Черно-белые тени

Глава из книги "Герой вечного времени"

   – Много хорошего придумали люди за прошедшие два столетия после нашей смерти. Несправедливо это, чёрт возьми, – вслух упрекал судьбу Соломонов, сидя с подельниками в кафе. – Телефоны, телевизоры, машины, поезда, самолёты...
   Эх, живут же люди! Квартиры с ванными и туалетами под боком, ни дров рубить, ни воду таскать! Тепло, светло, удобно, красиво! Нажал на пульте кнопку и весь мир у тебя дома.
   – Как посмотреть, – возразил Чиков. – Удобства – хорошо, но люди-то не меняются! Всё те же богатые и бедные, всё та же мерзость и зависть правят миром.
   Раньше надо было хотя бы делать усилия, ехать на тряской телеге или верхом, размышляя в пути о делах насущных.
   Теперь все непомерно спешат, на ходу едят, влюбляются, женятся-разводятся, между делом успевают завести детей, многие из которых потом оказываются без родительского присмотра, ласки и воспитания.
   Чтение книг еще не так давно было священнодействием, теперь все погружены в плоские экраны, не замечая ничего вокруг.
   В наше время было общение, эмоции. Могли вызвать на дуэль соперника и поквитаться за обиды. А теперь – нажал на кнопку телефона и отправил сообщение с пакостными словами, в ответ – такое же оскорбление. Чем не дуэль?
   А ещё – тебе доставят на дом всё, что угодно, накормят, утешат, помогут. Или – проследят за каждым твоим шагом, подсмотрят, найдут, убьют и растрезвонят об этом на весь мир.
   И всё это чужими руками, без угрызений совести, без представлений о чести…
   Не мне, простите высшие силы, такое говорить, но всё-таки, в наше время было проще, хоть мы и великосветских кровей.
   Сознаю, история отвела нам не благовидную роль. Ей всё равно, как ты в неё вписался – с добром или злом.
   Помнят же люди капитана Мартынова, хоть ничем не блиставшего, но однажды нажавшего на курок и отправившего к праотцам гениального поэта.
   Заодно и меня, скромного титулярного советника, князя Александра Илларионовича Васильчикова история приподняла и увековечила.
   Хотя мы даже не предполагали тогда «на что он руку поднимал…». Теперь понял, Мартынов, на что ты руку поднимал?! – с издёвкой спросил Васильчиков.
   – Ну-ну, сударь, поубавьте красноречие, хоть вы и княжеских кровей, а ничем не лучше меня! Все эти эпитеты пригодны в первую очередь для вас, курок-то нажат был с вашей «благородной подачи»…
   Теперь ваши титулы никого не впечатляют. Вы – соучастник, более того, – идейный вдохновитель дуэли. Так что, перед старушкой-историей виновны не меньше меня.
   – Оставь, Николя, не сердись, я пошутил. От скуки порассуждать не грех, но у дамы-истории нет сослагательного наклонения, она напортачила, а мы теперь исправляй! Надо доигрывать свою роль в этом театре абсурда.
   А как хорошо бы сейчас закатиться в Москву, в Питер! Какая красота, увидеть обе столицы, как и Париж, и не жалко снова умереть.
   И балы они сохранили, и балет, и оперу. Но всё осовременили, одно только греет, что это от нас пришло и стало классикой.
   Всё это время, между делом, я наслаждался балетом, романсами, великолепием мирового подбора артистов, гуляя по сайтам интернета, каналу «Культура», «Википедии». Чего там только нет!
   Пришло племя младое, незнакомое, живут, наслаждаются, особенно богатые и успешные.
   Нас тоже не обидела судьба, но наши прелести с их возможностями – ничто. Только за это готов мстить всем и вся…
   Посему, выходим теперь на авансцену. Надо устроить нашему герою «весёлую» жизнь, чтобы запомнилась ещё лет так на пятьсот!

* * *
   Удивляться можно всему. Удивлялся и Михаил, чувствуя себя удовлетворённым от того, что имеет возможность наблюдать окружающий мир во всех красках, это чудо, к которому привыкаешь, пока живёшь, нынешние жители его уже не замечают.
   «Интересно, – размышлял он, – вот если бы все люди, ну или хотя бы избранные, имели возможность Второго Пришествия...
   Обещан же Страшный Суд. И после искупления грехов – пожалуйста, живи с чистого листа. Зная это наверняка, люди поступали бы иначе, стараясь не совершать преступлений, не наступали бы на одни и те же грабли – жили бы с учётом полученного опыта.
