Повести пожилого человека

               
                Апельсины




     Иван Иванович Цукерман вырос в маленькой деревне Курской области. Пешком ходил в среднюю школу в соседней деревне, потом служил в Армии, а после службы в свою деревню не вернулся. Так и остался под Москвой работать. Вопреки пословице, пригодился там, где служил. Потом поступил в институт в Москве, женился и стал москвичом. Иногда приезжал проведать своих стареющих родителей. Это всегда был праздник. Его приезд был особенным событием для одноклассников. Шли в магазин, покупали водку, шли к озеру и пили там за встречу. Иван щедро угощал товарищей, его расспрашивали, а он без утайки рассказывал о жизни в Москве.
     – Ну, как там в Москве живут? – спрашивали, затаив известный всем ответ. Казалось, что от правильного ответа жизнь всех жителей деревни изменится к лучшему. Но Иван всегда чувствовал нотку провокации в вопросе, и не поддавался. 
     За годы учебы и жизни в Москве Иван очень изменился, не походил на своих деревенских друзей, но он никогда не позволял себе заносчивость в общении. Выработал в своем характере уважение к человеку, сдержанность и равнодушие к людским недостаткам.
     – Да, живут, кто как может, – отвечал неохотно – да вы знаете, как там живут. 
     Потом пришли перемены, перестройка и все, как у всех. В девяностые годы жена Ивана ушла к более успешному мужику, а Иван уехал в Париж и обратно не вернулся. Так и остался жить там, в Париже. А после пятнадцать лет жизни во Франции, Иван приехал на похороны отца. Деревня не изменилась. Только в школу теперь детей возил автобус, и тут же, на остановке автобуса, открылся магазин.
     – Ну, как там, во Франции живут? – почему-то именно этот вопрос интересовал всех, с кем встречался Иван, и без всякой провокации. Это Иван чувствовал, отвечал всем немногословно, но с улыбкой.
     – Да, живут, кто как может.
     На самом деле, теперь Иван и подавно не каким образом не вписывался в жизнь деревни и отличался от местных жителей. Но не внешним видом. Хотя загорелый, дорого и чисто одет, но все это не бросалось в глаза. А главное, ничего в его одежде не было броского. Плащ, костюм, рубашка светлая с галстуком, а на ногах замшевые сапожки. И все это не очень выделяло его от остальных. Даже галстук, редкое явление в деревне, на Иване казался привычным, повседневным убором деревенской жизни. Странно, но было именно так. Правда, в глаза бросались только его замшевые сапожки, которые смотрелись смешно на фоне кирзовых сапог деревенских мужиков. Некоторые даже спрашивали:
     – А че это у тебя за обувка такая?
     На что Иван по-доброму улыбался и отмахивался, мол, буржуазные смешные сапоги.
     Встречи с Иваном, как всегда, особенно были рады его друзья. Зашли в магазин, взяли водки, апельсинов и пошли на озеро. Все, как всегда, как в былые времена. Они там, на берегу озера, всегда выпивали. Рассядутся на траве в кружок, в центр бутылки с водкой, один стеклянный стакан, а больше им нечего не надо было. Но в этот раз пили из пластмассовых стаканчиков, у каждого свой стаканчик. И все бы хорошо, но апельсины в качестве закуски не подошли. К апельсинам никто не прикоснулся. Иван взял один апельсин, начал очищать его и заметил, как тут же прекратился разговор. Все смотрели на Ивана, будто он делал что-то такое, что не принято делать в этой деревне. Но Иван не утратил привычку не выделяться, быстро приспосабливаться к окружающей обстановке. Заговорил о чем-то более важном, интересном, и все отвлеклись. 
     Разговоров было много, но как только начинал говорить Иван, все замолкали. Мало того, если кто-то спьяну не замолкал, ему строго в грубой форме приказывали:
     – Да заткнись ты!
     Иван, услышав такое, всегда сомневался, не много ли он говорит. Может, ребята просто терпят его, а на самом деле и ему пора бы заткнуться. Но он ошибался. Все с интересом слушали рассказы Ивана о жизни во Франции, а потом обсуждали услышанное и спорили. Спорили горячо, со знанием дела.
     Время пролетело быстро. Пришла пора расходиться, а апельсины так и оставались лежать нетронутыми.
     – А апельсины? – выкрикнул Иван без всякой мысли.
     Друзья переглянулись. Молча поделили поровну все апельсины. А для Ивана история с апельсинами оставалась загадкой.
     – А почему никто из вас не стал есть апельсины? – не выдержал Иван.
     – Это для детей. – сказал кто-то.




