Триптих уходящего века

Триптих уходящего века: пророчество из 1900 года

Андрей Меньщиков


Перелистывание старых журналов — занятие, сродни спиритическому сеансу. Из пожелтевших страниц, пахнущих архивной пылью и ушедшей эпохой, внезапно проступают смыслы, заставляющие сердце биться чаще.

Перед моими глазами — увесистый майский номер американского «толстого» ежемесячника The New England Magazine за 1900 год (Том XXII, № 3). На дворе весна рубежа веков. Человечество застыло на пороге великого и неизведанного двадцатого столетия. Мир того времени охвачен тревожным предчувствием глобальных тектонических сдвигов: в самом разгаре кровопролитная Англо-бурская война, в Китае полыхает Боксёрское восстание, а ведущие империи лихорадочно наращивают военные бюджеты. В этой атмосфере редакторы журнала пошли на поразительный шаг, объединив под одной обложкой произведения трёх авторов в единый, мощный антивоенный и гуманистический манифест.

На просторах русскоязычного интернета этих текстов никогда не существовало. Сегодня они впервые обретают своё отражение на русском языке.

Часть I. Прелюдия. Призрачный гость

Прежде чем говорить о трагедии мировых войн, авторы предлагают нам заглянуть внутрь себя. Профессор филологии, заведующий кафедрами в Канзасском и Стэнфордском университетах Уильям Герберт Кэррут (1859–1924) не был профессиональным поэтом, но его редкие стихи отличались глубоким психологизмом.

В своём стихотворении «Призрачный гость» Кэррут обращается к микроуровню человеческих взаимоотношений — к нашей повседневной гордыне, мелкой зависти и соперничеству с ближним. Мораль его проста, но фундаментальна: стоит лишь мысленно представить своего врага или соседа мёртвым (сделать его своим «призрачным гостем»), как вся земная вражда мгновенно испаряется перед лицом хрупкости бытия.

ПРИЗРАЧНЫЙ ГОСТЬ

Уильям Герберт Кэррут

Мы тянем упряжь общего труда,
Свой долг пред миром честно исполняя.
Я в мыслях славлю этот дуб всегда,
Но лишь робею, рук не покладая.
И всё ж гадаю: как бы я застыл
И что сказал, когда бы час пробил,
И если б он лежал — недвижен, хладен,
А я стоял — исполнен теплых сил?

Мы два соперника, бегущих вскачь;
Он забирает приз, что мне наградой.
Я так его ценю, хоть плачь, хоть прячь,
И у ума не вымолю пощады.
Но злость пуста, когда приходит тлен,
И я б легко ушел из этих стен,
Если бы он лежал — недвижен, хладен,
А я стоял, живой, взамен.

Он выбрал путь, что мне совсем чужой;
Он мягким мне порой и глупым мнится.
И что б ни утверждал он предо мной,
Я поспешу над этим усомниться.
Но сколько общих черт я б разглядел,
И как бы стих упрёков мой удел,
Если бы он лежал — недвижен, хладен,
А я стоял — и на него глядел?

Прошли года, как мы средь разных стран,
И я забыл обиды той причину.
Лишь гордости проклятой истукан
Всё так же высит каменную спину.
Но я б рыдал у смертного одра,
Пока молчит ушедшего пора,
Если бы он лежал — недвижен, хладен,
А я стоял, согрет огнём костра.

О, сколько б злобы смыло навсегда,
И сколько б клятв вернулось из забвенья,
И добрых слов ушедшие года
Нам принесли б в святые искупленья, —
Когда бы каждый в памяти берёг
Тот призрак, что дарует нам урок:
Наш ближний спит — недвижен, хладен,
А наш огонь пока ещё не сдох!

Часть II. Ослепление. Беллона

Излечив душу от личной гордыни, мы переносимся на макроуровень — на уровень государств, которые ведут на убой миллионы ослеплённых людей.

Американская поэтесса Виттория Колонна Даллин (1861–1948) — жена, муза и соратник великого американского скульптора Сайруса Даллина — написала стихотворение «Беллона» под впечатлением от поездки в Париж. Там её до глубины души потряс знаменитый горельеф Франсуа Рюда «Ла Марсельеза» на Триумфальной арке. Из камня на неё неистово кричала древнеримская богиня войны Беллона, увлекая добровольцев на смерть. Поэтесса гениально уловила пугающую двойственность войны: её внешний романтический пафос и скрывающийся за ним первобытный ужас разрушения.

БЕЛЛОНА

Виттория Колонна Даллин

В огнях и яростном дыму былых сражений,
В сияньи грозных шпаг и копий мчится к нам;
Её безумный крик разбудит без сомнений
Всю низость, месть и похоть, чуждую умам, —

Всё ради крови, ради алчности жестокой,
Во имя высшего, что свято для людей:
Земли отцов, любви, надежды одинокой
И Бога истины средь праведных путей!

Она слепит глаза, коварно обещая
Земную славу тем, кто ринется на зов,
И, маской красоты порок свой прикрывая,
Поет мотив войны средь дыма и костров.

«Вперед, вперед!» — и воздух рвется в клочья,
Кричат в бреду, гремят доспехи, бьет труба;
Взмывают кони, жаждут боя среди ночи,
Одежды мира сброшены, и ждет судьба,

Откинут мирный плащ, забыт покой ночей,
Рука сжимает сталь кирасы и меча.
И радость изгнана из памяти людей,
Пока царит раздор, разруха палача.

И юноша, чей меч еще не знал сражений,
В лице отца прочтет патриотизма пыл;
Под этот дикий клич в порыве откровений
Он станет воином средь пепла и могил.

