Согласно его убеждениям

Согласно его убеждениям

(перевод с английского)

(Из журнала «New England Magazine, New Series, Vol. 22, March – August, 1900)


Кэролайн Бенедикт Бёррелл



— Дьякон, — позвала жена, едва он вошел в дом с ведрами, полными молока, — тут на следующей неделе в Корнерс приезжает лектор из общества трезвости.

Дьякон насупился, проходя в кладовую, но ничего не ответил. Вскоре он вернулся, снял с крючка оловянный таз для умывания и наполнил его из раковины.

— Дьякон, я бы очень хотела пойти, — не отступала миссис Браун. Это была крупная, мягкая женщина, которая всегда умела настоять на своем, несмотря на то, что, по словам соседей, Элайджа был человеком крайне упрямым и закоснелым в своих привычках.

— Ишь ты, лектор из общества трезвости! — фыркнул дьякон, вытирая руки о висящее на ролике полотенце. — И зачем это он сюда едет? Хотел бы я знать! Разве у нас тут не богобоязненная община? Разве у нас пьянство не презирается? Сара Джейн, ты ни на какую лекцию о трезвости не пойдешь. Идти наперекор делу собственного мужа — вот как я это называю.

Миссис Браун молча накрыла на стол к ужину и села напротив мужа.

— Эта пестрая курица опять свила гнездо на стороне, — начала она, передавая Элайдже чашку чая. — Сегодня утром заходила миссис Хендерсон, говорит, видела ее на их лугу еще неделю назад. А еще она сказала, что этот лектор остановится у них, когда приедет. Он приходится двоюродным братом первой жене Хози.

— Хозе Хендерсону следовало бы заняться делом получше, чем принимать у себя этих уличных крикунов, которые сами не понимают, о чем болтают, — отрезал Элайджа, принимаясь за кукурузный хлеб.

— Ну что ты, Дьякон, он парень смышленый. Она мне про него рассказывала. Молодой человек, только из колледжа, и пока там учился, взял все возможные награды. Миссис Хендерсон говорит, тебе обязательно нужно послушать, как он говорит. Мол, от его речей прямо мурашки по коже бегут.

— Не нужны мне никакие мурашки, — мрачно отозвался муж, отодвигая стул от стола. — И сдается мне, нам тут не нужны никакие молодые дураки, которые будут совать нос в чужие дела. Винокурение — честный промысел! Я дьякон этой церкви, на хорошем и регулярном счету, и отец мой был им до меня. Я никому спиртного насильно не предлагаю и пьянства не одобряю. Думаю, священник знал, что делал, когда назначал меня на должность. Я поступаю согласно своим убеждениям и совести. Так ведь и в Писании сказано, разве нет?

Дьякон поднялся, с изрядной силой придвинул стул к стене и вышел из кухни. Миссис Браун жалобно вздохнула и принялась убирать посуду.

«Лайджа — хороший человек, — размышляла она, — пусть даже он и винокур. Винокурение — честный промысел, как он и говорит, и не то чтобы я хотела, чтобы он его бросил. Мне просто хочется как-нибудь послушать этого молодого человека и узнать, что он скажет. Даже не помню, когда в последний раз была на лекциях. Наверное, еще до того, как построили новый амбар, а этому уже три года как».

Когда с посудой было покончено и на кухне воцарился порядок, а гречневое тесто было поставлено подходить для утренних оладий и в печь заложены дрова, она незаметно выскользнула через задний двор к дому миссис Хендерсон.

— Он и слушать не хочет о моем уходе, — начала она, едва соседка потеснилась, уступая ей место на крыльце. — Просто слышать об этом не желает. Уж если Лайджа упрется, так упрется.

— Все равно иди, — лаконично ответила миссис Хендерсон. Это была маленькая, жилистая женщина с резким голосом, от которого сводило челюсти, и с такой решимостью в характере, которую ее муж и домашние давно научились уважать.

— О, я не могу, — заволновалась миссис Браун. — Я не могу так перечить Лайдже. Но я продолжу говорить с ним об этом. До лекции еще целая неделя; думаю, за это время я смогу уговорить его отпустить меня.

— Дьякон Браун — как раз тот самый человек, которому необходимо послушать эту лекцию, — с величайшей строгостью произнесла миссис Хендерсон. — Он делает дьявольскую работу, вот что я скажу. Винокурение было вполне простительно во времена его отца, но сейчас-то мы знаем лучше. Делать яд — вот как я это называю. Вы просто обязаны заставить его пойти, миссис Браун.

— О, я не могу! Я бы никогда не смогла. И у вас нет никакого права говорить, будто его дело — дьявольская работа, — миссис Браун выпрямилась с чувством собственного достоинства, а её голос задрожал от нанесенной обиды. — Лайджа — хороший человек и дьякон в церкви, это собственная винокурня его отца, и во всем городе не было человека более уважаемого, чем он, да и в этом городе тоже нет, миссис Хендерсон!

Отец миссис Хендерсон был деревенским пономарем, и её семья лишь с большим трудом поддерживала социальное равенство со своими соседями.

— Дьякон поступает согласно своим убеждениям и совести, и это все, что любой из нас может сделать, — продолжала миссис Браун. — Он не продает спиртное иначе как бочками или бочонками, а если какие-то никчемные фермеры напиваются во время жатвы или когда строят амбар — что ж, это хорошее спиртное, и оно не приносит им настоящего вреда.