   А в чём – опыт? Многое зависит от личного темперамента, склада ума, от времени и места, где живут люди, от обычаев, обстоятельств, других факторов.
   Для меня же важнее всего – творить, любить, ошибаться, драться, сбивая пальцы, локти в кровь, без чего и жизнь не имеет смысла.
   Жажда жизни – ни с чем другим несравнимое чувство ни на этом, ни на том свете. Если бы знать, как использовать каждый миг бытия с наибольшей пользой для себя и человечества…
   Эта жажда живёт, маячит всё время впереди, ты идёшь за призрачным видением, гонишься, но оно, как мираж: то рядом, то исчезает.
   В этом мире каждый сам за себя. Этот путь кажется бесконечным, но вдруг, на всём бегу, ты оказываешься на краю…
   Останавливаешься в недоумении: «И это всё? Конец жизни, конец всему? А где же «не виданные рассветы, где тихие манящие закаты, где горы, на которых ещё не бывал и океан, что не переплывал, и травы росные, и запахи жнивья, где песня лебединая моя…»
   Ах, я сбился на рифмовку, – улыбнулся в душе Лермонтов, – под ложечкой вновь заныло знакомое чувство – желание парить, находить, открывать неведомое, самому удивляться: как это – только что ничего не было и вот шедевр, неожиданный поворот в мыслях и новое стихотворение!
   Как хорошо бы отбросить навалившиеся неприятности и умчаться в Москву, Питер вместе с Джули! Увидеть всё самому, побывать в местах, где бурлила его светская жизнь, приобщить любимую к этим ценностям. Пусть бы и она поняла его тоску, окунулась в родную для него атмосферу, а без этого будет ли у них родство душ?
   Это тревожило Михаила, ведь он максималист по натуре.
   Однако всё это мелко с позиции Вечности, - вдруг переменилось настроение поэта, - эти желания – суета…   
   Странно, ради, казалось бы, ничтожных проблем, стоило ли воскресать из небытия, чтобы стать заложником новых обстоятельств… Узнаю жизнь и её прелестное лицо».
   На улице стемнело. Он захотел выйти на балкон – посмотреть на звёзды, на огни светящегося города, на Машук, ясно видимый с балкона северной стороны дома.
   Вдруг какая-то тень мелькнула и притаилась в дальнем углу балкона. Михаил явственно заметил её, прижавшуюся к высокому шкафу с инструментами.
   «Что такое? – подумал он, – шестой этаж, воры сюда забраться не могут. Да и что красть у бедного литератора. По большому счёту, Станислав беден, как церковная мышь, кроме квартиры у него ничего нет».
   Михаил замер, в сердце что-то ёкнуло. И, словно успокаивая себя, сказал грозно:
– Эй, вы там, выходите на свет, я всё вижу!
   От шкафа отделилась фигура женщины. У Лермонтова потемнело в глазах. Этого не может быть, он ясно разглядел Вареньку Лопухину – чуть склонённая голова, гладкая причёска, большие выразительные глаза и едва заметная родинка над левой бровью.
   Всё это придавало необъяснимую прелесть и одухотворённость её облику еще с первого знакомства с ней.
   Что это Варя, он скорее догадался, нежели разглядел. Пол под ним зашатался. Он попятился, чуть не запнулся о балконный порожек, переступил его все так же задом, пристально смотря свою первую любовь, полный смятения.
   Девушка так же медленно шла на него. Он ухватился за холодный стояк батареи отопления. Какое-то наваждение. Она смотрела немигающим взглядом, будто гипнотизировала и звала к себе.
   Он вдруг вспомнил всплывшие строки письма, написанного им в разлуке с Варенькой, как оказалось, так и не ставшей его судьбой: «Во всяком сердце, во всякой жизни пробежало чувство, промелькнуло событие, которых никто никому не откроет, а они-то самые важные и есть; они-то обыкновенно дают тайное направление чувствам и поступкам».
   Перед глазами промелькнуло их первое знакомство. Милая, умная, ясная, как день, восхитительная Варенька Лопухина (ей было шестнадцать).
   И он – застенчивый, порывистый Мишель Лермонтов, студент московского университета.
   Впереди их ждала трёхлетняя разлука, его учёба в юнкерской школе в Петербурге и служба в столичной гвардии.
   Не дождавшись его приезда в отпуск, Варенька вышла замуж за помещика Бахметьева, пожилого человека, нелюдимого и довольно ограниченного. [6]
   Банальная история, но оставившая незаживающую рану в сердце поэта, оказывается, до сих пор волнующая его, как и тогда…
   – Варенька! – срывающимся голосом позвал Михаил.   