                Крушение




     Паша полюбил Дашу еще в раннем детстве. Не для кого эта детская любовь не было секретом. Выглядело это и смешно и грустно. Смешно, потому что дети, а грустно, потому что взрослые знали, как это мило и как это быстро проходит. Потом школьные годы. На классной доске можно было часто прочитать: «Паша + Даша = любовь». Это тоже особенно никого не удивляло, но родителей подростков настораживало. Фраза эта на школьной доске появлялось так часто, что даже учителя привыкли к ней. Они просто просили дежурного по классу протереть доску тряпкой. Да-да, такое редкое чувство простой тряпкой.
     Школьные годы промчались, и Паша с Дашей создали семью. Ничего удивительного, любовь нередко заканчивается браком. Они поженились, и была у них мечта – собственная квартира, которая заполнялась бы детскими голосами.
     Родители помогли осуществить молодым эту мечту.  Сложились, дали денег на квартиру. Не хватало самую малость, всего четыре миллиона рублей на квартиру из трех комнат. Но для молодой пары это не так уж и много. Взяли в банке ипотеку и делу конец.
     – А потом, – говорила Даша, – я рожу троих детей, нам дадут материнский капитал и мы погасим долги.   
     Выбор квартир, слава богу, был богатым. Выбрали то, о чем всегда мечтали. Родителям тоже понравилась квартира. Но была небольшая загвоздка. Старушка, продавец квартиры, просила дать ей одну неделю после сделки. Ну, это было понятно. Надо вещи сложить, упаковать, заранее заказать машину для переезда к дочери. В общем, требовалось время.
     Но вот, не прошло и той назначенной недели, как появилась новость, уничтожившая мечту счастливых молодых людей. В комнату квартиры родителей, где жили молодые, влетела Даша.
     – Ты знаешь что случилось? – обратилась она к Паше – эта старуха не хочет выезжать.
     – Как это не хочет? – тоном хозяина квартиры возразил Паша.
     – Она утверждает, что ее обманули, и все наши с тобой деньги она перевела мошенникам.
     – Ну, а мы-то тут при чем? – удивился Паша. – Это же теперь ее деньги. Может отдать кому пожелает. Мы здесь ни при чем. Деньги ее, а квартира наша.
     – Я была в банке, где оформляли сделку, и там мне сказали, что мы ни квартиры, ни денег не получим. Они показали мне решения судов, которые такую сделку отменяют и деньги покупателям не возвращают.
     Так все и было, на самом деле. Даша ничего не придумала. Мечта молодых людей оказалось миражом. Все получалось так, что Даша с Пашей в квартиру не въедут, а деньги, которые им банк выдал под процент они должны аккуратно выплачивать каждый месяц.
     Сначала этому никто не верил. Но, что делать, суд руководствуется законом. Даша пошла в суд, но и там подтвердили, что сделка признается недействительной, а ипотеку выплачивать банку придется.
     – Как же так? – возмутилась Даша.
     Но ничего изменить она не смогла. Пришла беда, открывай ворота. Но эта беда породила еще большие другие неприятности, такие, что рухнули все надежды. Даша сделала аборт, который чуть не унес ее на тот свет. Она осталось жива, но врач сказал, что детей у нее теперь никогда не будет. Начались семейные скандалы. Причем, в скандалах участвовали все, кто вложился в покупку квартиры. Теща почему-то возложила всю вину не зятя. Она считала, что зять должен был сначала узнать законы, прежде чем так рано жениться. За такое обвинение Паша возненавидел тещу. А для Даши родной дом по-прежнему оставался служить убежищем от всех невзгод. Она заняла сторону матери и развелась с Пашей.  Родители Паши поддержали сына, но от алкоголизма спасти его не смогли. Сначала пил, а потом пропал без вести. Прошли годы. Похожую продажу совершила Лариса Долина. Тоже старушка, но со званием народной артистки. Дело-то не простое. Ни какая-нибудь там Даша с Уралмаша, а все же заслуженная артистка, тем более народная. Поэтому Верховный суд дал указание нижестоящим судам, чтобы впредь они такие решения не принимали. Может быть, Паша с Дашей и вернут свои деньги, но прежние отношения им вернуть уже не суждено. Так закончилась эта печальная история.