— А как же мальчик Иосии Биггса? — начала миссис Хендерсон с судейской непреклонностью. — И сын вдовы Кун. Что скажете о них? — Она чувствовала ликование от того, что чаша весов склонилась в её сторону.

— Ну, мне пора идти, миссис Хендерсон, — натянуто произнесла миссис Браун. — Ночи сейчас росистые. Вы больше не видели ту пеструю курицу, верно?

— Нет, — отрезала соседка, раздосадованная тем, что её прервали. — Нет, не видела.

Миссис Браун задумчиво шла домой по сырой траве. «Вон кузнечик стрекочет, — пробормотала она, — осень наступает быстро. Как бы мне хотелось, чтобы Лайджа пошел на эту лекцию. Я так надеюсь, что он поступает правильно, делая спиртное. Не могу сказать, чтобы у меня на душе когда-либо было совершенно спокойно из-за этого; но он говорит, что нет никаких сомнений в том, что производство виски абсолютно законно, пока он не продает его на розлив. Но когда я думаю о сыне вдовы Кун, у меня нет прежней уверенности».

Переступая порог, миссис Браун глубоко вздохнула. Дьякон сидел у лампы и читал газету, но не проронил ни слова.

«И ведь нельзя сказать, что нам не на что жить», — думала она, снимая ткань с миски и принимаясь энергично взбивать гречневое тесто. — «Если бы это был единственный способ заработка, я бы относилась к этому иначе. Но в банке достаточно денег, чтобы прокормить нас всегда, да и ферма в любом случае дает нам средства к существованию. Если бы у нас были дети, которым можно было бы все оставить, я бы не думала так; но у нас нет ни цыпленка, ни ребенка, и все пойдет родственникам Лайджи, у которых и без того полно добра. Нет, я уже не так уверена, как могла бы быть, что все это правильно».

Миссис Браун снова хорошенько укутала миску с тестом и принялась закрывать окна. «Лайджа говорит, что, по его мнению, миссионеры заметили бы разницу, если бы он бросил свое дело. Он щедр на пожертвования, это факт. Но думаю, мы могли бы возместить это за счет урожая, если бы пришлось. Но я не стану тревожиться. Он хороший человек, и он поступает согласно своим убеждениям».

Пятничный вечер выдался ясным и звездным. Школьный колокол зазвонил в семь часов, и фермеры с женами и детьми вышли из своих домов, едва до их ушей донеслись его резкие звуки. Женщины запирали за собой входные двери, пряча ключ под дверной коврик согласно освященному временем обычаю и совершенно не заботясь о том, что окна оставались незапертыми. Мужчины были в своей лучшей одежде; некоторые даже предвосхитили свое еженедельное воскресное утреннее бритьё, однако на подбородках и щеках большинства из них топорщилась колючая щетина. Торжественно, словно поводом для встречи были похороны, люди шли к зданию школы. Лекция о трезвости была чем-то странным и удивительным в их простой жизни.

Школьный класс был небольшим, его освещали керосиновые лампы без абажуров, отбрасывавшие на стены причудливые силуэты. Детские скамьи были маленькими, и тучные фигуры взрослых с трудом втискивались в эти узкие рамки. Отцы с неодобрением разглядывали каракули, вырезанные на крышках парт, а матери кивали соседям через проход. Молодежь перешептывалась и воровато хихикала, но в комнате царила атмосфера чего-то необычного и серьезного.

Вскоре вошла миссис Браун вместе с миссис Хендерсон, и они сели впереди. На лице миссис Браун было тревожное выражение. Дьякон не хотел, чтобы она приходила, и она чувствовала себя виноватой, вспоминая, как настаивала, пока силой не вырвала у него неохотное разрешение.

Комната была уже почти полна, когда наконец вошли Хозя Хендерсон и его гость. Лектор помедлил, чтобы снять пальто, и священник подошел пожать ему руку. Вместе они прошли к маленькому помосту. Священник был стариком, мало видавшим мир. Лекторы общества трезвости были для него такой же диковинкой, как и для его прихожан. Он замялся, поднимаясь, чтобы представить выступающего.

— Братья и сестры, наш молодой брат Уильям Хоу пришел поговорить с нами сегодня вечером о трезвости. Он простит меня, если я скажу, что, по-моему, наш городок и так трезвенный. Но, возможно, у него есть для нас послание. Давайте же примем его, если оно у него есть, — и он сел в волнении. Эти новомодные идеи были ему не по душе.

Лектор поднялся и прошел к самому краю помоста. Он был высоким и худощавым. Черные волосы были зачесаны со лба; его глубоко посаженные, темные глаза горели напряженным блеском. В своем маленьком колледже среди холмов он был лучшим оратором. Когда бы он ни говорил, даже преподаватели слушали его с уважением, по большей части со смирением. Сегодняшний вечер был одним из первых его выступлений на публике. Он должен был оказаться на высоте.

Когда он начал говорить, задняя дверь тихонько приоткрылась, и, не замеченный публикой, дьякон Браун незаметно проскользнул на последнее сиденье.