Старик скорбит, что стал слабее пред войною,
Но сына крестит и кричит ему вослед:
«Иди и мсти врагам за край свой стороною!
Ступай, мой сын, веди полки навстречу бед —

К триумфу славному иль к гибели прекрасной!»
И в блеске гордого оружья, на виду,
Всей силой юности своей, живой и страстной,
Шагнет герой в неумолимую беду.

Часть III. Отрезвление. Диптих «После битвы»

Кульминацией майского номера журнала становится уникальный диптих. Два разных автора публикуют на соседних страницах произведения под абсолютно одинаковым названием — «After the Battle» («После битвы»). Это две стороны одного страшного итога.

Первая часть диптиха принадлежит перу всё той же Виттории Даллин. Она рисует помпезное, парадное возвращение полководца-триумфатора, Наполеона или Цезаря нового времени. Чернь ликует, разглядывая золото и закованных в цепи рабов. Но за этим ослепительным фасадом поэтесса заставляет нас разглядеть пиршество стервятников на полях, где остались лежать тысячи безвестных солдат.

Во второй строфе Даллин переходит к прямому требованию: человечество XX века обязано переплавить копья на серпы, прогнать богиню войны и впустить в мир новые ценности — Любовь, Свободу, Мудрость и Справедливость.

ПОСЛЕ БИТВЫ

Виттория Колонна Даллин

Он кажется войной самой рождён,
Наполеон иль Цезарь, вождь суровый,
За кем полки идут извечно в гон,
Сквозь дым побед и рабские оковы.
Герой вернулся, завершив поход,
С толпой растерзанных, немых пленённых,
Везёт добычу под прицелом од
И грохот ликований упоённых.
Толпа, ослеплена его триумфом, вмиг
Готова пасть пред грозным вожаком,
Забыв, что стервятник на костях воздвиг
Свой пир, и мириады бьются в крике злом,
Пока гидраголовый и бездушный грех
Сжигает землю и чернит её утех.

Но неужели в толпе не найдётся умов,
Кто крикнет: «Исчезни, богиня, с земли!
Ведь голод и мор, и пожары домов,
И смерть, и разруха с тобою пришли!
Оставь же былому былую твою
Гордыню военных и страшных побед;
Наш век должен выковать гордость в строю
Иных, благородных и чистых примет.
Земля настрадалась от власти твоей
И поросли грозной, рождённой во зле.
Пора переплавить на серп для полей
Все копья, что кровью клялись на земле!
Пора, чтобы Мир на крылах золотых
Явился, ведя за собою невест:
Мудрость и Любовь среди истин святых,
Свободу, Юстицию — благовест мест!
Чтоб крылья расправив над миром живым,
Она созвала сыновей со всех стран
На битву с невежеством, злом роковым —
На главный поход, что грядущему дан!
Глаза открывая на мир и любовь,
Будя состраданье в сердцах и умах,
Пока узы братства не свяжут нас вновь,
Пока не растает весь ужас и страх,
И нации мира — сильнее, чем встарь —
Споют: "Мир земле и в людях благоволенье!"»

Вторая часть диптиха написана Эвереттом С. Хаббардом — самобытным мастером тихой новоанглийской элегии. Хаббард демонстративно уходит от маршевых ритмов. Его стих — это звенящая, туманная, сумеречная тишина, опускающаяся на землю, когда пушки наконец умолкли.

Поэт отказывается славить войну. Он призывает читателя уйти от ликующих толп в ночную тень, встать посреди свежих могил и вслушаться в то, как лесные птицы поют так, словно ничего не случилось. Здесь звучит мощная библейская отсылка к Книге пророка Иеремии: «Рахиль плачет о детях своих и не хочет утешиться, ибо их нет». Вдовьи слёзы горят, хвастуны притихли, и созерцателю остаётся лишь соткать тихий реквием по ушедшим.

ПОСЛЕ БИТВЫ

Эверетт С. Хаббард

Мой стих не поведёт на смертный бой,
Где пламя славы выжгло всё дотла.
Пускай гремит войны призыв лихой
В чужих стихах, где речь её смела.

Но в час, когда ряды идут назад,
И пушки молча катятся в туман,
Когда от вдовьих слёз глаза горят,
И плач Рахили слышен средь полян;

Когда пичуги — странная земля! —
Зальются песней, как в былые дни,
Замрут на миг... О, задержи свой шаг
С тем, кто замолк, уйдя в ночную тень.

Кто глух теперь к победным маршам рот
И к звукам труб над топью роковой,
Кто зрит места, где смолк бахвальства рот,
И слышит стон травы над головой.

Кто, презирая славы лживый блеск,
Сюда пришёл сквозь пелену и дым,
Чтобы соткать из поминальных лесок
Последний реквием для душ, вознесшихся к Святым.

Постскриптум

Этот поэтический блок из мая 1900 года — не просто изящная словесность. Это отчаянное, пронзительное пророчество-предостережение, обращённое к новому веку. Поэты уходящей викторианской эпохи словно умоляли грядущие поколения опомниться, завершая свои стихи евангельским призывом: «Мир земле и в людях благоволение».

Зная из нашего сегодняшнего дня, какие немыслимые, кровавые катастрофы разразятся на планете всего через четырнадцать лет после выхода этого журнального номера, читать эти строки становится по-настоящему жутко. Пророчество не было услышано. Но его отзвук, застывший в архивных листах, продолжает тревожить нас и сегодня, заставляя вглядываться в «Отражения» ушедших времён.