Маленькая лилия. Глава 21. Пепел

Свадьба Сомы и Нанами, напротив, была настоящей — плотной, шумной, пропахшей перебродившим рисовым авамори и свежей стружкой кипариса.

К октябрю сорок восьмого года дела старшего брата на рынке Макиси окончательно пошли в гору. Его плотницкая артель разрослась, он нанял двоих помощников из числа вернувшихся беженцев, и теперь его тяжёлый верстак стоял не под рваным армейским брезентом, а под прочной жестяной крышей нового просторного ангара. Сома и Нанами сняли настоящий деревянный дом на окраине восстанавливающейся Нахи — три светлые комнаты с пахнущими сухой травой татами и крошечным внутренним садиком.

Свадьбу сыграли в уцелевшем синтоистском святилище, чьи древние каменные тории чудом выстояли под бомбёжками. Нанами была ослепительно красива в настоящем белом свадебном кимоно с вышитыми серебряной нитью журавлями — её отец закопал этот сундук в землю перед самым началом штурма Сюри и сумел сберечь. Тонкий, розоватый шрам на её левой щеке был искусно припудрен, а в глазах светилась тихая, зрелая радость женщины, которая наконец позволила себе снять траур и вернуться к живым.

Сома стоял рядом — непривычно строгий, в сшитом на заказ чёрном костюме. Ткань полностью скрывала его увечье, а деревянный протез, который он сам отполировал до зеркального блеска, сегодня почти не скрипел. Он тяжело опирался на бамбуковую трость, но его лицо, обычно хмурое и сосредоточенное, светилось открытой, гордой улыбкой.

Когда священник закончил молитву и гости начали заполнять двор, Нанами подошла к Соме, который тяжело переносил вес с протеза на здоровую ногу. Она молча поправила ему воротник костюма, стряхнув невидимую пылинку. Сома посмотрел на неё — долгим, тяжёлым взглядом, в котором смешались благодарность и стыд за собственное увечье.

— Прости, — тихо сказал он. — Не могу тебя обнять стоя. Нога не держит. Устала.

Нанами улыбнулась. Она взяла его широкую, шершавую ладонь, поднесла к своей щеке и закрыла глаза.

— Обнимаешь, — ответила она. — Ты просто не знаешь, как.

Праздновали во дворе дома. Сансин звенел без умолку, выводя весёлые, прыгающие окинавские мотивы. Гости шумели, звенели чашками, пахло жареной рыбой и сладкими рисовыми моти. Юрико сидела на невысокой скамье в углу, медленно потягивая остывший зелёный чай и глядя на это буйство возвращающейся жизни как сквозь толщу прозрачной воды.

К ней подошёл мужчина. На вид ему было около двадцати пяти — крепкий, загорелый торговец посудой с рынка Макиси, знакомый Сомы. На нём был светлый, щегольской пиджак, а волосы лоснились от помады.

— Накаяма-сан, верно? — он вежливо поклонился, блеснув золотой коронкой. — Меня зовут Кэндзи Аракава. Ваш брат много рассказывал о вас. Негоже такой прекрасной девушке грустить в стороне, когда играет музыка. Позвольте пригласить вас на танец?

Юрико посмотрела на его протянутую, широкую ладонь. Весь этот свадебный шум, запах алкоголя и чужих духов вдруг показались ей удушливыми и бесконечно далёкими. Она принадлежала совсем другому пространству — миру белого школьного мела, коралловых столбов у тёмных пещер и писем, запертых в жестяной коробке.

Она мягко, но непреклонно покачала головой, скрывая ладони в рукавах пальто.

— Благодарю вас, Аракава-сан. Но у меня на этот вечер уже есть кавалер.

Она повернула голову и указала на Хинату. Мальчик сидел неподалёку на перевёрнутом ящике из-под овощей, с упоением уничтожая третью порцию глазированных сладостей. На нём была чистая белая рубашка, наглухо застёгнутая у горла, и купленные Сомой настоящие тёмные брюки со стрелками. Услышав слова Юрико, Хината мгновенно проглотил моти, торопливо вытер рот рукавом и с абсолютно серьёзным, не по-детски строгим выражением лица подошёл к скамье. Он решительно отодвинул плечом удивлённого торговца и протянул Юрико руку.