                Оркестр




     Майя Павловна Метелкина с детства была приучена к музыке. Родители, разглядев в дочери дар божий, отдали ее в музыкальную школу. Отец так и сказал:
     – На старости лет с музыкой голодной не останется. Вон посмотри, в телевизоре по культурному каналу как внимательно музыку слушают. Музыка-то дрянь, но как играют, а как слушают. За деньги, между прочем, слушают, не бесплатно.
      Майя Павловна научилась играть на скрипке. Стены хрущевского дома, где жила девочка Майя, слышали ее скрипку более пяти лет. А когда она закончила музыкальную школу, слух этот распространился по дому, как самая приятная новость последних пяти лет.
     Дальше Майю музыка не увлекала. Она пошла работать на завод железных конструкций к отцу в ученики контролера. Отец так и сказал:
     – Ничего, контролером тоже прожить можно. Я вон сколько лет работаю, и ничего. Конечно, завод это не филармония, но тоже ничего.
     Потом Майя Павловна вышла замуж, родила детей, и зажила как все. Жили они в той же хрущевке, а родители перебрались в деревню, в старенький дом своих родителей в ста километрах от Москвы.
     Так и жило бы это семейство, как все, если бы  родного дядю Майи Павловны ни назначили бы на высокий государственный пост. Жизнь этого семейства тоже поменялась. Рос чин дяди,  росло и благосостояние семейства. Родители Майи получили надбавки к пенсиям, их дом за городом привели в порядок, надстроили второй этаж, прикупили участки у соседей, посадили голубые пихты, а больше им ничего и не требовалось. Муж Майи Павловны сразу же открыл компанию, и так у него в гору дела пошли, что денег девать стало некуда.
     Да и сама Майя Павловна была не промах. С завода она ушла сразу, как только дядя начальником стал. К дяди чаще стала приезжать. То на чай приедет, то на прздник какой-нибудь, в общем жить стали дружнее.
     – Надо бы тебе, Майичка, – как-то, между прочим, предложил дядя, – где-нибудь на работу пристроиться. А то неловко получается, племянница моя и тунеядка.
     Все дружно шутку приняли и засмеялись, а дядя продолжил:
     – Ты что делать умеешь?
     – Так я у своего отца в учениках было, контролером на его заводе работала, но ушла. И знаете, дядя, почему?
     – Почему?
     – Пальцем показывать стали. Ткнут пальцем, мол, вон пошла родственница. А начальство совсем с ума сошло, и так и этак угодить мне старались. А повысить по должности не могли. У меня же образования нету.
     – Как нет? Ты же музыкальную школу закончила.
     – Да разве это образование? Отец, ваш брат, мечтал, чтобы его дочь на скрипке играла. Ну, вот... получите.
     – Ну, не скажи, – возразил дядя, – не каждый у нас ноты может читать. А ты можешь?
     – Когда-то могла, давно это было.
     – А хочешь в консерватории работать?
     – Я готова везде, куда родина пошлет.
     Так Майя Павловна стала преподавать в классе консерватории, потом играть на скрипке в телевизоре. И вот ведь, что удивительно. Проснулся в ней талант.  Необыкновенный талант. За интервью к ней очередь образовалась. В общем, на канале культура она звездой стала. А руководитель оркестра консерватории так и говорил:
     – У вас, Майя Павловна, талант уникальный. Вы в оркестре играть не сможете, оркестр поспевать за вами не в состоянии. Лучше играйте в одиночку, как мастер высокого класса.  Так она и делает, а зал аплодирует, порой даже стоя.               






