Обучение слабоумных

ОБУЧЕНИЕ СЛАБОУМНЫХ
Кейт Ганнетт Уэллс

(перевод с английского)

(статья из американского толстого журнала «New England Magazine, New Series, Vol. 22, March – August, 1900)


«Весёлый дом» (Fun Home) — так мальчик Фредди называет Школу для слабоумных в Уолтеме, штат Массачусетс, где он прожил много лет. Часто, когда в разговоре его пытаются подловить или засыпают вопросами, он мгновенно отвечает экспромтом в рифму.

«Мне нравится сидеть в тени лозы,*
В японский шёлк одевшись для красы», —

таков был его моментальный ответ посетителю, который в один жаркий день спросил его, почему он не идёт в помещение, пока тот сидел в беседке, сплошь увитой виноградом. Никто из обслуживающего персонала школы и понятия не имел, что мальчик вообще хоть когда-то слышал о восточных тканях. Фредди также питает самую пылкую привязанность к мальчику по имени Уолтер. И однажды, когда Фредди велели вести себя хорошо и занять себя чем-нибудь самостоятельно, он умоляюще произнёс дрожащим голосом:

«Если с Уолтером играть позволишь мне, —*
Обещаю, я не подведу вдвойне».

И всё же Фредди — лишь один из тысяч детей, которые сами по себе представляют сложнейшие задачи. Эти задачи должны решаться как посредством образовательных процессов, так и силами филантропической интуиции. В психологии нет более интересной и захватывающей фазы, чем наблюдение за тем, как ребёнок с глубокой ментальной отсталостью постепенно превращается в разумную, самостоятельную личность, способную к самоконтролю и должному уважению прав окружающих.

Именно в качестве «Экспериментальной школы» в октябре 1848 года в Саут-Бостоне (штат Массачусетс) было основано первое в Америке государственное учреждение такого рода — «для обучения и воспитания идиотических детей». Впрочем, это отталкивающее прилагательное со временем было скорректировано, и теперь учреждение называется просто Массачусетской школой для слабоумных.

Массачусетская школа для слабоумных создавалась постепенно. Ещё задолго до её официального открытия, в 1818 году, несколько детей с ментальной отсталостью были приняты в Американский приют для глухонемых в Хартфорде (штат Коннектикут) исключительно из жалости к их тяжелому состоянию. И это при том, что первая известная в истории попытка обучить такого ребёнка, предпринятая во Франции в 1800 году, полностью провалилась.

Ситуация кардинально изменилась лишь в 1837 году, когда во Франции началась слава доктора Эдуара Сегена как выдающегося наставника и учителя. Его великий научный труд «Трактат об идиотии» в 1846 году был увенчан наградой Французской академии наук, после чего мировое сообщество наконец обратило серьёзное внимание на этих несчастных людей.

В том же 1846 году по официальному предложению судьи Баингтона из Палаты представителей Массачусетса была назначена государственная комиссия из трёх человек для расследования численности и условий жизни слабоумных детей на территории штата. Возглавил эту комиссию знаменитый доктор Самуэль Г. Хоу. Его первый официальный отчёт, выпущенный в 1847 году, произвёл такой фурор, что его перевели на множество мировых языков.

В этот документ доктор Хоу включил письмо почтенного Джорджа Самнера, подробно описывающее работу парижской школы доктора Сегена. Это историческое послание буквально светилось надеждой. Самнер цитировал мсье Валле, скромного учителя из французского приюта Бисетр, который утверждал, что в этом деле «терпение и искреннее желание творить добро — это всё, что необходимо». Самнер с абсолютной уверенностью заявлял: «Мыслительная способность существует внутри этих детей, и её можно пробудить с помощью правильной и бережной системы обучения».

Этот отчёт произвёл эффект разорвавшейся бомбы: для религиозных кругов и интеллектуалов-трансценденталистов того времени он прозвучал как новое, осязаемое доказательство бессмертия человеческой души. Позже один из священников, доктор Э. С. Ганнетт, благоговейно стоя посреди учебного класса школы в Саут-Бостоне, произнёс: «Душа человека никогда не умирает, если только сам грех не убьёт её». На что присутствовавший там философ-трансценденталист возразил: «Скажите лучше, пастор, что Бог есть абсолютно в каждом человеческом существе».

