Базовые Принципы Единения с Создателем! Часть-85!

Часть-85! Ультра-Современная Квантовая Сказка! ( Автор-Белый Всадник!)  ДРЕВНИЕ ЕГИПТЯНЕ и ЭЙНШТЕЙН.   Однажды Эйнштейн пришёл к зодчему Хеси-Ра и говорит:
— Слушай, Хеси;Ра, дай мне на время твои Золотые Скрижали! В них, чую, спрятан не просто иероглиф, а сама волновая функция мироздания.

Дал Хеси;Ра Эйнштейну свои Золотые Скрижали. И пошёл с ними Эйнштейн в Европу. А в Европу ему идти через пустыню. Началась в пустыне буря. Заносит Эйнштейна горячим песком. Стоит Эйнштейн спиной к буре. Скрижали к груди прижимает, и песок его заносит.

А в это время на сфинксах огненных проезжал по пустыне Тот;Гермес — бог мудрости. Увидел он, что Эйнштейн в пустыне гибнет, и посадил его в свою колесницу.

Едут они по пустыне. Утомился Тот;Гермес. Отдал он вожжи колесницы времени Эйнштейну.
— Правь, — говорит, — вон на ту звезду. А я подремлю.

Завернулся в плащ, тканый золотыми гексаграммами, и заснул. А сфинксы почуяли, что ими чужая рука правит, всхрапнули и понесли по времени!

Несут сфинксы колесницу сквозь времена. И тут пространство дрогнуло: из;за горизонта выплыли не просто зарницы, а квантовые вспышки — как будто Вселенная подмигивала всеми своими возможными состояниями сразу. Озаряются времена зарницами огненными, проваливаются люди в трещины времени — и в каждой трещине мелькают сразу все их варианты: один шагнул влево, другой вправо, третий застыл в суперпозиции «и шёл, и не шёл». Дрожат времена, грохочут колёса на дискретностях — будто отсчитывают планковские интервалы, мельчайшие кванты длительности.

Пронеслась колесница над столицей хеттов и сожгли её своим дыханием огненные сфинксы времени, оплавились кирпичные стены крепостей и домов, как стекло! Но в тот же миг стены начали мерцать: то ли они есть, то ли их нет, то ли они уже восстановлены в другом варианте истории — квантовая неопределённость играла с реальностью, как кот с клубком.

На седьмом небе сбила колесница самодвижущиеся двойные ободья, полные глаз, и покатились те ободья по нижнему небу, где быть им не полагается. Покатились глаза всех существ по грозному небу третаюги, и пролился на землю семидневный дождь из золы. Но зола была не простой: каждая её частица несла в себе информацию о тысяче событий, словно в ней записаны все возможные исходы всех решений, принятых в этом мире.

Подняли в мире Рум головы люди, и подняли головы мимаин;нелюди; вспыхнула золотым светом отражения гора Меру с хрустальной пирамидой на вершине, засияли волшебным пламенем семь окружающих её гор, и зазвенело в храме Меру волшебное дерево Вселенных. Его ветви росли не только в пространстве, но и в измерениях вероятностей: на одной ветке плод созревал, на другой — исчезал, на третьей — распадался на спектр возможностей. И звон его разбудил спящих богов и асуров.

Проснулись боги, спящие в храме Меру, и обронил один из них свой кувшин. Забил из кувшина источник Арви. И волны источника низверглись в мир — но не просто водой, а потоком вероятностей, который мог стать океаном, дождём, туманом или даже застыть в виде кристаллической решётки судьбы.

Заскрипели деревянные колёса повозок Урука — великого города. Глину везут они для стен города. Не было и не будет в мире выше этих стен! Не было и не будет в мире мудрее царя Урука Гильгамеша. Нужно ему спешить за цветком бессмертия — а где он? Знает про то тот, кто спасся от Великого Потопа. Но цветок этот — не обычный: он существует сразу во всех временах, и сорвать его можно лишь в тот единственный квантовый миг, когда все вероятности сойдутся в одну точку.

Летит колесница времён над зиккуратами, над висячими садами, полными прохладами и струй фонтанов, с изумлением смотрит на огненные колёса в небе юная царица, с ужасом смотрят пирующие на вспыхнувшие слова: МЕНЕ, ТЕКЕЛ, ПЕРЕС. Но попадает колесо в яму времени и снова делает она круг над рощами финиковых пальм и каналом имени Хаммурапи. Летит колесница над сияющим Гангом, и становятся горькими воды его — в них растворились тысячи несбывшихся историй. Крушат колёса её Санторин и Великий Крит, бурлит, вздымается Великая Жёлтая река, выходит из своих покоев император с четырьмя лицами, накладывает на лук пылающую стрелу, и выбивает та стрела спицу из колеса времени!

