Глава 17

     Филип ушёл. Ещё до завтрака Джильда увидела, как «Нарцисс» огибает Нуармонт-Пойнт и исчезает.
     На её лице со вчерашнего дня появилось новое выражение. Куда делись былая мечтательность и наивное ожидание чудес, которые сулит неведомое, но прекрасное будущее? Теперь покров упал, радость оказалась неразрывно сплетена с изумлением и болью.
      Свершилось чудо. Она – жена, её жизнь теперь прикована к другой жизни. Она более не была одиноким капитаном своей судьбы. По первому знаку Филипа она подчинится ему и так будет до смерти, его или её. Он взял её руку, и она не может высвободить её. От него зависит, будет ли её жизнь радостной и благополучной, или же превратится в агонию. Как ни молода она была, она осознавала это, не определяя в словах. Это новое знание пронизало собой всё её существо и отразилось на лице.
     Нечасто Джильда была так занята, как в тот день.  Ей казалось, что люди буквально толпятся у её порога. Она разговаривала, смеялась, отвечала на любезности разнообразных тружеников моря, что проходили мимо её двери или появлялись в её саду. Она была очень внимательна к дедушке, хлопотала по хозяйству; и всё это время внутри неё шла непрестанная душевная работа. Иногда она улыбалась сама себе, иногда слёзы закипали на глазах. Иногда она с трудом переводила дыхание, словно преодолевая боль. Иногда краснела без видимой причины, чтобы сразу же побледнеть, а затем её лицо принимало обычный оттенок. 
     Среди посетителей коттеджа в тот день оказалась и мэтресса Эмабль. Она пришла просить Джильду отправиться с ней и Жаном на остров Сарк, в двенадцати милях от Джерси, где Джильда ещё никогда не была. Они будут отсутствовать  всего день, так что сьер де Мопра вполне справится.
     Приглашение пришло к Джильде, как вода к жаждущему. Она мечтала вырваться из города куда-то, где она могла бы свободно дышать, быть одна; её душа рвалась к морю.
     Уплыть с Жаном Тузелем было всё равно, что быть одному, потому что мэтресса Эмабль обычно молчала, а Жан знал характер Джильды – знал, что она любит тишину. Как говорили на Джерси, он видел дальше своих очков – больших, в медной оправе, придававших его красной круглой физиономии комически-учёный вид.
     Проговорив приглашение, мэтресса Эмабль, уже казалось, хотела уходить с мирной улыбкой на устах, как вдруг, без какого-либо предупреждения, она обрушилась на лавку в кухне, словно огромная тумба, и застыла там, глядя на Джильду.
     Сначала её серьёзный вопрошающий взгляд испугал Джильду. Она уже начинала понимать, какими мнительными и пугливыми становятся те, кто вынуждены скрывать какой-либо секрет. Как ненавидела она эту скрытность! Какой виноватой она себя чувствовала, хотя не была виновата! Ей хотелось подняться на крышу дома и оттуда выкрикнуть всему свету своё имя, своё новое имя.
     Голос мэтрессы Эмабль отвлёк её от раздумий. Её тяжеловесная гостья сделала открытие, до сих пор не сделанное никем. Её собственный нелепый роман, её стародавнее заблуждение позволили ей понять, что именно скрывали черты лица другой женщины. Мэтресса Эмабль на свой собственный манер любила Жана Тузеля так, как дано любить немногим.
- Мне было шестнадцать, когда я полюбила; тебе уже семнадцать, - сказала она. – Да-а, так оно и бывает!
     Джильда покраснела. Что такое? Что известно мэтрессе? Какое колдовство позволило этой тучной немногословной жене рыбака проникнуть в её святая святых – в её любовь к Филипу! Она была испугана, и решила действовать осмотрительно.
- Вы знаете, кто это? – спросила она уклончиво.
- Не мэтр Ранульф, - ответила её благосклонная собеседница, - и не месье Детрикан, vaurien*! – Джильда отмахнулась с досадой.  – И не фермер Блампье, у которого пятьдесят vergеes** и все засажены картофелем; и не месье Жанврен, писарь. Да-а, так-то!
- Кто же тогда? – настаивала Джильда.
- В том-то и дело, что не знаю!
- Как же вы можете угадать, любит ли кто-то или нет, мэтресса Эмабль?
     Женщина улыбнулась всё так же спокойно, невзирая на волнение собеседницы, открыла было рот, но так ничего и не сказала. Она рассеянно наблюдала за тем, как Джильда движется по кухне. Её взгляд блуждал, перебегая с навесной перекладины под потолком, с которой свешивались боковины туши свиньи, к буфету, и посыпанному песком полу, к большому елизаветинскому креслу, и обратно к Джильде, как если бы она пыталась таким образом снова обрести голос.
     Наконец, глаза их встретились; на лице другой женщины было выражение, которого Джильда раньше не видала. Так, значит, и на её собственном лице тоже всё прямо написано?
      Она уронила миску, которую натирала до блеска, и, быстро подойдя к своей давней подруге, молча прижалась щекой к её щеке. Она чувствовала колыханье её обширной груди; чувствовала, как горит её щека; чувствовала, как пытается она выдавить из себя какие-то слова, и наконец услышала:
- Спаси нас Господь! Розмариновый чай исцеляет от кашля, но ничто не исцеляет от любви. Да-а, вот как оно бывает!
- Вы любите Жана? – прошептала Джильда, пряча лицо, но мечтая услышать излияния любви от другого человека, который мог понять её и разделить с ней огромную радость, называемую любовью.
     Лицо мэтрессы Эмабль запылало ещё жарче; она ничего не сказала, лишь похлопала Джильду по спине тяжёлой ладонью и самодовольно кивнула.
- Вы любили его всегда? – спрашивала Джильда с нетерпением неофита, ступающего на тропу, уже пройденную посвящённым.
     Мэтресса Эмабль снова кивнула  и теснее прижала к себе Джильду. Повисло молчание, нарушенное следующим простым вопросом:
- А он – Жан – всегда любил вас?
     Снова короткое молчание, и затем прозвучали слова, сказанные с неохотой и смирением:
- Не мужчина носит обручальное кольцо.
     Затем, спохватившись, что проявила нелояльность, она горячо добавила, словно в оправдание:
- Но мой Жан всегда спит дома.
     Приободрившись от того, что высказала так много, она добавила и кое-что ещё; и пока Джильда жадно её слушала – так скоро пришли к ней опасения и надежды любящей женщины! – она подивилась тому, что эта женщина, которую все считали скучной, рассуждает так здраво и проницательно. Оказалось, что то немногое, что знает и понимает мэтресса Эмабль, она знает и понимает очень хорошо; из того скромного запаса жатвы, что собрала она в своей жизни, она отлично сумела отделить зерно от мякины. Наконец она благоразумно заключила:
- Если мужчина не способен видеть не глазами, а сердцем, никакой целебный отвар ему эту способность не вернёт. Если ж способен – тогда благо всем! – и она неловко обняла Джильду.
     И ещё кое-что сказала она этим утром. Уже на пороге, она произнесла, сделав над собой последнее усилие:
- Я прикреплю ещё одну бусину к своим чёткам, чтобы молиться за тебя, - она показала Джильде свои чётки, и та, хоть и была гугеноткой, почтительно притронулась к ним, - а если будет война, то добавлю ещё две. Прощай же!