Лектор знал, что в Корнерс не было питейных заведений. Он знал, что обращается к степенной, благопристойной аудитории. Он ломал голову над тем, что сказать этим простым людям, но Хозя Хендерсон подал ему несколько идей. В общине было мало молодых мужчин — все они уехали в города. Пусть же люди услышат об их испытаниях и искушениях там; а затем он нанесет один удар по винокурне на холме! Дьякона Брауна там не будет, чтобы услышать его, но его жена передаст слова оратора.

— Задай ему жару, Уильям, — сказал Хозя, когда они подходили к школе.

После нескольких вводных слов лектор начал описывать деревенского мальчишку в большом городе. Он следил за ним день за днем в его новом окружении; он подробно останавливался на его чистоте, его искренности, его верности своим обязанностям. Романтический ореол окружал юного героя. Он описывал, как тот преуспевает в делах, женится и обустраивает свое уютное гнездышко; и то тут, то там какая-нибудь мать утирала глаза, думая о своем сыне. Затем сцена изменилась. Глубоким, трагическим тоном оратор заговорил о соблазнах города. Свободными мазками он расписал питейные заведения с их ослепительными огнями. Какие шансы были у неопытного деревенского парня против таких искушений, что осаждали его? Он уступает. Затем наступает пробуждение с его раскаянием, его обещаниями исправиться. Но снова и снова приходит искушение, и снова, и снова падение. Горе приходит в маленький дом; жена плачет над мужем; мебель распродается по частям; дети плачут, прося хлеба, пока отец слушает это с жестоким безразличием.

Наконец наступает голод, и жена с детьми умирают. Затем, среди глубокой тишины, оратор живописал в мрачных красках ужасы белой горячки, а также трагедию и отчаяние смерти пьяницы.

Его слушатели трепетали, содрогались и плакали. Священник опустил голову на руки. Миссис Браун громко всхлипывала.

— Кто виноват во всем этом? — громогласно вопрошал лектор. — Кто-то ведь несет ответственность за весь этот ужасный позор и разорение. — Он медленно поднял руку и указал в глубину зала. — Ты — тот самый человек! — прогремел он. — Ты, кто производит спиртное; ты, кто сначала разрушает дом своего ближнего, а затем убивает его тело и душу. Я называю тебя убийцей! Я обличаю тебя как проклятого!

Все это время дьякон сидел как громом пораженный. Теперь он медленно, словно вслепую, поднялся на ноги, мгновение посмотрел на лектора и затем, тихо приподняв щеколду двери, выскользнул в ночь.

Когда миссис Браун вернулась домой, её муж сидел в кухне и читал газету. Он поднял глаза, когда она вошла. На её щеках были видны следы слез, глаза блестели от волнения.

— О, Лайджа, как бы мне хотелось, чтобы ты пошел! — заговорила она дрожащим голосом. — О, Лайджа! — и она опустилась в кресло-качалку и разрыдалась.

Газета в руках дьякона слегка задрожала, когда он свернул её и положил на стол.

— Иди спать, Сара Джейн, — мягко сказал он. — Уже десять часов.
Миссис Браун поднялась и начала снимать чепец.

— Это было чудесно, просто чудесно, Лайджа! Ах, как бы мне хотелось, чтобы ты не был винокуром. После этого я всегда буду чувствовать себя виноватой из-за этого дела.
Дьякон ничего не ответил. Миссис Браун, несмотря на свое волнение, удивилась его молчанию, которое казалось почти кротким.

После того как жена уснула, дьякон Браун тихо поднялся, оделся и выскользнул на крыльцо. Он укутался в одеяло и не чувствовал прохлады осеннего воздуха. Постепенно над садом взошла луна. Длинные тени поползли по траве. Ни единый звук не нарушал глубокую тишину. В окнах соседей уже давно погасли все огни. На холме на фоне неба вырисовывалась черная масса винокурни. Глаза дьякона были устремлены на неё. Она воплощала для него богатство, значимость, принадлежность к знати. Люди признавали его влияние, потому что он владел ею. Он был своего рода королем среди простых людей вокруг. Её построил его отец. Его отец тоже был дьяконом, и никто не пользовался большим почтением, чем он. Он помогал поддерживать любое доброе дело. Даже сама церковная кафедра была оплачена из доходов от произведенного им виски.

«Убийца», — сказал тот человек. Дьякон содрогнулся. Это было уродливое слово. И все же — вон сын вдовы Кун умер в тридцать лет от пьянства; и вон бедный Энди Раундс, ставший идиотом из-за того, что отец спустил его с лестницы в пьяном угаре; и Вилли Дэр сидит в тюрьме за то, что убил человека во время строительства амбара. И все это виски, принесшее столько зла, произвел он или его отец. Дьякон беспокойно заерзал на стуле при этой мысли. Его пуританская совесть наконец пробудилась. Всю ночь он сидел на крыльце, борясь с самим собой; но когда первые лучи солнца засияли над садом, дьякон поднялся. Решение было принято.

Его жена вышла к нему, когда он повернулся, чтобы войти в дом.

— Ой, Дьякон, что случилось? Ты выглядишь так, будто за всю ночь глаз не сомкнул. Долго сидишь? — поинтересовалась она.

— Ну, довольно долго, Сара Джейн. Но это не важно. Я с тем же успехом могу сказать тебе, что я был вчера вечером на той лекции.