Звенит спица колесницы времени и падает вниз в пустыню Гоби, и выбивает из времени древний подземный город магов — разлетаются маги по всем временам! Но не просто разлетаются, а расщепляются на волновые пакеты: один маг — здесь, другой — там, третий — в суперпозиции между «был» и «не был».

А колесницу несёт дальше — не удержать её! Уже у подножия Рипейских гор она, закружило её над кругами Великого Аркаима — и не вырваться ей из этого притяжения кладки времени тысячелетий. Аркаимские камни не просто стояли на местах — они пульсировали, как квантовые резонаторы, удерживая временные потоки в строгом ритме.

Закружилась голова у Эйнштейна, вскрикнул он и выпустил вожжи времени из рук! И попала колесница в Пузырь Времени.

Бросились из Пузыря Времени шакалы времени, а колесницу несёт, как одуванчик по всем временам — со спящим богом Тотом и Эйнштейном в Пузыре Времени! Несёт её над каменными орлами Ассирии, несёт её над железными рудниками хеттов, пылают внизу на башнях костры зороастрийцев, проплывает колесница мимо медных глаз колосса Родосского, а в заливе между ногами колосса идут корабли. Легко скользит внизу по синим водам ладья аргонавтов, Геракл проходит по ущельям с палицей и шкурой Немейского льва на плече, горят внизу костры беспечных ахейцев и слышится их хохот и звон чаш, и темнеют стены Трои.

Оставляя на звёздном небе огненные искры, пронеслась медуза Горгона, и за ней Персей со сверкающим, как зеркало, щитом. Гудя, проплыли по небу Железные города Небесных Повелителей со светящимися иллюминаторами, открылся в днище люк, и вылетела оттуда лёгкая серебристая лодка и заскользила по звездному небу. Озарили небо огни Александрийского маяка, и послышались внизу плеск волн и пение моряков — заканчивался их долгий путь домой, домой…

И тут выплыл из Ничто Пузырь Времени, и столкнулись оба, и лопнули оба! При столкновении пузыри не просто исчезли — они интерферировали, породив вспышку всех возможных историй сразу, и из этой вспышки выкристаллизовалась единственная реальность.

И выбросило Эйнштейна на пустырь времени! Стоял там железный столб, на том столбе табличка серенькая, а на табличке расписание движения трамвая времени. Да уходили ещё за край пустоши стальные рельсы, и росла между шпалами чахлая трава. И заливал всю эту безрадостную картину непонятный багровый свет, и сверкала в том свете паутина между табличкой и столбом. Паутина эта была не обычной: её нити вибрировали, словно струны, каждая из которых отвечала за свою временную линию.

Долго ждал Эйнштейн на пустыре времени. Подошёл, позвякивая, старенький трамвай без номера, и Эйнштейн сел на боковое сиденье. Надо, думает, возвращаться во времена Хеси;Ра и отдать ему скрижали. Смотрит — а нет скрижалей! Выбросило их на каком;то повороте колесницы времени, но не в одном месте, а сразу в нескольких точках континуума — в виде квантового облака вероятностей.

Расстроился Эйнштейн и пропустил свою остановку 22;го века. Пришлось ему сходить в самом начале 20;го. Что же делать! Вот и пришлось Эйнштейну писать теорию относительности в 20;м веке. А век этот был глупый. Потому что все уже забыли о множественности человека. Ведь Золотая Скрижаль потерялась в Неведомо Каком Времени. И забыли гармонию Времени, Пространства, Космического человека. Всё забыли люди за пять тысяч лет. И умели они только танцевать канкан — траля;ля, траля;ля… Вот и всё. Они хотели, чтобы и Эйнштейн танцевал вместе с ними канкан, но он не стал этого делать, а показал им язык.

И всю жизнь хотел Эйнштейн снова попасть в древний Египет, чтобы создать Общую Теорию Относительности с уравнением Космического Человека. Один раз он даже построил машину времени — да неудачно. И корабль, на котором она была, выбросило в мнимое время, и все, кто на нём были, сошли с ума. А ведь была она создана, эта Общая Теория Относительности, — была! Записана она на Золотых Скрижалях Великого зодчего Хеси;Ра, да, может быть, хранится она ещё в библиотеке Тота. А библиотека та под пирамидами, что построил Великий зодчий. А пирамида та на горе Меру в золотом океане времени. А если бесконечность начинается с бесконечности, то время;квант бесконечности — между двумя библиотеками Тота;Гермеса, которая одновременно находится в двух местах, как в мысленном эксперименте с котом Шрёдингера: и есть, и нет, пока не заглянешь.