Прямым практическим результатом этого отчёта и писем стало то, что 8 мая 1848 года законодательный орган штата официально выделил первый ежегодный правительственный грант в размере 2 500 долларов на создание «Экспериментальной школы», управление которой передавалось попечительскому совету.

Экспериментальная школа была передана под опеку доктора Самуэля Г. Хоу, чей первый воспитанник был принят в октябре того же [1848] года. Вскоре из Франции прибыл сам доктор Эдуар Сеген: он лично организовал учебные классы, внедрил свой уникальный метод обучения и активно помогал создавать аналогичные школы в других штатах Америки.

Уже в июле в Барре (штат Массачусетс) открылось частное учреждение для идиотов. Вслед за Массачусетсом штаты Нью-Йорк, Пенсильвания и Огайо стали первопроходцами в этом направлении, и к 1874 году в семи штатах на обучении находилось уже более тысячи особенных воспитанников.

Доктор Хоу никогда не терял веры в два своих главных рабочих принципа:

1. Школа для слабоумных — это неотъемлемое звено в общей цепи государственных школ; пускай оно последнее, но совершенно необходимое для того, чтобы охватить заботой абсолютно всех детей в штате.

2. Подобная школа ни в коем случае не должна превращаться в закрытый приют для неизлечимых больных.

До того как доктор Хоу выступил в роли спасителя этих детей, они были обречены на полное пренебрежение и умственную деградацию. К нему присылали самых разных воспитанников. И хотя большинство из тех, кто прибывал в школу, были уже слишком стары для каких-то серьёзных улучшений, он самоотверженно боролся за их благополучие. Его слова всегда были полны невероятной нежности и силы, отражая глубоко обоснованную веру в скрытые возможности его подопечных.

Доктор Хоу взял на себя личную финансовую ответственность за любые расходы, превышающие доходы учреждения. Почти на два года он полностью уступил помещения в Институте для слепых (которые изначально были выделены штатом для его собственной семьи) под нужды новой школы, пока она наконец не переехала в своё отдельное здание.

Последний отчёт доктора Хоу за 1875–1876 годы, подводящий итог работе, начатой им двадцать девять лет назад, звучит по-настоящему гордо:

«Я лично экзаменовал всех кандидатов, нанимал сотрудников, предписывал диету и режим, утверждал правила и распорядок, следил за дисциплиной и физическими упражнениями в классах и гимнастическом зале, а также сам проводил все медицинские осмотры. Кроме того, я много путешествовал в поисках будущих учеников. Я посещал другие штаты и излагал перед их законодательными органами наш план отправки их идиотических детей в нашу школу при условии обеспечения надлежащей оплаты. Я понёс значительные расходы во всём этом деле без какого-либо вознаграждения, и лишь около семи лет назад я согласился получать номинальное пособие на покрытие своих транспортных и личных расходов».

По-прежнему почитаемы и дороги имена попечителей и должностных лиц школы — Джорджа Б. Эмерсона, Эдварда Джарвиса, Стивена Фэйрбэнкса и Самуэля Элиота. На протяжении двадцати одного года доктор Элиот занимал пост председателя попечительского совета, щедро отдавая школе своё время и мудрость; значительная часть её развития стала результатом его неустанных трудов на благо этого дела.

В 1855 году штатом и частными благотворителями были выделены дополнительные средства, благодаря чему было возведено более просторное и удобное здание. При этом воспитанники, находящиеся на государственном обеспечении, и частные ученики оставались в нём на прежних условиях.

В 1891 году началась работа по поэтапному переводу школы отдельными группами в Уолтем, поскольку необходимость в загородной жизни, равно как и в более вместительных помещениях, становилась всё очевиднее. Тем не менее девяносто два акра земли уже сейчас стали недостаточными для сельскохозяйственных работ и новых построек.

В связи с этим с каждым годом всё острее встают новые вопросы, требующие незамедлительного ответа: Что делать со взрослыми слабоумными людьми? Должно ли им быть позволено вернуться в большой мир, чтобы множить себе подобных, или же они должны постоянно находиться под опекой и на полном содержании государства? Где должна быть проведена та опасная черта, за которой слабоумный человек становится общественной угрозой? Как далеко должно заходить их образование заходить? Когда мать имеет право отказаться отдать в школу свою дефективную дочь, чтобы это не позорило семью, а затем, несколько лет спустя, приводит своего ребенка туда на пожизненное содержание, потому что сама она стала матерью троих внебрачных детей, содержащихся в трех разных богадельнях в трех разных городах за государственный счет — неужели у общества нет никаких прав в этом деле, и неужели это сугубо индивидуальный вопрос?