— О, Дьякон! — воскликнула его жена, готовая расплакаться; но он поспешно продолжил: — Я больше не собираюсь делать виски. Я поступаю согласно своим убеждениям и совести, и я убежден, что виски — это зло. А теперь, Сара Джейн, управься с домашними делами пораньше. Сегодня вечером у меня будет... что-то вроде приема; — и, мрачно улыбнувшись в ответ на крайнее изумление жены, он зашагал в дом.

После завтрака дьякон запряг лошадей и подъехал к самой двери.
— Сара Джейн, пожалуй, к обеду я не вернусь, — крикнул он. — Я собираюсь проехаться вокруг холма, так что перекушу где-нибудь по пути.

— Ну уж нет, Дьякон, погоди, я сейчас соберу тебе с собой! — запротестовала жена из окна. Она торопливо счистила остатки теста с пальцев и сполоснула руки в раковине. — Я мигом! Там есть солонина, пончики и сыр. Ну и пирог, наверное. В общем, подожди, сейчас увидишь.

— Нет, не могу ждать, — резко бросил дьякон, прикрикнув на лошадей. Дело не терпело отлагательств. Он поехал по дороге в это сентябрьское утро. Деревья уже слегка тронула осень, хотя заморозков еще не было. Листья наливались цветом под ярким солнцем; некоторые уже опали на землю. Вдоль обочины густо разрослись лавандовые астры; отчетливо доносился резкий запах душистого папоротника; золотистая пыль покрывала всё вокруг; кузнечики взлетали в воздух. Дьякон устал после своего долгого ночного бдения и немного дремал, пока лошади медленно трусили по ровной дороге. У дома Джона Хоу он остановился. Фермер как раз копал картошку, но бросил вилы, едва услышал приветственный оклик дьякона, и подошел к изгороди.

— Послушай, Джон, — медленно начал дьякон. — Я хочу, чтобы ты пришел ко мне домой сегодня часам к пяти.

— А что стряслось? — поинтересовался фермер.

— Увидишь, — спокойно, но многозначительно ответил сосед.

Фермер Хоу вытянул длинную травинку из угла забора и, облокотившись на верхнюю перекладину, приготовился к долгой беседе.

— Знаешь, Дьякон, — начал он, — тебе бы непременно стоило сходить вчера вечером на лекцию о трезвости.

— Некогда сейчас разговаривать, — ответил дьякон, понукая лошадей. — Увидимся вечером! — и он скрылся за поворотом дороги.

Он объезжал один дом за другим, обращаясь к каждому мужчине с одинаковым приглашением: «Приходи ко мне домой сегодня около пяти часов». И прежде чем он успевал уехать, каждый сосед успевал заметить: «Знаешь, Дьякон, тебе бы стоило побывать вчера на той лекции!»

Дьякон Браун едва понимал, забавляет его это или раздражает; но он помалкивал, пока не объехал всю округу и, возвращаясь, не остановился у всех дверей в Корнерс. Последним был дом священника; здесь он сошел на землю и привязал лошадей. Они долго простояли перед дверью, и когда дьякон наконец появился, голодно заржали.

— А теперь домой, мальчики! — сказал он, отвязывая их, и с почти юношеской легкостью вскочил в повозку.

На закате фермеры начали собираться у дома Дьякона Брауна. По пути они встречались у обочины дороги и спрашивали друг друга: «Что там у дьякона стряслось?» Но никто не знал.

Миссис Браун, вся дрожа, встречала их в дверях и провожала на крыльцо, где они и рассаживались. Дьякон выглядел величественно в своем воскресном сюртуке, и весь его облик оставался сдержанным. Вокруг него витала торжественная и таинственная атмосфера. Наконец в калитку вошел священник. Дьякон Браун сделал шаг ему навстречу, и они на мгновение о чем-то зашептались. Затем, повернувшись к соседям, он произнес:

— Братья, давайте пройдем к винокурне; — и вместе со священником во главе он повел небольшую процессию.

В том, как эта процессия поднималась по небольшому склону, было что-то погребальное. Солнце как раз садилось, когда они достигли вершины. Пейзаж был залит золотым светом; поля уже стояли без зерна; но сады ломились под тяжестью плодов. Коровы брели домой, и отовсюду доносился перезвон их колокольчиков.

Огромное здание винокурни стояло перед ними с закрытыми окнами и дверями, её печи были потушены. Дьякон повернулся лицом к своим соседям, которые застыли в любопытном молчании.

— Братья, — начал он, прокашлявшись, — вы все меня знаете. Мужчиной и мальчишкой я прожил здесь больше шестидесяти лет. Вы знали моего отца до меня, и вы знали, что он был хорошим человеком. И я тоже старался быть хорошим человеком, согласно своим убеждениям и совести. Я был дьяконом в этой церкви тридцать лет, и если я обидел какого-то человека, я об этом никогда не знал. Меня воспитали в убеждении, что производство виски — это хорошее, честное дело, и я старался быть честным во всех своих делах.

Дьякон запнулся и снова прокашлялся. Выступление с речами было для него в новинку, и слова давались нелегко.

