Безручка

Уже тошно смотреть на этот мир. Всё чужое, всё колючее, взгляд упирается в пустоту. И тогда, как это часто бывает со мной в минуты глухой тоски, моё рваное, дышащее на изломе сердце вдруг извлекает на свет одну старую сказку — Андрея Платонова, «Безручку». Ту, в которой брат отрубил сестре кисти: не в гневе даже, а в каком-то первобытном, беспамятном ужасе быта.

Ах, вы говорите — Гофман? Братья Гримм? Ну-ну… У них кровь стынет от жестокости, но остаётся холодной. У Платонова же кровь — тёплая, парная, и даже в изувеченном теле бьётся нечто, что сильнее топора.

И есть в этой сказке одна безумная, почти невыносимая нота. Когда всё уже рухнуло, когда рассыпалось, как глиняный черепок, — в финале Безручка, та самая женщина без кистей, вдруг исцеляется. У неё вырастают новые руки. Но не по волшебству, не по заклятью. Платонов говорит так, что мороз по коже: «Словно они выросли из её сердца».

Вдумайтесь: не из культи, не из плоти, не из кости — а из желания обнять. Из той тоски по мужу, с которым она была разлучена долгие годы. Её сердце, переполненное любовью, не выдержало — и материализовало ладони. Потому что объятие оказалось важнее самой жизни.

И теперь я смотрю на свою собственную пустоту — и думаю: а что, если и моя боль — это тоже зародыш будущих рук? Тех, которых ещё нет, но которые уже тянутся к кому-то сквозь годы и расстояния. Может быть, отвращение к миру — всего лишь начальная стадия чуда? Когда кажется, что ничего не осталось, — а внутри уже вызревает жест, способный всё удержать.

Так Платонов и учит: не бойся потерять руки. Бойся потерять сердце, из которого они однажды прорастут.

У Платонова чудо — не награда и не снятие проклятия. Это истечение сердца, которое не выдерживает собственной полноты. Руки вырастают не из культи — из жажды прикосновения. И в этом платоновский ужас превращается в платоновскую надежду: боль не лечится, она перерастает в орган любви.

А пустота… возможно, она и есть та самая тишина, в которой слышно, как прорастает кость сквозь тоску. Платонов ведь где-то обронил: «Сердце — это лишний орган, когда его нет».