В реальной практике немногие из взрослых воспитанников выписываются, а те, кто все же уходят, будучи способными к самообеспечению и самоуправлению после тщательного обучения, обычно не достигли и двадцатилетнего возраста. Однако число маленьких детей, стремящихся поступить в учреждение неуклонно растёт, так что штат по-прежнему сталкивается с необходимостью содержать какое-то адекватное постоянное убежище для своих слабоумных, которое при этом не должно мешать требованиям обычной школы; в противном случае образовательный план просто растворится в концепции благотворительного приюта — что, впрочем, по мнению многих экспертов, и должно было стать итогом первоначального школьного плана.

Никто не подходит для борьбы с этими трудностями лучше, чем нынешний суперинтендант доктор Вальтер Э. Фернальд, который вступил в должность в 1887 году. Взаимопонимание и поддержку во всём, что он делает, ему оказывают матроны, служащие и учителя, обладающие необычайной оригинальностью подходов, терпением и мудростью. В октябре 1899 года доктор Джордж Г. Тарбелл, который в своё время был помощником суперинтенданта и после ухода с этой должности долгие годы оставался одним из самых активных попечителей, был назначен председателем совета, став достойнейшим преемником доктора Элиота, ушедшего из жизни в предыдущем году.

Пожалуй, лучший общий вид на школу — одновременно самый трогательный и вдохновляющий — открывается в часы приёма пищи. Первыми в столовую входят неуклюжие, шаркающие, заторможенные, слабые дети — то есть ставшие уже взрослыми мужчины и женщины. Те из них, кто посильнее, толкают инвалидные коляски парализованных, направляют эпилептиков или несут на руках деформированных, хилых малышей к их высоким стульчикам. Бережно вносится длинная корзина, в которой лежит мальчик, никогда в жизни не садившийся; при этом дети буквально соревнуются друг с другом в заботе, с которой они опускают еду ему в рот. Затем приходят более крепкие воспитанники, которые используют нагрудники и едят из прочной посуды; а за ними — те, кто хорошо обучен (всё познаётся в сравнении), у кого есть салфетки, ножи и вилки вместо обычных ложек. Почти каждый стол украшен цветами, собранными самими детьми. Плохие манеры считаются всеми общественным позором, а кодекс этой неуклюжей вежливости подкрепляется взаимной нежностью, с которой они относятся друг к другу; ведь слабоумные дети отчаянно и преданно защищают один другого.

Ещё более очевидной эта нежность становится в больших, хорошо освещённых игровых комнатах — отдельно для мальчиков и отдельно для девочек. В последней, в своём инвалидном кресле, сидит молодая женщина, для которой Уолтем стал «не хуже рая». До того как обрести здесь кров, её бесконечно пересылали из одних городских и государственных учреждений в другие, как существо, нигде не находящее себе места. Здесь же исполнилось заветное желание её сердца — заботиться о младенцах. Один малыш отдыхает на её мягких плечах, другой лежит на её широких коленях, а третий примостился на полу прямо у её кресла, чтобы она могла ласкать его целый день напролёт. Когда в комнате назревает какая-то ссора или шум, няня просто подкатывает её кресло поближе к бузотёрам, и каким-то чудом любящие прикосновения и ласковое бормотание этой счастливой, обделённой разумом девушки мгновенно успокаивают раздражённых детей — они стихают или засыпают под магнетизмом её искренней привязанности.

Вдоль и поперёк по полу катают деревянный брус, на котором сидят те, кто совершает воображаемую поездку. Другие дети катают круглые высокие табуреты, похожие на клетки, в которые помещают малышей со слабыми ногами, — так они учатся стоять. Подобно хору на миниатюрном ипподроме, звучат подбадривающие выкрики более здоровых детей в адрес их более слабых товарищей: «Давай!», «Не падай!», «Молодец!» — и через несколько месяцев заморыши в возрасте от пяти до десяти лет уже могут ходить вместо того, чтобы ползать, воодушевлённые похвалой своих товарищей.