— Юрико-нээ, пойдём. Я умею танцевать, мне дядя Сома показал шаги, — важно произнёс он.

— Молодец, парень. Так держать, — Аракава понимающе рассмеялся и отступил.

Юрико вложила свои пальцы в тёплую, шершавую ладошку мальчика, и они вышли в круг гостей. Десятилетний ребёнок, видевший смерть в лесах, и девятнадцатилетняя учительница, оставившая своё сердце на другом конце земли, кружились под дребезжащие звуки сансина. Хината вёл её бережно и ужасно сосредоточенно, то и дело наступая ей на деревянные гэта и густо краснея от усердия. Юрико смотрела на его намусоленный лоб, на аккуратный пробор в волосах и думала, что это был самый честный и самый чистый танец в её жизни.

Последний аккорд сансина затих. Хината отступил, неловко поклонился и торопливо вытер мокрые ладони о брюки. На мгновение он замер, глядя на Юрико снизу вверх — своими огромными, круглыми, влажными глазами. И Юрико увидела в этом взгляде того самого шестилетнего ребёнка, который однажды вышел из тёмного леса в рваной рубашке на трёх пуговицах и сказал: «Я из леса». Только теперь ему было десять, и он носил брюки со стрелками, и умел танцевать.

Они вернулись в Мавасиасато поздно ночью, когда над холмами повис густой, сырой туман. Кохэку сразу повела засыпающего на ходу Хинату за ширму, а Юрико зажгла керосиновую лампу над обеденным столом.

На деревянной столешнице лежала небольшая стопка писем — соседка занесла их днём из полевой почтовой конторы. Два верхних конверта были из Америки, со знакомыми светло-голубыми марками. Юрико бережно отложила их в сторону, чтобы прочесть позже, когда в доме воцарится абсолютная тишина.

Но третье письмо было другим.

Конверт из плотной, шершавой правительственной бумаги желтоватого оттенка был скреплён гербовой печатью и штемпелем токийской префектуры. Юрико медленно вскрыла его бамбуковым ножом. В лицо пахнуло архивной пылью, канцелярским клеем и холодным, казённым дымом столичных министерств.

Письмо было выведено безупречной, каллиграфической тушью.

«Уважаемая Накаяма Юрико-сан.

Вам пишет Тэмотсу Одзава, бывший старшина седьмого инженерного полка Императорской армии. Вы, возможно, помните меня: осенью сорок пятого года вы и Нисида-сан спасли мне и рядовому Сакаи жизнь в лесных зарослях близ Мавасиасато.

Настоящим хочу известить вас, что дела наши приняли важный оборот. Ныне я занимаю должность чиновника в администрации Токийской префектуры, в отделе по делам репатриантов. Широ Сакаи работает репортёром в крупной городской газете. Месяц назад он опубликовал обширный материал об отряде Химэюри — о жертвенном подвиге учениц и преподавателей Окинавы. Статья вызвала колоссальный резонанс в столице; в редакцию и министерства приходят сотни писем от матерей, потерявших детей, и ветеранов войны.

Пользуясь своим служебным положением, я направил официальную петицию в Министерство здравоохранения и социального обеспечения (Ко:сэйсё:). Я выступил с инициативой официально приравнять всех мобилизованных учениц отряда Химэюри к статусу военнослужащих и гражданских служащих императорской армии (гундзоку).

Чиновники министерства уже начали предварительное рассмотрение этого вопроса. Это великое дело, Накаяма-сан. Данный статус не только обеспечит выживших государственной поддержкой, но, что самое главное, позволит официально включить имена всех ваших погибших подруг в священные списки храма Ясукуни. Их души не останутся в безвестных ямах Окинавы — они будут признаны ками, павшими за верность Императору и Родинe. Государство наконец-то вернёт им их честное имя.

С глубоким уважением,

Тэмотсу Одзава».