— Но вчера вечером, — продолжил он, — я был на лекции о трезвости, и, полагаю, я узрел новый свет. Я пришел домой и сел на то крыльцо, — он указал на дом у подножия холма, — на то крыльцо, на всю ночь, и я думал, и думал, и пришел к выводу, что производство виски — это дурное дело. Я богобоязненный человек, и я не собираюсь поступать неправильно, если знаю об этом. Посему, братья, я попросил вас всех прийти сюда сегодня, чтобы выслушать меня. Я дьякон в церкви, и если я поступал неправильно, я собираюсь сказать об этом прямо. А теперь, если мистер Коул хочет затянуть гимн, он может это сделать, а я покажу вам всем и каждому, что я действительно имею в виду то, что говорю.

Голос священника зазвучал с дрожью:

«Хвалите Бога, от Которого изливаются все благословения,
Славьте Его, все земные твари»,

и дьякон подошел к винокурне и распахнул огромную парадную дверь. Фермеры вытянули шеи. По толпе пронесся шепот. «Что он собирается делать?» — взволнованно спрашивали они друг друга.

В мгновение ока дьякон снова появился из темноты, в которой скрылся, катя перед собой бочку. Славословие подошло к концу. В напряженной тишине дьякон поднял тяжелый топор и нанес сокрушительный удар по днищу бочки, лежавшей на траве. Хлынуло спиртное, его резкий запах наполнил воздух. У соседей вырвался долгий, протяжный вздох. Дьякон повернулся и снова вошел в винокурню.

«Благословенны узы, что связывают»,

запел священник, и чей-то голос то тут, то там подхватил его; но большинство фермеров стояли в оцепенелом молчании. Миссис Браун всхлипывала.

Бочка за бочкой выкатывались через открытую дверь и опустошались прямо на склоне холма. Лицо дьякона покрылось потом, дыхание стало частым, но он не произносил ни слова. Фермер Хоу вышел вперед, чтобы помочь ему, но тот сурово махнул рукой, призывая его уйти. Наконец была разбита последняя оставшаяся бочка. Коричневый поток перестал течь; топор выпал из рук дьякона.

Мистер Коул поднял руку.

— Давайте помолимся, — сказал он.

Следующий день был воскресным. Маленькая церковь была переполнена до отказа. Дьякон Браун не мог сдержать ликующего восторга, который охватил его, когда он заметил, как соседи подталкивают друг друга локтями, пока он проходил по проходу с тарелкой для пожертвований. Он был героем, и знание этого факта согревало его сердце и заставляло высоко держать голову.

Мистер Коул проповедовал о принципиальном человеке.

— Что нам нужно сегодня, — говорил он, — так это люди, которые не станут жертвовать своими убеждениями ради денег. Есть люди — да, даже здесь, в нашей маленькой деревне, — которые ценят принципы выше богатства; которые скорее откажутся от своего дохода, чем совершат неправедный поступок. Братья, давайте чтить таких людей; давайте стремиться подражать благородному примеру, который они нам подают.

Дьякон Браун пристально смотрел на мистера Коула и честно пытался чувствовать себя смиренным, но у него ничего не выходило. Он посмотрел на Сару Джейн; на её чепце красовались новые ленты, купленные на деньги от продажи картофеля, но её лицо сияло от мирного счастья.

Дьякон Браун вздохнул от глубокого удовлетворения. Пожертвования в эту субботу были невелики, но он чувствовал, что его пуританская совесть наконец-то чиста.

— Аминь, — громко произнес он, когда священник закончил молитву. Дьякон Браун пристально смотрел на мистера Коула и честно пытался чувствовать себя смиренным, но у него ничего не выходило; он лишь преуспел в том, что почувствовал себя неловко.

Следующие несколько недель были наполнены подобным же приятным смущением. Когда дьякон приходил в бакалейную лавку или на почту, мужчины говорили с ним уважительно, а женщины взирали на него с благоговением. Воистину, в его случае награда за добродетель была полной и приносящей удовлетворение.

Но приближались президентские выборы, и страсти в Корнерс накалялись. За короткое время дьякон обнаружил, что его дела перестали занимать умы общественности. Он присоединялся к разговорам о политике, но на сердце у него было тяжело. Со временем все стало еще труднее. Его жертва, казалось, была забыта. Даже священник больше не упоминал о его благородном поступке при встречах. Время тяжелым грузом повисло на его руках. Он привык вести деятельную жизнь, и теперь, когда фермерские работы на этот год были закончены, а винокурня стояла пустой и безмолвной, долгие серые дни казались бесконечными.

— А дьякон точно здоров? — поинтересовалась как-то миссис Хендерсон, зайдя одолжить чашку патоки. — Выглядит он как-то чахло. Я сегодня утром говорила Хозе, что он напоминает мне своего отца. Вы же знаете, как тот ушел. Просто упал в один день и умер прямо на месте. На вашем месте, миссис Браун, я бы дала ему какого-нибудь укрепляющего отвара.

— Ты хорошо себя чувствуешь, Дьякон? — тревожно повторила его жена за обедом, когда муж отодвинул тарелку, оставив половину пирога нетронутой.

— Ну, думаю, вполне хорошо, — хмуро ответил муж. — Не докучай мне, Сара Джейн.