Для этой категории особенных детей нет нужды в иных игрушках, кроме кукол. Видеть, как старшие женщины и — в ещё большей степени — мужчины прижимают к себе кукол с пылкостью, которая успокаивает их чувства, бормоча им так, словно они были людьми, или наказывая их так, как наказывали их самих, — всё это показывает, что кроется за понятиями потенциального отцовства и материнства. У одной тряпичной куклы руки были связаны за спиной, потому что хозяйка куклы когда-то подверглась точно такому же обращению — лишь для того, чтобы она не втыкала булавки в своих товарищей; но редко такое наказание обрушивается на куклу или на ребёнка.

За исключением самых ненастных дней, воспитанники, как старые, так и молодые, проводят время на свежем воздухе группами под присмотром воспитателей. У каждого отделения есть своя роща. Многие из них не делают ничего, кроме как просто существуют просто существуют в полном счастье. Чистоплотность здесь — это приобретённое искусство. Как только она освоена, в ребёнке пробуждается здоровое тщеславие, и гладкие волосы, ленты и воротнички становятся куда большими стимулами к хорошему поведению, чем любые книги, а ремень с пряжкой по своему эффекту приравнивается к получению диплома.

Различные корпуса, в которых живут дети (содержание одного воспитанника, включая обучение, обходится в три доллара и двадцать две копейки в неделю), сгруппированы вокруг центрального административного здания, где доктор Фернальд проживает со своей семьёй. Множество этих домов позволяет классифицировать и разделять воспитанников в зависимости от их возраста и состояния здоровья. Более смышлёные мальчики и девочки живут отдельно. В северном корпусе находятся сто одиннадцать взрослых мужчин, находящихся на полном попечении, о которых необходимо заботиться как о детях. В фермерском доме живут несколько полезных, пользующихся доверием работников. В ещё одном общежитии размещены мальчики в возрасте до двенадцати лет, а также женщины и девочки с глубокой умственной отсталостью и неопрятными привычками. В собственно школьных классах обучается около ста десяти учеников, а в детском саду и классах практического обучения — около ста семидесяти шести человек. Но и все остальные воспитанники также должны быть обучены или, по крайней мере, защищены ради блага самого государства, если не ради них самих! Вот почему домашние и уличные занятия так важны для них.

В прачечной, которая является столь же важным фактором в ручном труде, как и в поддержании чистоты, все девочки, способные на какие-либо усилия, работают по очереди. Руби была одной из них. Она была настолько тучной, тяжёлой и медлительной, когда её впервые приняли в Западный корпус, что она скорее переваливалась с боку на бок, чем ходила. По прошествии многих месяцев она наконец научилась быть опрятной и счастливой. Тогда надзирательница сказала: «Она всё ещё слишком тучна и слишком слаба, чтобы усердно работать, но она должна хоть что-то делать. Пусть складывает полотенца в прачечной». На протяжении шести месяцев Руби пыталась сложить полотенце пополам. И вот однажды утром — её лицо побледнело, а глаза заблестели — медленно, мучительно, неуклюже она наконец свела четыре угла полотенца вместе с выражением такого восторга на лице, которое полностью преобразило его. Она упала бы в обморок от волнения, если бы если бы надзирательница вовремя её не подхватила. Это усилие стало для Руби победной кульминацией самых тяжелых физических и интеллектуальных битв, которые она когда-либо вела в своей жизни. Шесть месяцев спустя она уже работала в швейной мастерской, штопая чулки, а сегодня, находясь под бережной опекой в доме своей матери, она помогает по хозяйству, чувствуя себя полезной и довольной.

В гимнастическом зале первые попытки детей прийти к осознанной физической культуре выглядят весьма топорно. Они учатся ходить, не шаркая ногами, под неровные удары барабана, в который бьёт один из них. Здесь же они берут свои первые уроки патриотизма, неся флаг и ревностно следя за тем, чтобы его честь не была посрамлена тем, что он волочится по полу. Сильные «атлеты» спортзала помогают распрямлять руки и ноги своим более слабым одноклассникам, направляя их наружу и вниз, и лёгкими толчками приподнимают подбородки тех ленивцев, которые упорно не желают смотреть вверх. В качестве урока по самоконтролю внезапно объявляется команда «Стой!», и тогда все замирают без движения со скрещенными на груди руками на несколько мгновений. Музыка с сильными, чёткими акцентами стимулирует их дремлющую энергию, поскольку было бы тщетно ожидать, что глубоко отсталые дети станут выполнять серию усложняющихся шведских упражнений по одному лишь устному приказу. Физические упражнения в Уолтеме были специально разработаны доктором Фернальдом как комплексы движений, необходимых для выполнения самых обычных повседневных дел. Таким образом, гимнастические упражнения служат сенсорному обучению, помогая ребёнку обрести саму волю к действию.