Юрико дочитала до последней строчки. Бумага выпала из её пальцев и беззвучно легла на стол.

В ту же секунду её левую ладонь прошила дикая, невыносимая фантомная боль. Два маленьких, почти выцветших за три года шрама-полумесяца вдруг вспыхнули багровым, пульсирующим огнём. Боль была настолько осязаемой, физической, будто кто-то прижал к её коже раскалённое тавро.

И тут же лампа на столе начала чадить. Жёлтый огонь вытянулся вверх, и Юрико показалось, что в колеблющихся тенях на стене фанерного барака вырастают очертания огромного, зловещего здания Ясукуни — тёмного, костяного храма, построенного из черепов и перемолотых рёбер погибших детей. Из углов комнаты поползли те самые жуки-солдаты из её старых лагерных кошмаров, но теперь на них были не помятые каски, а строгие, выглаженные костюмы столичных чиновников. Они тянули свои хитиновые лапы к коралловому памятнику в Ихаре, словно пытаясь соскрести с него живые имена.

Храм из её древних, библейских снов — Храм Тамар — снова полыхал, но теперь его сжигали не римские легионы, а сухие канцелярские перья.

Бумага задрожала в её пальцах.

«Гундзоку». Гражданские служащие Императорской армии. Вспомогательный персонал. Сухое, канцелярское слово из Токио.

Империя, которая раздавала шестнадцатилетним девчонкам глиняные гранаты и приказывала глотать цианистый калий в темноте пещер; Империя, которая трусливо капитулировала по радио, оставив их задыхаться в фосфорном дыму, пока генералы подписывали бумаги на линкорах… эта самая Империя теперь возвращалась. Она возвращалась, чтобы украсть их смерть.

Но Юрико помнила их живыми. Помнила, как Мидори смеялась над глупой шуткой. Как Шинджу плакала от страха в темноте пещеры. Как они ели украденный у солдат батат и облизывали пальцы. Они не были героинями. Они были детьми, которых заставили умирать.

Одним росчерком пера министерские клерки в столице собирались превратить испуганных, плачущих девочек, которые в свои последние минуты звали мам и хотели просто жить, в бравых, послушных солдат. В безмолвных идолов милитаризма, чьим мнимым «героизмом» новые поколения политиков будут оправдывать новые бойни. У них отняли будущее, а теперь, с помощью красивых слов о «высшей справедливости», у них отнимали саму правду об их гибели.

И это делает человек, которому они с Хинатой и Мико когда-то спасли жизнь в джунглях, — искренне веря, что он делает им величайшее благо.

Юрико сидела на скамье, крепко прижимая горящую левую руку к груди. Слёз не было. Не было даже ярости. Внутри неё разлилась абсолютная, звенящая, стерильная пустота — будто её душу и сердце выжгли до самого основания, залили известью и запечатали казённым сургучом. Всё, ради чего они выживали, таскали доски, строили школу и высекали буквы на коралловом камне, рассыпалось серым, невесомым прахом.

Она медленно встала, взяла со стола плотные листы токийского письма и подошла к очагу, где ещё теплились угли. Юрико опустила бумагу в огонь.

Официальный бланк префектуры нехотя потемнел, углы свернулись, а затем тушь Одзавы вспыхнула ярким, злым пламенем. Через мгновение на углях остался лишь хрупкий, чёрный остов, который от малейшего сквозняка рассыпался и смешался с золой, не оставив после себя ни имён, ни званий.

Из-за ширмы тихо вышел Хината, протирая заспанные глаза.

— Юрико-нээ? Что это так горит? Бумагой воняет… Это письмо от Мико и Рена?

Юрико обернулась к нему. Боль в ладони медленно утихала, оставляя лишь привычный холод в шрамах. Она подошла к мальчику, мягко погладила его по жёстким волосам и улыбнулась — так, как улыбаются люди, защищающие свой последний рубеж.

— Нет, штурман. Из Америки письма хорошие, мы прочтём их завтра вместе. А это… это была просто старая, никому ненужная бумага. Ложись спать.