деньги давал, обещал вернуться, да сгинул где-то на торговых трактах.
Дитя народилось живым, да умом обиженным. Лежал кулем, глазами белыми хлопал, себя за волосья таскал до крови, а говорить совсем не говорил — только мычал утробно. Фельдшер из земства головой качал, называл недуг дурной падучей, бумагу советовал выписать, чтоб убогого в приют душевнобольных сдать, где за ним уход особый. Куда там! Марфа озверела. Кому ни встретится на околице — каждому хвалится: «У меня сынок особенный, тихий, богом меченый! Это люди темные завидуют, слухи пускают!» На людях она держала его чисто, причесывала льняные волосики, а дома привязывала вожжами к лавке, чтобы хозяйство не погубил и огонь не тронул.
А годы шли, смывая румянец с ее щек. Женихи перевелись. Кто польстится на вековуху с приплодом? Решила тогда Марфа брюхо свое вместо приданого пользовать. С кем только грех не водила: и с залетными плотогонами, и с цыганами-конокрадами, и с вдовыми солдатами. Каждую осень округлялась она животом, думала — привяжет пузом очередного полюбовника, заставит венчаться. Да только баба без чести никому не нужна. Поматросят, гривенник на комод положат — и ищи ветра в поле. Ни один сватов не заслал, никто под образа вести не захотел.
Стала она брюхатеть уже без разбору, просто от тоски смертной, пытаясь утопить свою пустоту в чужой мужской силе. Но природа обман не прощает. Дети пошли такие, что смотреть страшно: одна девочка родилась без пальчиков на руках, другой мальчик вовсе мертвым вышел, третья кричала голосом звериным день и ночь, пока пупок не развязался. Изба провоняла дегтем, испражнениями да больничным духом. Старший дурачок сидел в углу на цепи, средняя глухонемая раскачивалась, как маятник, младшие мерли, не прожив и сороковин.
Однажды ночью лежала Марфа на печи, слушая, как воет в трубе вьюга, а внизу, в люльке, синеет очередной заморыш, дышит через раз. Посмотрела она на свои руки — грубые, в трещинах, которыми она никогда никого не гладила ласково. Вспомнила спину мужа Прохора, скрип телеги, увозящей здоровых детей. Вспомнила холодный лобок того первенца, которого заморозила назло свекрови. И поняла вдруг ясно, словно молния в ночи ударила: нет у нее души. Вместо сердца — сухой мох торчит. Не любовь она мужчинам давала, а хомут сплетала из своих болезней и сиротских криков. Хотела чужое счастье украсть, да вышло так, что крала куски жизни у собственных кровинок.
На кривде, на слезах брошенных ребятишек да на разбитых чужих семьях счастья не построишь. Сколько грязи в колодец чужой судьбы ни плюй — своя вода все равно отравленной станет. В старости осталась Марфа бобылкой в промерзшей избе, среди калек да могильных крестов, которые сама же своим ледяным нутром и вырастила.