Любое заданное упражнение коротко по времени, конкретно в исполнении, демонстрируется сначала учителями, а затем повторяется всем классом до тех пор, пока наконец, благодаря неустанным тренировкам, многие дети не оказываются в состоянии выполнять команды, отданные только голосом. Но нужно искренне верить в ценность таких гимнастических тренировок, чтобы сделать их по-настоящему полезными для самых неразвитых умов.

Больница при школе проста и уютна, как и все остальные здания. Любопытно отметить, что дети воспринимают смерть как нечто естественное и неизбежное, и всё же ни один из них не примеряет её на себя.

На трёх больших кухнях комплекса дети чистят горох, чистят картофель, моют посуду и занимаются нехитрым приготовлением пищи. Здесь, как и в прачечной, устраиваются соревнования в мастерстве и быстроте. Состязание по глажке белья часто становится главным развлечением на вечер.

Задолго до того, как дети оказываются готовы поступить хотя бы в детский сад, они проходят практику сенсорного обучения в жилых комнатах общежитий. Из стеклянного шкафа, наполненного игрушками, учительница достаёт миниатюрную курицу. «Есть ли у вас ноги?» — спрашивает она застывшую в изумлении группу перед собой. Большинство из них не знают ответа. «Чем вы едите?» — спрашивает она следом. Вот теперь они понимают; и тогда она рассказывает о курином клюве, о яйцах и цыплятах, пока её подопечные учатся узнавать изображения обитателей птичьего двора, а также кудахтать и кукарекать. Игрушечные кухонные плиты и чайные сервизы служат для организации «кукольного чаепития», помогая усвоить названия и назначение самых обычных бытовых предметов. Подобные упражнения были бы излишни для нормальных десятилетних детей, но таков средний возраст воспитанников в этом классе.

Распознавание различных деревянных брусков по их форме представляет собой урок повышенной сложности. Инструктор поднимает продольный брусок, и один мальчик с блаженной улыбкой и смешком восторга находит ему пару в куче, лежащей на столе, в то время как другой ребёнок тщетно пытается вставить квадратный брусок в круглое отверстие и горько расстраивается из-за своей неудачи — что, впрочем, является обнадёживающим признаком. «Когда вы видите звёзды?» — спрашивают их, когда учитель поднимает деревянную фигурку в форме звезды. Часто проходит два или три месяца, прежде чем дети вообще начинают понимать суть этого вопроса. Один необычайно смышлёный мальчик, которого попросили найти мяч, похожий на тот, что ему показали, нашёл его точную копию на конце гантели.

Но ещё до всех этих уроков и сопутствующих им моральных наставлений идёт обучение ручному труду. «Приложи свои руки к приложи свои руки друг к другу; растопырь пальцы и сожми их; сделай ладонями круг; похлопай ими; подними большой палец; сожги остальные пальцы; открой ладони; пошевели пальцами!»

Это последнее действие они обожают больше всего. Для выполнения каждого из этих простых упражнений учитель ежедневно, еженедельно, из месяца в месяц берет дряблые, лишенные тонуса ручки каждого ребенка в свои руки и вместе с ним проделывает эти маневры прогресса. Когда руки частично натренированы, учеников класса учат собирать булавки с пола. Это выглядит так, словно бегемоты пытаются что-то поднять. Затем они наматывают бечевку с одного мяча на другой и вставляют маленькие палочки в доску, усеянную отверстиями, — и то, и другое требует от них огромных усилий. Они учатся распознавать предметы, спрятанные в мешке, ощупывая их форму, и различать на слух звуки жестяных труб, камышовых дудочек и тому подобного. Они приобретают чувство вкуса и обоняния, изучая специи и бутылочки с различными жидкостями.

