Лори, 52 года

/перевод с итальянского/

Я - Лори, мне 52 года и мой самый первый рабочий опыт случился довольно рано в одном пабе…

Мне было 22 и я носила типичную униформу бариста тех времен:

- джинсы Оникс с настолько низкой талией, что, наклоняясь за бутылкой в нижней части холодильника, я рисковала выхватить заявление в полицию за оскорбление общественной морали;
- синтетическая футболка, которая могла загореться от слишком пристального взгляда;
- на ногах легендарные Буффало: тяжеленные десятисантиметровые платформы, которые гарантировали тебе вывих лодыжки на каждом подносе с напитками.

В природе не существовало ни планшетов для заказа, ни терминалов для оплаты и никто представления не имел, что такое Сатиспэй. Зато имелся здоровенный кассовый аппарат с дубовейшими кнопками, который издавал громкий “Дзынннь!” всякий раз, когда я открывала его денежный ящик, чтобы ссыпать туда килограммы мокрых и липких железных лир (*).

В наши дни вы бухтите, если кто-то парит электронку в трех метрах от вас. В 1998-м курили везде, в том числе в крытых помещениях баров и прочих заведений. Воздухоочистительная система состояла из потолочного вентилятора, который из последних сил гонял токсичный туман из одного угла в другой. К десяти вечера видимость была максимум до третьего столика, не дальше. Пиво я наливала, ориентируясь по звуку, а волосы мои воняли, как пепельница в Автогриле (**).

У стойки бара намертво врастала туса скутеристов. Десяток парней в рядок, все в оранжевых клубных куртках и со стрижками под горшок - волосы надежно зацементированы гелем от Студио Лайн. Их заводила пялился на меня, пускал мне в лицо дым от синей “Дианы” (***) и вякал: “Эй, красотка, сделай-ка нам десять Червеллоне”.

Червеллоне. Клубничная водка, намешанная с Бейлис. Эталон плохого вкуса. От фруктовой кислоты крем-виски мгновенно сворачивался в сероватые комки, смахивавшие на кусочки головного мозга.

Пока я готовила эту бурду, еле сдерживая рвотные позывы, парни продолжали свои кривые подкаты:
- Чо, во сколько заканчиваешь? Прокатимся потом на моем Бустере (****)?
- Знаешь, - парировала я, - мне еще надо будет вымыть полы в зале и пересчитать два кило монет по 50 лир. Но даже это меня возбуждает больше.

Ближе к одиннадцати начиналась полоса смертоноснных коктейлей. В девяностых годах пили не для того, чтобы насладиться букетом, нет, бухали строго с целью вырубиться. Главным королем был коктейль “Голубой Ангел”: джин, Куантро и Блю Кюрасао. Алкашка на восемьдесят оборотов. На вкус это было буквально как подслащенный Ветрил с ароматом лимона (*****). Он дня на три перекрашивал тебе язык в цвет смурфиков и в пять секунд отшлифовывал мозг до девственной чистоты.

Еще был B-52: Калуа, Бейлис и Гран-Марнье - слоями. Но клиенты же хотели еще и эффектности, так что эту смесь требовалось поджечь. Я доставала зажигалку Bic, вспыхивало пламя, и клиент, который уже воображал себя Томом Крузом в “Коктейле”, совал туда пластиковую трубочку, намереваясь всосать все одним махом. Я видела расплавившиеся трубочки в стакане, людей, которые плевались огнем, а также в прямом смысле горевшие синим пламенем брови.

Смартфонов для отслеживания сториз в Инста тоже еще не было, так что если твой бойфренд клеил другую, ты ловила его с поличным живьем, а потом бежала рыдать в телефон-автомат, который висел на двери в туалет.

Стоишь так, никого не трогаешь, вдруг прибегает девица, вся в раздрае, потеки Риммель (******) до самого подбородка, и умоляет:
- Пожалуйста, разменяй мне десять тысяч... Этот урод клеился к Симоне на танцполе!..

Я открывала кассу, давала ей горсть тяжеленьких золотых жетонов с нарезкой и она бежала к телефону. Пока фоном грохотали Eiffel 65 с их “Blue” на той громкости, что уже просто за гранью добра и зла, я слышала ее вопли в телефон: “МАРКО, ТЫ СВООООООЛООООООЧЬ!”

Оплаченное время кончалось, девица возвращалась ко мне и сквозь рыдания просила: “Дай еще пять монет, пожалуйста, мне надо позвонить матери на домашний, чтобы она приехала забрала меня”. Бариста - это еще психолог и банкир.

Под  закрытие появлялся счет самого дальнего стола на пятнадцать человек. Они пили все, даже воду из цветочных ваз, похоже. Несу листочек в клеточку с написанным от руки счетом: “ИТОГО: 350 000 лир”.

И начиналось ледовое побоище:

- Ну что, по-римски? (******)
- Разбежался, я всего-то выпил поллитра светлого под горсть чипсов!
- Я двадцать тысяч давал, кто зажал сдачу?

Они выворачивали карманы джинсов прямо на стол. Образовывалась гора мятых купюр и железных монет, которая воняла потными руками и бумажниками из прокисшей кожи. Я пересчитывала эту гору с терпением, которому позавидовал бы буддийский монах. “Ребята, не хватает 4500 лир”. Ребята молча переглядывались. В конце концов, главный жмот компании, испытывая уже просто физические мучения, доставал из бумажника банкноту в пять тысяч (ту, которая с портретом Беллини), совал мне ее в руку и подмигивал: “Сдачи не надо, это тебе на чай”.

Пятьсот лир, ага. Я на них могла купить целых три мармеладки Голеадор со вкусом колы. Аттракцион невиданной щедрости.

Я опускала жалюзи на входе. Ноги в копытах Буффало пульсировали от боли и усталости. Акриловая майка воняла, насквозь пропитанная дымом, пролившимся пивом и свернувшимся Бейлисом. Я садилась в мой Фиат Панда первого выпуска, у которой не было усилителя руля, так что выездами с парковки я неслабо качала себе бицепсы.

Я вставляла кассету в магнитолу, врубала на всю Джиджи Д’Агостино и ехала по ночной дороге домой вполне счастливая.

Счастливая, потому что завтра было воскресенье: по воскресеньям паб не работал, так что минимум сорок восемь часов я могла провести без единого “Голубого ангела” - ну, разве что он мне приснился бы в кошмарном сне.

******************
ПРИМЕЧАНИЯ ПЕРЕВОДЧИКА
* - итальянская лира имела хождение на территории Итальянской Республики по 31 декабря 2001 года
** - крупная сеть МФЗ большой проходимости на скоростных шоссе
*** - так назывался Philip Morris до 2015 года
**** - марка мопеда
***** - средство для мытья окон
****** - тушь для ресниц
******* - оплата по-римски это когда сумма счета делится на всех участников поровну