                Фамилия




     У знаменитого чиновника женского пола, бывшей чемпионки мира по стрельбе из лука Зинаиды Ивановны Балдабыковой посреди рабочего дня случился приступ цистита. Это событие всех подчиненных насторожило. Не молодая ведь. Особенно забеспокоился ее первый помощник Наум Ефимович Хайкин. Засуетился и быстро помощь свою предложил.
     – Вы, – говорит, – с этим циститом уже не один десяток лет мучаетесь. Давайте – говорит – я вам человека посоветую. Метод у него нетрадиционный, но действенный. Зовут его Алексеем Ивановичем, а вот фамилию вспомнить не могу. Но я вспомню. Он травами эту заразу лечит. Всем помогало, а кто и думать забыл про цистит. Не одного человека вылечил. Мне бы только, – говорит, – фамилию его вспомнить. Фамилия у него еврейская. Звучная и очень еврейская
     – Как же ты мог фамилию эту забыть? А где живет помнишь?
      – Да раньше жил он в Малаховке, но без фамилии его не найти. Я уже пробовал. Ездил в эту чертову Малаховку, там старых жильцов почти не осталось. Все дома скупили, и не живут, а он старый жилец, его раньше все знали, а теперь никто не знает. Да и спросить не у кого. Жильцы там теперь все новые.
     – И что же теперь делать? Зачем ты мне его предлагаешь, если даже фамилию забыл.
     – Да очень вам помочь хочется, а фамилию эту я вспомню, крутится в голове, так и просится на язык. У меня так часто бывает. Крутится-крутится, а домой приду и вспомню. Еврейская у него фамилия, ну прям так и хочется Жидовским его назвать. А может Жидов? Нет, не Жидов. Но, как будто похожая, что-то в этом роде. Уж больно помочь вам хочется. Сам знаю, какие это нестерпимые боли. Иногда у самого так прихватит, что хоть на стенку лезь.
     – Поехали в клинику, – распорядилась чиновница и, кряхтя, бормоча себе под нос, поднялась со стула да чуть не упала. Наум Ефимович вскочил и еле успел подхватить ее.
     Ехали быстро, с синей мигалкой, рядом со встречкой. Сделали укол, помогло. Вроде легче стало
     – Вам операция нужна, – проговорил осторожно врач и улыбнулся дружелюбно, – это не самая сложная операция.       
     – Много лет мне, чтоб операции делать. Жить-то совсем немного осталось, какая там операция.
     Но в больницу ее положили. Подлечили малость и выписали. А в первый же  рабочий день она допросила своего помощника.
     – Ну как, вспомнил?
     – Чего?
     – Что же у тебя такая память дырявая. Не помнишь фамилию народного целителя из Малаховки.
     – А-а, – протянул помощник, – этого. Вот крутится в голове, а вспомнить не могу. Очень еврейская фамилия.
     – Ну, вспоминай. Иначе мне хана. А если мне хана, то и тебе хана будет. Кому ты с такой старый, с такой памятью нужен? Никому. Иди и вспоминай.
     Помощник и в самом деле уже был не молодым человеком, пенсионером. Лет тридцать был предан своей начальнице. И хотя он ей запраста в сыновья годился бы, а вот вспомнить эту проклятую еврейскую фамилию не мог. Память уже не та была. Все еврейские фамилии перебрал, не помогло. Сына, доктора медицины, озадачил, но тоже не помогло. Наконец, нашел книгу с полным списком еврейских фамилий, но и это не помогло. Наум Ефимович уже представлял, как он на одну пенсию жить будет. Страшно подумать. И мысли эти помощника только отвлекали от главной цели.
     А тем временем у нашей государственной персоне здоровья не прибавилось. Приступ снова застал ее на работе.
     – Что же ты со мной делаешь? Не можешь вспомнить фамилию. Какой же из тебя законодатель с такой дырявой памятью? Придется операцию делать. А после операции меня могут на пенсию отправить. Ты ведь тоже на одну пенсию жить будешь, а это не просто. Один, ну, может быть два раза в магазин сходишь и вся твоя пенсия закончится. Что молчишь? Вспоминай. Но первый помощник вспомнить не мог, и уже согласился с поворотом судьбы.
     После операции, судьба сжалилась над чиновницей и на пенсию ее не отправили. Да она и никому не мешала. Остался в должности и ее помощник. И вот, как-то раз в столовой зашел разговор об участниках войны с фашистами, и кто-то сказал, что среди участников было немало евреев. Тут-то и осенило Наума Ефимовича. Вспомнил он фамилию. Отказался от обеда и побежал в кабинет своей начальницы. 
     – Вспомнил, – кричит, – фамилия его Евреев.
     Зинаида Ивановна посмотрела поверх очков на своего помощника и подумала, а не пора ли его на пенсию отправить.