Это долгое фундаментальное обучение органов чувств, соединенное с физическими упражнениями, приносит лучшие результаты, чем любой другой метод. Дети постепенно осознают, что во всем, что доктор Фернальд поручает им делать, есть глубокий смысл. Их отношение к нему настолько личное, что и семидесятилетний старик, и люди среднего возраста, и хилые малыши одинаково чувствуют, что обязаны ему любовью и послушанием.

Главный скрытый мотив практической пользы во всем его обучении поразительно иллюстрируется такой простой операцией, как шнуровка ботинка. Вместо того чтобы изучать это теоретически на двух перфорированных вертикальных кусках дерева, как в Швеции, дети в Уолтеме учатся на реальном ботинке, причем зачастую на том, который надет на их товарище. Искусство застегивания и расстегивания пуговиц, однако, сначала осваивается на полосках ткани, а затем переносится на одежду друг друга. Это медленная работа, требующая энергии и воодушевления от учителей, которые должны не просто держать детей, но и удерживать их внимание бодрым поведением и ясным голосом. Неудивительно, что они устают, когда каждый класс покидает их извивающимися шеренгами, а ученики помогают друг другу выйти из комнаты.

Личные обязанности в повседневной жизни, именно потому, что они необходимы, также преподаются как часть обучения. Здесь есть класс туалета, класс заправки постели, класс шитья. Цветовое восприятие тоже должно быть натренировано, поскольку слабоумные часто страдают дальтонизмом. Один мальчик нарисовал омара синим карандашом; другой изобразил спаржу коричневым мелом.

В самом детском саду занятия и игры во многом изменены с учетом природы детей. В качестве инструментов используются домашние животные, птицы, игрушки всех видов, особенно тележки и повозки. Старый экипаж здесь называют «похоронным фургоном». Естественно, что в Уолтеме нет такого резкого разделения между детским садом и начальной школой, как среди нормальных детей. Нигде учитель не чувствует себя более свободным в следовании своим собственным мудрым замыслам; поэтому с каждым завоеванным шагом и ученик, и инструктор испытывают радостное чувство победы.

Несмотря на странные проявления заторможенности, взрослые дети в начальных классах очень сообразительны и легко видят слова в разрозненных буквах, написанных на классной доске: «h e t a c k» они быстро превращают в «catch» (поймать). Они учат дни недели по картинкам, нарисованным рядом с их названиями. Воскресенье — это церковь, понедельник — корыто для стирки, вторник — утюг, среда — буханка хлеба. На этом дети согласны; но остальные дни для них — неопределенные периоды, разделенные между пирогами, подметанием и походами на рынок. Складывание бумаги очень важно; ловкость в подражании дается легко по сравнению с запоминанием того, как именно нужно сложить лист. Если ребенок может вспомнить последовательность сгибов, он считается интеллектуалом и быстро продвинется в рисовании. Но и здесь встречаются любопытные странности. Один мальчик видит всё вверх ногами. Рисуя правильно, он начинает с нижней части листа или с внешней стороны спирали. В правописании он ставит нужные буквы вверх ногами; в арифметике он выдает правильный ответ, но переворачивает цифры: вместо 19 пишет 91.

Дети страстно любят собирать коллекции жуков, кузнечиков и тому подобного, обращаясь с этими существами с нежностью и изучая их повадки. Получить привилегию покормить животных в «Зоопарке» считается высочайшей честью. В грамматическом классе ученики кажутся очень похожими на обычных детей, за исключением разницы в возрасте и их очевидного усердия, которое, при всей его угловатости и неуклюжести, всё же абсолютно искренне. У них есть некоторые знания о текущих событиях. Когда некоторых из них спросили, почему им нравится президент Мак-Кинли, один парень ответил: «Потому что серебряный доллар стоит всего пятьдесят три цента, а если их будет много, они оттянут мне карман, и я не смогу ходить кругами».