     Джильда стояла, смотря ей вслед, повторяя про себя последние слова жены рыбака: «а если будет война, то добавлю ещё две».
     Значит, мэтресса Эмабль поняла, что она любит Филипа. Как удивительно, что есть такие люди, которые могут прочесть твоё сердце, даже если ты не скажешь ни слова! Она и сама разгадала мэтрессу Эмабль, ей помогла в этом любовь – простое и всепоглощающее чувство к мужчине, которое горело в обеих. Для чего здесь нужны слова? Но тут её мысли споткнулись: если любовь может узнать другую любовь без слов, то почему она так нуждается в словах Филипа? Почему её душа не способна без слов говорить с его душой, но требует словесно выраженных уверений и обещаний?
     Она рассердилась на себя за такие мысли. Конечно же, Филип глубоко любит её. Разве она не видела любви в его глазах, не чувствовала её в его объятиях? Она отчего-то вздрогнула, и странная горечь поднялась в ней. Почему Филип не сдержал своего обещания не видаться с ней после венчания до возвращения из Портсмута? Это было эгоистично с его стороны – так ужасно эгоистично. Пусть она была глупа и наивна в своей просьбе – почему он не сделал так, как она отчаянно хотела? Любил ли он? Любил ли он её действительно, раз с такой лёгкостью нарушил первое же обещание, данное своей жене?
    И всё же она оправдывала его. Мужчины отличаются от женщин, они не понимают того, что тревожит сердце и душу женщины; эмоции не потрясают их; они … они не такие тонкие; они не задумываются глубоко о том, о чём женщина, если она любит, размышляет постоянно, …и поступает согласно своему сердцу.  Если бы Филип был здесь сейчас, чтоб успокоить её страхи, разрешить недоразумения, утишить волнение её сердца! А смог бы он? Она чувствовала, что корень её тревог гнездится глубоко – очень глубоко -  в её душе. Но сейчас она попыталась подавить в себе тоску и прошла в сад. Там, среди животных и цветов, ей было легче справиться с собой, и она смеялась, и была особенно нежна с дедушкой, когда он вернулся домой после прогулки с шевалье.
     Так прошёл второй день её тайной замужней жизни – в счастливых воспоминаниях и неясных опасениях, в упреках и оправданиях. Она была любящая жена, и всё-таки прежняя растерянная  девушка, испуганная и не понимающая.
     Поздним вечером она весело сидела вместе с дедушкой и шевалье; ночью она не могла спать. Она металась по постели, и тысяча мыслей осаждала её. Её лихорадило, не хватало воздуха, она встала и открыла окно. Ночь была ясна, стояла яркая луна, она слышала дыхание моря и видела затканный звёздами небосвод над головой. Так она сидела и всё думала…думала…до утра.

Примечания переводчика:

* vaurien [франц.] – негодник
** vergеes [франц.] - мера площади земли, которая используется Джерси; 1 verg;e равна 19 360 квадратным футам, что составляет примерно 1798,6 м;; мера состоит из 40 «окуней» (perches) — местных квадратных единиц измерения;  джерсийский окунь — это квадрат со стороной в 22 имперских фута