Миссис Браун вздохнула. Дьякон и вправду выглядел старым. В тот день, вытирая посуду после обеда, она сказала:

— Боже мой, дни кажутся такими долгими! Дьякон, а ты бы не хотел, чтобы к нам приехал еще какой-нибудь лектор, чтобы как-то приободрить нас?

— И не говори мне про этих лекторов! — воскликнул он. — Не могу сказать, чтобы я был так уж рад тому, что тот лектор из общества трезвости вообще когда-либо приезжал в Корнерс. Уж не знаю, может, я и погорячился в том, что сделал, — произнес он, мрачно глядя в окно. Начинался снегопад, и серый пейзаж выглядел уныло.

Его жена с грохотом выронила чашку, которую вытирала, на кухонный пол.

— Как, Лайджа?! — ахнула она. — Да что это с тобой, помилуй Господь!.. — Но дьякон уже вышел из кухни, громко хлопнув за собой дверью.

Зима тянулась мучительно долго и наконец подошла к концу. С первыми весенними днями дьякон Браун, подобно своим соседям, начал пахать и засевать поля, но душа его не лежала к работе. Когда он тащился вслед за плугом, его взгляд то и дело приковывался к винокурне.

«Я сказал, что не буду, и не буду», — упрямо повторял он про себя. — «Но лучше бы этот чертов лектор трезвости оказался в Гвинее еще до того, как приехал в Корнерс».

Словно в насмешку над дьяконом, урожай зерновых в этом году выдался небывало богатым. Волнующаяся кукуруза красовалась перед его лицом, когда он проезжал по округе. Рынка сбыта для неё поблизости почти не было, и фермеры ломали головы, не зная, куда девать зерно.

— Вот если бы винокурня дьякона сейчас работала, — говорил Джон Хоу своей жене, — мы бы получили хорошую цену за нашу кукурузу. А так, я теперь ума не приложу, как Ханне возвращаться на учебу в Боудоин.

Его жена вздохнула:

— Но, Джон, ты ведь не хотел бы, чтобы дьякон поступал неправильно, верно? — нерешительно спросила она.

— Если бы не этот чертов лектор трезвости... — начал было её муж, но, испугавшись собственной дерзости, тут же смолк.

Несмотря на изобилие, каждый вокруг чувствовал себя бедняком. В церкви дьякону казалось, что на него смотрят чуть ли не с неприязнью. Его словно окружала атмосфера молчаливого упрека. Он потерял покой. Тревога его росла. По ночам он беспокойно ворочался, аппетит пропал, но он наотрез отказывался пить укрепляющий отвар, который заваривала для него жена. В разгар жаркого лета, летними вечерами он сидел на крыльце, уставший от дневных трудов, и молча смотрел на винокурню на холме. «Зачем я был таким дураком?» — спрашивал он себя в тишине; но ни единого слова не слетало с его крепко сжатых губ.

Кукуруза была срезана и сложена в стога на полях; молотилки переезжали от одного фермера к другому, и зерно наполняло лопающиеся от изобилия амбары. Однажды ночью дьякон сидел один на крыльце, наблюдая, как над холмом встает луна урожая. На сердце у него было тяжело. Сможет ли он вынести еще одну такую зиму, как прошлая? Он нахмурился, словно от физической боли, вспоминая те томительные дни. В доме было очень тихо. Жена дьякона незаметно ушла через участок, чтобы проведать миссис Хендерсон и узнать, как её ревматизм.

— Прошел ровно год с тех пор, как этот лектор трезвости побывал здесь. Хотел бы я никогда в жизни не видеть этого малого, — пробормотал дьякон сквозь стиснутые зубы. — Если бы не мое слово, я бы открыл эту винокурню хоть завтра. Дело не в деньгах, у меня-то их достаточно, но фермеры вокруг нуждаются в них. Что они будут делать со всем своим зерном, хотелось бы мне знать? Думаю, они были бы рады увидеть завтра дым, поднимающийся над этим старым перегонным кубом.

Дьякон застонал от настоящих мучений. Целый год его раздирали противоречивые чувства. Он получил пуританское воспитание, и его совесть, однажды пробудившись, уже не могла легко уснуть снова. С другой стороны, в нем яростно боролась унаследованная вера в праведность своего дела. Его экономная натура заставляла видеть грех в порче урожая и простое оборудования, а острая нужда окружавших его фермеров в «живых» деньгах, которыми он так долго обеспечивал их, взывала к нему с новой силой. Мирная августовская ночь не принесла ему успокоения. Благоухающая тишина, великолепное сияние лунного света — все это тщетно взывало к нему. Его душа была в смятении. Вдруг он вздрогнул. В его голове промелькнула мысль — мысль о компромиссе, который разрешит проблему. Он подался вперед в своем кресле, упершись сжатыми кулаками в колени; глубокая морщина напряженного раздумья прорезала его лоб. Наконец он поднял голову с глубоким вздохом облегчения.

— Я сделаю это! — сказал он, подняв руку и с тяжелым стуком опустив её на подлокотник кресла. — Я сделаю это завтра же!

На следующее утро дьякон протянул свою чашку за добавкой кофе.

— Кажется мне, Сара Джейн, эти пончики сегодня особенно хороши, — бодро произнес он, беря третий. — Хотелось бы, чтобы ты приготовила оладьи на ужин сегодня вечером. Уж и не помню, когда мы их ели в последний раз, а мне что-то прямо захотелось.