                Тайна




     В уютном дворике на Саввинской набережной, где в прежние времена были песочницы, качели, столик, за которым по вечерам старики играли в домино, теперь жильцы дома парковали свои машины. Они их здесь иногда мыли с шампунем, пылесосили, натирали до блеска ваксом и с таким же удовольствием, как когда-то, глядя на своих детей, любовались ими. Причём все испытывали тепло только к своему авто, другие машины для них будто не существовали, а на машины чужаков, и вовсе, смотрели искоса. А раньше бывало посмотрят на чужого ребенка, порадуются.
     – Ишь, какая у нас во дворе красавица растет.
     – Да, – подхватывали, – покружит голову парням.   
     По сложившемуся обычаю здесь у каждого было свое машиноместо. Было такое место и у Сушкина Пал Палыча из второго подъезда. Место это было одно из лучших. Слева росло огромное дерево, обеспечивающее тень в жаркие дни, а справа парковалась соседка из пятого подъезда. Симпатичная  женщина, которая машиной почти не пользовалась. Она нравилась Пал Палычу.
     Тихий, спокойный, политикой не интересовался, а уж какой аккуратный водитель был, этот Пал Палыч. Одно удовольствие ехать с ним в машине, когда он за рулем. Осторожно, не спеша, всех пропуская, он предавал поездке комфорт и удовольствие. У него натура была такая. Казалось, он даже предвидел действия других водителей, перемену в настроении человека, и вовремя находил правильное решение. 
     Жил Пал Палыч один в просторной квартире с попугаем, таким же молчуном, как и он сам. Имени у попугая не было, и это никому не мешало, а откликался он на малейший звук. Поэтому у хозяина никогда не возникало желания назвать своего пернатого друга каким-нибудь попугайским именем, типа Гоша или Кеша. Когда-то, давно, у Пал Палыча была жена, не зарегистрированная, гражданская. Красивая молодая женщина из Чернигова. Вместе они прожили около пяти лет, но, то ли от скучной жизни, то ли по зову сердца, жена ушла к другому мужу, оставив на столе записку:
     «Не жалей, не зови, не плачь... Все прошло... Не забывай кормить свою птицу»
     Пал Палыч был, конечно, расстроен, но не запил, не опустился. Наоборот. Стал модно одеваться, ходить по вечерам в парк. Он не терял надежды познакомиться с привлекательной женщиной, типа своей соседки.
     И надо же такому случиться, однажды он задел машину соседки. Задел немного, царапина и никто этой аварии не видел. Сначала Пал Палыч не знал, что делать, но быстро сообразил, и поспешил уехать. Уехал в гаражи, где по знакомству все следы на его машине уничтожили. После этого Пал Палыч, как ни в чем ни бывало, запарковал свою машину и спокойно ушел домой.
     Несколько раз выглядывал в окно, но так никого и не увидел. Он мог бы и забыть свой грех, но все время вспоминал, что соседка ведь ему приглянулась. Теперь точила Пал Палыча мысль, что нечестен он перед симпатичной женщиной. Стал искать пути исправления своей ошибки.
     Долго думал и решил сказать соседке правду. Но когда повстречал соседку, оробел и мнение поменял, сказал, что это ничего не видел. Сам предложил обследовать его машину, но соседка отказалась и долго не могла найти царапину на своей машине.
     – Ну, как же вы не видите? Так вот она, царапина и даже вмятина небольшая. Видите, вот она.
     – А-а, теперь вижу. И что я должна делать?
     Пал Палыч  тут же сообразил, лучше не советовать ей  полицию. Приедут тут профессионалы, могут до него докопаться, и что тогда. Но и молчать, как-то неудобно. Ведь она соседка, причем, симпатичная соседка.
     – А знаете что? – Пал Палыч задумался. – Давайте я вам помогу. У меня знакомый есть, он это вмиг исправит.
     Пал Палыч снова в гаражах эту царапину исправил, пригнал машину и запарковал ее на место.  Хозяйка машины уж и не знала, как благодарить соседа.
     – А знаете что? Пойдемте сейчас ко мне, я вас кулебякой угощу. Сама пекла, вкусная получилась.
     Пал Палыч сначала засмущался, а потом признался, что слово такое много раз слышал, а вот на вкус даже не представляет, какая она, эта кулебяка. И согласился.
     В квартире соседки Пал Палычу все понравилось. И кулебяка понравилась. А когда соседка предложила выпить, обмыть, так сказать, царапину, Пал Палыч заподозрил, что такое обмывание может закончиться пастелью. Пал Палыч не против бы и согласиться, но эта проклятая царапина, как непреодолимый барьер стоял на его пути, и препятствовал сближению с соседкой, которая после кулебяки еще больше ему понравилась.
     – Нет, – говорит, – у меня дела сегодня, я должен за рулем быть, мне нельзя.
     И соседка, как будто все поняла.
     – Ну – говорит – раз дела, значит не судьба.
     Уходя Пал Палыч ненавидел себя. Можно сказать, женщина симпатичная и сама в руки к нему просилась, а он... С другой стороны, Пал Палыч, сомневался, а вдруг вскроется его обман. Это же позор. Вышел Пал Палыч во двор, вспомнил, что должен за руль сесть, а вдруг соседка в окно смотрит. Сел в машину и поехал сам не зная куда.
    