   Она отвернулась и отступила назад.
    – Варенька! – не понимая происходящего, громко позвал Лермонтов.
   Она, словно кадр в кино, исчезла на мгновение, появилась вновь и шагнула к его балконной двери, но… на него глянуло другое женское лицо – Катенька Быховец.
   Улыбающаяся, с огромной копной волос, уложенных в замысловатую причёску.
   Лермонтов отшатнулся, хотя страшного в этом ничего не было. Потом, будто опомнившись, осознав, что это какая-то дьявольская игра,   захлопнул стеклянную дверь балкона. Девушка отступила и затаилась в тени шкафа.
   Михаил прислонился к стеклу двери, подумал: «Что, если их обеих разговорить?»
   – Варя, Катя, что вы здесь делаете? Вы пришли из моего далека? Я помню о вас…
   Из тени неожиданно вышла Эмилия, одна из «трёх граций» сестёр Верзилиных.
   – Эмилия? А куда делась Катя и Варенька? Почему вы всё время меняетесь?! Скажи, ты печалилась обо мне, когда я был убит?
   Эмилия шагнула к нему и, вытянув руки, прошептала с надрывом:
   – Да, я страдала… Впусти меня!
   Лермонтов замешкался, сознавая в глубине души, что лучше не открывать. Пусть стеклянная дверь – только призрачный барьер между ними, но и тени прошлого его не нарушают. А что будет, если и этой преграды не станет?
   Вдруг Эмилия на глазах преобразовалась в Демона. Искуситель был таким, каким его изобразил на своей картине Михаил Врубель – у стен монастыря, в полуобороте, устремлённым вперёд, мысленно уговаривающим Тамару ответить на его чувства, являя блистательный образец любовного мужского красноречия. (Чего не наобещает мужчина, тем более такой женщине, когда «в его крови горит огонь желаний!»).
   В «нетерпении страсти» он даже не замечает, что противоречит себе: то обещает взять Тамару в надзвёздные края, то сделать царицей мира, уверяя, что именно здесь, на ничтожной Земле, построит для неё пышные – из бирюзы и янтаря – чертоги.
   Что на сей раз скажет ему плод его фантазии?
   С Демоном Лермонтов общался в эмпиреях, будто с родственной душой.
   И Михаил Врубель, подключаясь к ним ТАМ, блистательно продолжал свою тему, создавая всё новые варианты порочной красоты. Они оживали на глазах и улетали, словно большие тёмные птицы.
   Жаль, что оба Михаила – Лермонтов и Врубель не жили в одно время, но их соединила мистика. В год публикации поэмы «Демон» в 1856 году в немецком городе Карсруе, в Омске появился на свет маленький Врубель.
   Это случилось в семье штабс-капитана того же Тенгинского пехотного полка, где служил Лермонтов.
   Жизнь Михаила Врубеля… Говорили, будто бы к его колыбели прилетал лермонтовский Демон, избравший новорождённого своим новым пророком. Нельзя не заметить эту поразительную духовную и творческую взаимосвязь двух великих русских гениев девятнадцатого века – поэта и художника.
   Гениальная поэма Лермонтова «Демон» и неподражаемые рисунки Врубеля к ней стали вершинами в творчестве обоих мастеров.
   Их детство также имеет схожие черты: оба рано лишились матерей, от которых наследовали душевную хрупкость и одновременно затаенную пылкость. Обоих зачаровывала музыка, которую они могли слушать часами, оба предпочитали всем другим театрализованные игры с переодеваниями в героев сказок и романов.
   В них рано проснулось и росло ненасытное воображение – они становились настоящими героями вымышленных историй и отдавались со всей пылкой страстью игре, которая для них была совсем не игрой, а скорее детским творчеством.
   Оба, каждый в своё время, увлекали за собой сверстников, покоряли их силой фантазии. И нередко впадали в мечтательность, и тогда покидали всех, уединяясь: Лермонтов убегал в беседку с акациями в саду, Врубель незаметно уходил в свою комнату или в библиотеку деда.
   Внезапная отрешенность и задумчивость, молчаливость и стремление к одиночеству, возникавшие независимо от условий и обстоятельств – все это было и у поэта, и у художника еще в годы детства, как следствие их романтических натур.
   И Лермонтов, и Врубель получили основательное образование, но художник имел возможность учиться больше, разносторонне – в гимназии, университете, Академии художеств.