— Да что ты, Лайджа, мы ели их дважды на прошлой неделе, и ты сам сказал, что не очень-то их жалуешь, — ответила его изумленная жена.

— Ну, в последнее время у меня просто не было особого аппетита, — сказал дьякон. — Думаю, погода становится прохладнее, вот на меня и напал голод. Собери-ка мне обед с собой, Сара Джейн. Я собираюсь проехаться вокруг холма и, чего доброго, вернусь не рано.

«Что это нашло на дьякона?» — в недоумении подумала его жена, пока он выезжал со двора. — «Уж и не припомню, когда видела его в таком расположении духа. Целый год ему было плохо. Я так благодарна за то, что он снова приободрился. У него явно созрел какой-то план в голове, это я ясно вижу. Что бы это могло быть?»

Дьякон резво ехал по дороге, поглядывая на сады, мимо которых проезжал.

— Лучший урожай, что я когда-либо видел, — усмехнулся он про себя. — И почему я не подумал об этом раньше? Яблочный бренди (эппл-джек) — это ведь не виски, так что я не нарушаю никаких обещаний. Отец делал яблочный бренди, персиковое бренди и всё такое. Удивительно, как я раньше об этом не догадался. Теперь перегонный куб не пропадет зря. Я скуплю все яблоки в округе и сложу их на чердаке.

— Они пролежат всю зиму, а я раздобуду новые бочки и бочонки, и у меня будет полно работы. — Он радостно улыбнулся сам себе.

Фермер Хоу поприветствовал соседа слегка натянуто. Ему порядком приелось моральное превосходство дьякона, которое обходилось общине слишком дорого.

— Доброе утро, Джон, — бодро начал дьякон Браун. — Как нынче яблоки продаются?

— Яблоки? Ну, уж и не знаю. Я о них особо и не думал. Пока их соберешь, упакуешь да отправишь в город — они обходятся дороже, чем за них платят. Не думаю, что стану с ними возиться.

Дьякон прокашлялся. Поймет ли Джон Хоу его задумку так же, как он сам?

— Ну что ж, Джон, я заберу твой урожай, если хочешь продать. Я рассчитываю снова запустить куб. Виски я больше делать не буду, но вот яблочный бренди (эппл-джек) — ну... это совсем другое дело.

Фермер Хоу в изумлении сдвинул шляпу на затылок.

— Яблочный бренди? Постой, но разве это не алкоголь? — спросил он.

— Ну, это что-то вроде бренди, — ответил дьякон, слегка смутившись. — Но это полезная вещь. От болезней, к примеру, первейшее средство. Так что ты решай насчет яблок, Джон, и привози их в понедельник спозаранку, потому что к тому времени я уже всё подготовлю. — И дьякон уехал.

— Ну и проныра! Ну и силен! — воскликнул фермер, глядя ему вслед. — Яблочный бренди похлеще виски будет, в любой день. — Но пока он шел к своему саду, подсчитывая, сколько бочек успеет собрать к понедельнику, волна радости затопила его душу.

— Думаю, Ханна всё-таки сможет поехать учиться в Боудоин, — сказал он жене. — Я продал наши яблоки.

Везде, куда бы ни приезжал дьякон, его встречали одинаково. Фермеры были счастливы продать урожай яблок, хотя их и немало шокировало такое вопиющее непостоянство дьякона.

— Я так и думал, что его святоши надолго не хватит, — ухмыльнулся фермер Парсон, с одобрением глядя на свои тяжело нагруженные плодами ветви. — Больно уж он стал хорошим в последнее время... Интересно, что скажет священник?

— Похоже, он позабыл, как паршиво чувствовал себя год назад, — сказал фермер Уэллинг своей жене. — Обещание-то свое он держит, да только спиртное все равно делать собирается. Что виски, что яблочный бренди — по-моему, один черт. Но, впрочем, не мне судить, да и хорошо, что в этом году такой небывалый урожай яблок.

До священника начали доходить слухи, что винокурня вот-вот снова откроется, но он не обращал на них особого внимания. Тем не менее в воскресенье он довольно тревожно поглядывал на дьякона Брауна, когда тот проходил по рядам с тарелкой для пожертвований. Он заметил, что лицо дьякона стало светлее, чем за всё последнее время.

«Он хороший человек. Это видно по его чистой, одобряющей совести», — подумал про себя священник. И все же он обратил внимание, что после службы фермеры разговаривали с дьяконом гораздо сердечнее и с большим дружелюбием, чем когда-либо прежде. Наперекор самому себе, пастор почувствовал легкое беспокойство. Очевидно, произошло что-то такое, о чем он не имел ни малейшего понятия.

В понедельник утром со всех сторон потянулись телеги, груженые яблоками, и все они направлялись к дому дьякона Брауна. Священник, увидев это, окончательно запутался. Он вышел к калитке и стал смотреть в ту сторону. Над винокурней поднимался дым; у больших дверей разгружали бочки; весь двор был запружен повозками. Священник долго стоял у ворот, не в силах поверить собственным глазам. Наконец он повернулся и грустно побрел в свой кабинет, закрыв за собой дверь.