При их поступлении в грамматический класс проблема их будущего образования сужается до конкретной цели — использования их так называемого интеллектуального образования в промышленных, практических целях; ведь жестоко и глупо вести их в те области знаний, которые разовьют их однобоко. Мальчик с феноменальной памятью может не иметь морального чувства; девочка, которая быстро считает в уме, может быть неспособна к самоуважению. Производственное обучение, начатое с ручного труда, развития чувств и предметных уроков, с рисования на глаз, а не только по линейке и компасу, получает дальнейшее развитие благодаря системе слойда (ручного труда по дереву). После половины дня школьной работы ученики переходят в мастерские и учатся сапожному делу, изготовлению щёток, плотницкому ремеслу и покраске домов. Не так давно мальчики сами использовали несколько сотен фунтов свинцовых белил для покраски внутренних помещений всех домов, помимо покрытия лаком деревянных изделий. Они помогают в кирпичной и каменной кладке и являются неплохими фермерами. Эти занятия на свежем воздухе включают в себя и обучение лиц с самой глубокой степенью отсталости, которые копают канавы и строят дороги или спасаются от приступов нервного возбуждения, перенося камни из одной кучи в другую и обратно, либо ходя по круговой дорожке. Самые инертные из них сидят между картофельными холмами, собирая колорадских жуков так же радостно, как если бы они собирали ягоды.

Предыдущее школьное обучение подготавливает воспитанников старших классов к ручному труду точно так же (если можно сравнивать малое с великим), как четыре года в Гарварде помогают его выпускникам стать деловыми людьми. Только на этом основании может быть оправдано обучение слабоумных помимо основ чтения, письма и арифметики. Если их интеллектуальная подготовка заходит слишком далеко, они становятся несчастными, выполняя ручную работу; если же она недостаточна, они не могут получить максимальную отдачу от своей последующей производственной деятельности и считают её ниже своего достоинства. Поскольку Уолтем вмещает лишь десять процентов слабоумных штата, несоразмерно большая часть расходов не должна тратиться на высшее книжное образование немногих, ведь при всём прогрессе, который может быть достигнут, лишь малая часть воспитанников когда-либо сможет проявлять независимые суждения или разумно тратить деньги.

Чтобы получить близкое знакомство с мудростью и состраданием доктора Фернальда в заботе о детях, молодых и старых, нужно увидеть их за играми. Все официальные праздники соблюдаются с радостью, и с готовностью используется любой предлог для особых торжеств. В прошлый Хэллоуин, когда большинство из них собралось в гимнастическом зале для игр, случайному наблюдателю вряд ли пришла бы в голову мысль, что они слабоумные. С полными стаканами воды они бегали по залу, соревнуясь друг с другом в том, у кого стакан окажется самым полным в конце забега. «Шаткие стаканы» — так они это называли. Они пытались укусить яблоки, плавающие в тазу с водой или свисающие на шесте, или с завязанными глазами кормили друг друга из блюдца с сахаром, зажатого между ними; и когда сахар сыпался друг другу за шиворот, в вместо того чтобы попадать им в рот — как же громко они кричали и радовались! В соревновании по сматыванию веревок наперегонки проявилась их нечувствительность к боли: бечевки врезались глубоко в плоть, настолько сильно и быстро они наматывали их вокруг ладоней в азарте игры.

На Четвертое июля день начинается рано с процессии «Ужастиков», которую они организуют сами. Весь обед проходит на свежем воздухе, и у каждого отделения есть свое место, обозначенное флажками. Они бегают в мешках и устраивают «поросячьи бега», а завершают день фейерверками. К концу праздника никто, кроме их воспитателей, не чувствует усталости.

Рождество проходит менее шумно, но гораздо веселее. Каждый получает подарок с елки, приготовленный близкими или самой школой. Ставится небольшая пьеса или дается концерт, дети читают стихи или поют рождественские гимны. Как и во время обеда, здесь можно воочию увидеть грусть и нежность, надежду, терпение и достоинство этой школы. «Гротескный» — неподходящее слово для этих несчастных. Вот входит старик школы, укутанный так, словно он сам представляет собой сверток; вот калеки на костылях, парализованные в своих корзинах, люди с отталкивающими лицами и те, у кого во взгляде сквозит тоскливое томление зрелых женщин и мужчин. Если это зрелище заставляет чье-то сердце сжиматься от боли, оно также несет в себе обещание искупления. Когда появляется Санта-Клаус, в толпе нет ни суеты, ни грубости, слышны лишь искренний смех, слабые радостные возгласы и подобия улыбок. То, насколько точно подобраны подарки, показывает личное внимание, проявляемое к каждому воспитаннику. Нормальные дети, приученные к механическим игрушкам, и девочки, жаждущие роскошного кукольного гардероба, не обратили бы никакого внимания на тряпичных младенцев, железные игрушки, подтяжки, галстуки и шейные платки, которые так высоко ценят эти дети.