                Лекция




      Лекцию по технологии человеческих отношений в академии внешней разведки читал совсем молодой преподаватель. Выглядело это странно. Аудитория слушателей – это люди опытные, порой не молодые, некоторые с ученой степенью, в звании старших офицеров, со стажем работы в дипломатических миссиях, а преподаватель – мальчишка. Не внушающий доверия, похожий на студента молодой человек. Да и выглядел он необычно, худощавый, в узеньких очках и все время в шляпе. Именно шляпа делала его вид необычным. Об этом преподавателе ходили слухи, которые ничего хорошего слушателям академии не сулили. Поэтому все уже знали, что сдать экзамен у него с первого раза было невозможно.
     Преподаватель что-то писал на доске. Рисовал какие-то круги, обозначающие общность людей, квадраты и даже треугольники. Писал он быстро, неразборчиво, громко стуча мелом по доске. Потом  рассказывал о каких-то законах психологии, их значении в отношениях людей и советовал запомнить все сказанное хотя бы до встречи с ним на экзамене. Несмотря на образованность, профессиональный опыт аудитории и возраст преподавателя, его внимательно слушали, делали вид, что это одна из интересных тем будущих специалистов по вербовке, хотя никто ничего не понимал. Кто-то даже что-то записывал, но тоже не считал, что знания такого рода ему пригодятся в будущей работе. Пожалуй, каждый из них пытался представить, как он будет сверкать своими знаниями в этой непонятной науке на экзамене у странного преподавателя.
     Но вот, наконец, преподаватель положил мел, впервые взглянул на своих слушателей, помолчал для эффекта и спросил:
     – А теперь, кто-нибудь из вас, здесь сидящих, может мне сказать, что общего у меня с вами и чем я отличаюсь от вас? Сказать надо самое главное сходство и самое главное отличие.
     В зале было тихо. Вопрос неожиданный, да и бессмысленный, никаким образом к теме лекции не относился. К тому же, кому надо было вступать в разговор с экзаменатором до экзамена. Запомнит еще.
     – Ну, смелее, – настаивал преподаватель, – тот, кто даст правильный и аргументированный ответ заранее получит положительную оценку по моему предмету. 
     Пообещал и отвернулся, чтобы стереть с доски свои чертежи.
     Такое заманчивое предложение не могло не заинтересовать слушателей. И кто-то из них выкрикнул:
     – Вы в шляпе, а мы все здесь без шляпы.
     Прозвучало это, когда преподаватель стирал с доски свои рисунки, поэтому определить автора этой реплики он не мог.
     Аудитория разразилась хохотом. Преподаватель тоже смеялся. А когда смех стих, он потоптался у доски, выдержал паузу и произнес:
     – Ну, что ж... я сдержу свое слово и поставлю положительную оценку тому, кто это сказал, хотя я ожидал другого ответа, главного. Но ответ правильный, ни у кого в этой аудитории, кроме меня, на голове нет шляпы.
     Преподаватель попрощался со студентами и пожелал всем удачи на экзамене.
     Тогда многие не поняли, что он имел в виду. Человек быстро забывает то, чего не понимает. Поэтому, когда пришло время сдавать экзамен, никто не вспомнил ни этой реплики, ни обещания преподавателя. А между тем, экзамен сдал только один человек, и именно тот, кто выкрикнул ту реплику, но тогда никто не задумался, как преподаватель вычислил ее автора.