   При всех различиях эпох и классовых привилегий, имущественного положения, их обучение, их интересы имели много сходного: домашние учителя, увлечение историей и литературой – античностью, средневековьем, эпосом, одни и те же любимые произведения и авторы: Данте, Шекспир, Гёте, Байрон и Вальтер Скотт. Пушкин был кумиром обоих, но у Врубеля были еще Лермонтов, Тургенев, Толстой и Достоевский.
   Оба с детства с увлечением рисовали и писали красками, однако это увлечение не исключало других; их огромные дарования вовсе не проявлялись в любви к чему-либо одному – литературе или живописи, они живо вникали в науки. [7]
   Михаил мысленно стряхнул наваждение памяти, которые пронеслись за секунды.
   И Демон исчез, но снова появилась Варенька. Она простёрла руки, медленно приближаясь, но упёрлась в стекло двери. Лермонтов внимательно посмотрел ей в глаза, они были чужие, зрачки в них словно кошачьи, расположенные поперёк, излучали зловещий свет.
   – Варвара Александровна, я и теперь могу повторить, что безмерно вас любил. Но вы не стали противиться воле родителей, за что мы поплатились оба: вы только на десять лет пережили меня…
   Теперь уж поздно ворошить прошлое. Всё умерло, я полюбил другую, она меня тоже. Уходите!
   Лицо стоящей за стеклом исказилось, показались страшные клыки, она закричала истошным голосом:
   – Мишель!
   Михаил в страхе отпрянул. А её руки размазались по стеклу зелёной массой, потекли вниз, как грязь.
   Остатки видения серой летучею мышью, сложились вдоль, уменьшились и унеслись куда-то вверх…
   Он подумал о Джули, а вслух сказал:
– Мне надоела эта чертовщина! Я не тот юноша, что безоглядно верит в мистику. Смерти не боюсь, да и нет её.
   За стеклом всё стало тихо и безлюдно. Он же ушёл в прихожую, где на зеркальной тумбочке на глаза попался телефон.
   Сильно захотелось услышать голос любимой. Набрал номер, раздался встревоженный голос Джули:
– У тебя всё в порядке, Миша? Я переживаю, всё жду твоего звонка…
   – И я не могу дождаться утра, хочу видеть тебя.
   – Может мне приехать?
   – Я бы очень хотел этого, но боюсь за тебя! Станислав ведь в больнице…
   – Ты говорил, но что случилось?
   – Всё так стремительно произошло… Стаса ранил маньяк прямо в подъезде. Вызвали полицию и «скорую помощь».
   Андрей ездил в больницу. Стаса прооперировали, сейчас он вне опасности.
   – Миша, ты так говоришь, словно сам здесь не причём. Это за тобой они охотились? А Стаса они пытались устранить?
   – Ты права, моя проницательная девочка. Но до меня они не смогли добраться в квартиру за надёжными запорами. Я позвонил в полицию. Опасность отступила.
   Теперь я снова хочу тебя видеть. Мы должны встретиться если не утром, то днём. И вообще, я бы не расставался с тобой вовсе. Завтра перезвоню. Как мама? – спохватился он.
   – Я ей не говорила ни о тебе, ни о последних событиях, чтобы не расстраивать. Кстати, вот и она вернулась с репетиторства. Пока, любимый, целую…
   Михаил позвонил Андрею, рассказал о видениях на балконе и предположил, что бесовские проделки – дело рук преследователей, явно связанных с нечистой силой.   
   Коль пошла такая игра, то все средства хороши. Ну, а мне помогает Всевышний!
   Андрей слушал, и мурашки бегали по спине. «Ничего себе, вот это коврижки! А какая же роль отведена ему? Стас уже поплатился…»
   Но в трубку сказал бодрым голосом:
–Держись, не поддавайся на провокации. Это всё из серии запугиваний. Если бы они захотели, то ни стекло, ни двери их не удержали.
   А я с утра поеду к Стасу в больницу.
   – Джули хочет приехать ко мне. Не опасно, как ты считаешь?
   – Днём среди людей они вряд ли посмеют что-либо предпринять, хотя по законам жанра время уплотняется и можно ждать от них всё, что угодно.
   Судя по ночному визиту нечистой силы, и в четырёх стенах нет гарантии полной безопасности. Однако все равно не будем показывать им, что сломлены. Сидеть по квартирам – не выход. Короче, если сильно хочется, то можно. В случае чего, звони мне, сориентируемся.

ВСЮ КНИГУ МОЖНО ПРОЧИТАТЬ НА ЛИТРЕС:САМИЗДАТ, В РАЗДЕЛЕ "МОИ КНИГИ": "ГЕРОЙ ВЕЧНОГО ВРЕМЕНИ"