На долю хранящих верность своему долгу санитаров и сиделок, которые, кажется, движимы исключительно одним лишь желанием любовного служения ближнему, выпадает физическая забота об этих воспитанниках, во многом более отталкивающая, чем забота о душевнобольных. Как правило, при первом поступлении дети выглядят дряблыми и истощенными, что обусловлено скорее невежеством их домашних, нежели бедностью семьи. Специфический запах, присущий им, вызван отсутствием чистоплотности; требуются долгие месяцы ухода, чтобы уничтожить его, в то время как разрушенные зубы удаляются — процедура, которую они считают особой привилегией, наслаждаясь ею так же, как другие наслаждаются гимнастикой.

Хотя двухтысячный пациент с момента регистрации школы был принят 13 октября 1899 года, только тридцать шесть процентов из тех, кто подал заявления на поступление в 1898 году, смогли туда попасть. Тем не менее число заявителей, несомненно, будет расти, поскольку городские власти, признавая необходимость стационарного ухода за дефективными лицами, все охотнее и охотнее соглашаются оплачивать содержание таких людей в учреждении.

Поэтому для того, чтобы иметь постоянный дом для обученных выпускников, которые не способны находиться на свободе и в то же время слишком стары для обычной школьной жизни, а также для того, чтобы иметь возможность принимать больший процент заявителей в Уолтеме, попечители школы недавно приобрели около двух тысяч акров земли в Темплтоне (штат Массачусетс). Там по территории протекает Бивер-Брук, а один из холмов был с благодарностью назван Элиот-Хилл. Здесь планируется построить несколько коттеджей, чтобы эти взрослые дети могли жить семьями; необработанную землю предстоит освоить, а хорошие фермерские угодья — возделать.

И все же, несмотря на эти перспективы расширения пространства, проблема остается: каким должно быть будущее школы для слабоумных? В 1896 году в Соединенных Штатах насчитывалось девяносто пять тысяч таких лиц. Имеет ли государство право изолировать их так же, как оно изолирует преступников, при том что слабоумные обычно являются жертвами чужих проступков, нежели своих собственных? Если это право не будет признано, они будут вступать в брак или рожать детей вне брака — в обоих случаях навлекая на государство растущее бремя невротиков, эпилептиков, душевнобольных и преступников; ведь все эти различные фазы отклонений могут брать свое начало в слабоумии. Даже если оценка в восемьдесят процентов, согласно которой умственная отсталость передается от родителя к ребенку, является завышенной, этот процент все равно неизмеримо выше, чем в любых других случаях. Более того, уже неопровержимо доказано, что «огромный процент всех случаев незаконнорождённости, происходящих в стране, лежит на совести тех, чьё психическое состояние делает их частично или полностью неспособными отвечать за то зло, которое они приносят в мир».

Безусловно, при таком раскладе государство несёт прямую ответственность за предотвращение дальнейшего роста этого зла. Если, следовательно, ребёнок однажды попадает в Уолтем, должен ли он оставаться там до конца своих дней, переходя из одного отделения в другое? Должно ли государство считать своими подопечными всех, кто туда направлен, на том лишь основании, что они находятся под его юрисдикцией? Разве родитель не имеет права оставить ребёнка в своём доме, если он гарантирует государству, что существование этого чада не причинит обществу никакого вреда?

Вот вопросы, требующие незамедлительного разрешения, поскольку крепнет убеждение: так как государство извечно является попечителем будущего, оно должно взять на себя пожизненную заботу и надзор за слабоумными. При этом родители обязаны содействовать их содержанию соразмерно своим доходам, а совет экспертов должен выносить решение в каждом отдельном случае относительно степени отсталости, которая оправдывала бы такое удержание. А то, что годы тех, кто ограничен в свободе, можно сделать полезными и счастливыми, с избытком доказывает повседневная жизнь в Уолтеме. Ведь благодаря колониальной системе, принятой там и в других местах, рождаются нежность и самоконтроль, которые во многом искупают лишение внешней свободы.