Летит колесница Тота;Гермеса Трижды;Величайшего в сияющем золоте времён над рассветами и закатами народов, над печалью и грустью, над слезами и смехом, над невежеством и знанием. Сверху видно — сливается всё это в один единый ровный гул времени. Вращается тяжёлый обод времени с мириадами глаз, и видно в звёздной ночи времён пламя дыхания огненных сфинксов времён. И каждый глаз в ободе — это окно в другую вероятность, в другую историю, в другой возможный мир...И вот, когда стих гул лопнувших Пузырей Времени, а багровый свет пустыря растаял в безмолвии между эпох, явился к Эйнштейну не бог и не маг, а древний писец с лицом, изборождённым тысячелетиями, как папирус морщинами. В руках держал он не перо и не свиток, а хрустальный куб, внутри которого кружились песчинки — да не простые, а светящиеся, будто каждая вмещала в себе целую галактику.

— Не горюй, мудрец из далёких времён, — молвил писец, и голос его звучал, словно эхо в пустых залах забытых библиотек. — Скрижали не пропали бесследно. Они рассыпались на кванты смысла — мельчайшие искры знания, что теперь мерцают в каждом изгибе времени. Пока люди помнят хоть одну истину, Скрижаль жива.

Удивился Эйнштейн, сдвинул брови, как делал всегда, когда мир подкидывал ему загадку хитрее уравнений.

— Но как собрать их вновь? — спросил он. — Ведь квант ускользает, стоит лишь взглянуть на него!

Улыбнулся писец и повернул хрустальный куб. Песчинки внутри закружились быстрее, сплетаясь в узоры, похожие на звёздные карты и формулы одновременно.

— В Древнем Египте знали: чтобы поймать ускользающее, нужно не гнаться за ним, а стать его отражением. Смотри…

И показал он Эйнштейну видение: над песками Та-Кемет (так звали египтяне свою землю) вставала не обычная заря, а радуга из семи цветов, каждый из которых был не оттенком, а измерением. По этой радуге шагали тени великих зодчих, жрецов и мыслителей — и каждый нёс в ладонях по одной светящейся песчинке. Впереди всех шёл Хеси-Ра, его глаза сияли спокойствием вечности, а на груди висел амулет в форме золотого лотоса — символа равновесия пространства и времени.

— Видишь ли, — пояснил писец, — Хеси-Ра не просто хранитель Скрижалей. Он — первый квантовый зодчий. Он строил не только пирамиды из камня, но и мосты из смысла между эпохами. Его лотос — это уравнение гармонии: когда камень, мысль и звезда звучат в унисон.

Пока они говорили, хрустальный куб в руках писца начал пульсировать. Из него вырвались тонкие нити света и потянулись к далёким временам, сплетая невидимую сеть над миром. В одном узле этой сети танцевали звёзды над плато Гизы, в другом — мерцали формулы на доске Эйнштейна, в третьем — шептали свои заклинания жрецы Тота, а в четвёртом звенела струна, которую трогал сам Пифагор, слыша музыку сфер.

— Эта сеть — новая Скрижаль, — сказал писец. — Она не из золота, а из связей. Каждый, кто ищет истину, добавляет к ней свой узел. Ты, Эйнштейн, уже вплёл в неё свою нить, когда понял, что время и пространство — одно целое.

Тут из песка поднялся лёгкий вихрь и сложился в фигуру Тота-Гермеса. Бог мудрости протянул руку и коснулся хрустального куба. Нити света вспыхнули ярче, и в их переливах Эйнштейн вдруг увидел не прошлое и не будущее, а то самое «сейчас», которое соединяет всё воедино.

— Помни, — произнёс Тот-Гермес, и слова его падали в сознание, как тяжёлые капли росы на лепестки лотоса, — гармония Космического Человека не в том, чтобы остановить время, а в том, чтобы слышать его ритм. Скрижаль — это не предмет, а состояние сердца и ума, способное видеть единство во множестве.

Писец протянул куб Эйнштейну.

— Держи. В нём — не ответы, а вопросы, которые ведут к истине. Когда будешь готов, песчинки сами сложатся в нужные узоры. Но помни: узор меняется с каждым взглядом, ведь знание — живое.

Взял Эйнштейн хрустальный куб, и почувствовал, как сквозь пальцы просачивается не песок, а тихий шёпот веков — голоса Хеси-Ра, Тота, Архимеда, Галилея… и даже тех, кто ещё не родился, но уже шепчет свои догадки в грядущих временах.

Повернулся он к горизонту, где над песками вставала заря нового дня — не обычного, а того, что рождается на стыке всех времён. И понял: ему не нужно возвращаться в Древний Египет, чтобы обрести мудрость. Она уже здесь — в каждом кванте света, в каждом шаге по дороге познания, в каждом вопросе, который задаёт человек, глядя на звёзды.

И пошёл Эйнштейн вперёд, бережно держа в ладонях хрустальный куб, а над ним, словно благословение веков, плыла тень золотой колесницы Тота-Гермеса, рассыпая по небу искры новых открытий.