В тот вечер, после целого дня тяжелой работы, дьякон Браун сильно устал. Он сидел на крыльце и лениво покачивался в кресле, пока его жена вытирала посуду после ужина. Она буквально дрожала от волнения и сомнений. Правильно ли поступает дьякон? И что скажет миссис Хендерсон?

Дьякон поднял глаза — священник как раз открывал калитку. Дьякон нахмурился про себя, но поднялся, чтобы встретить его.

— Добрый вечер, пастор, — произнес он громко, с напускным радушием. — Проходите прямо на крыльцо. Славный вечер, не правда ли?

— Прекрасный вечер, прекрасный вечер, — рассеянно ответил священник, присаживаясь. Он сидел лицом к винокурне и вздохнул, взглянув на неё.

— Дьякон Браун, не согласитесь ли вы объяснить мне, что всё это значит? — начал он настолько строго, насколько позволяла его мягкая натура. — Год назад вы отреклись от этого промысла. Вы поклялись никогда больше им не заниматься. Что я должен думать о ваших принципах, когда вижу, что эта винокурня снова работает?

— Полегче, мистер Коул, полегче, — раздраженно прервал его дьякон. — Я не нарушаю никаких клятв. Я сказал, что больше не буду делать виски, и я не буду. Нет, сэр, я стою на своем слове, даже если это будет стоить мне всех денег, что у меня есть. Но, пастор... — и он положил руку на колено священника, заговорив с величайшей искренностью, — я наблюдал за всем этим целый год и пришел к выводу, что я слишком поторопился. Виски — вещь нехорошая, и от него некоторым людям бывает худо. Но, пастор, посмотрите сами. Посмотрите на всех окрестных фермеров, которые не могут продать свое зерно этой осенью. Разве им не худо? Говорю вам, с тех пор как мой куб остановился, все кругом обеднели. Каждый из них был бы рад, если бы я завтра же снова начал гнать виски. Но я человек слова, и, размышляя об этом, я сказал себе: «Нет, больше никакого виски в этом кубе!» — и так оно и будет до скончания веков. Но, пастор, я не выношу, когда добро пропадает даром. Вон стоит здание, ни на что больше не годное, оно просто разваливается на куски. Я не считаю это правильным. Это ведь значит зарывать в землю вверенные нам таланты! А тут еще этот урожай яблок повсюду. Вы когда-нибудь видели такой сбор? Нет, и никто другой не видел — и всё это пропадет зря. Я считаю, это неправильно. Плоды земные созданы для того, чтобы их использовать. К тому же фермерам нужны деньги, которые я им выплачиваю. Полноте, ведь это же одежда и обучение для детей! Они всегда рассчитывали, что мой отец и я заберем их урожай, и закрыть эту винокурню — это просто лишить их законного права. А еще я чувствую, что поступаю непочтительно по отношению к своим родителям, говоря, будто то, что делал мой отец, было неправильно. Он был хорошим человеком, и он делал то, что считал правильным. Я не собираюсь говорить, что он ошибался. — Дьякон выпрямился и с праведным видом посмотрел в растерянное лицо священника. — Я всегда говорю: «Поступай согласно своим убеждениям и свету своей совести!» — и я так и делаю, — продолжил он. — Да, сэр, я так и делаю. Если бы этот лектор трезвости не заявился сюда и не перебаламутил всех, я бы и сегодня делал виски с чистой совестью. Но я не собираюсь нарушать свое слово. Никакого виски я больше вовек не сделаю. Но яблочный бренди (эппл-джек) — это совсем другое, и я займусь этим делом. — И дьякон крепко сжал губы, уставившись на священника.

Мистер Коул был глубоко встревожен.

— Брат мой, — начал он наконец, — вы ведь знаете, что существует такое понятие, как извращенная совесть. Уверены ли вы, что в своем новом начинании руководствуетесь исключительно высшими мотивами?

— Уверен, пастор, абсолютно уверен, — бодро ответил дьякон. — Я поступаю согласно своим убеждениям и свету своей совести. Я считаю, что делать виски было неправильно для меня — понимаете, для меня, потому что я дал слово. Но яблочный бренди... ну, с яблочным бренди всё в полном порядке.

Священник поднялся и взял свою трость.

— Дьякон Браун, мне больше нечего сказать, — грустно произнес он. — Я не вмешиваюсь ни в чью совесть. Но я надеюсь, что вы совершенно искренни в этом. Помните, какое положение вы занимаете в церкви; глаза всех прихожан устремлены на вас.

— Не беспокойтесь, мистер Коул, — ответил дьякон, провожая гостя до калитки. — В этом вопросе моя совесть чиста. Если мы все будем поступать согласно своим убеждениям и свету своей совести, это всё, чего можно от нас ожидать, — и я буду следовать своему свету.

Священник медленно шел по дороге. Его герой в конце концов оказался всего лишь человеком — человеком с обычными человеческими слабостями. Это был тяжелый удар.

Дьякон Браун посмотрел вслед уходящему удаляющейся фигуре пастора.

— Священник как-то быстро стареет, — промолвил он. — Человек помоложе, пожалуй, лучше подошел бы прихожанам. В воздухе чувствуется легкий мороз. Надеюсь, заморозки не ударят, пока мы не соберем весь урожай. Завтра как раз наберется на двадцать бочек, — и он вошел в дом.

1900 год.