Избранница. Наваждение 2

— Передай ему, что мама любит его. Больше всего на свете.
Но и этот аутотренинг не помог — пришлось и в самом деле взяться за мытьё посуды. Прямо сейчас!
О да, она стояла у раковины, плечом прижимая трубку к уху и сжимая металлическую губку так, что её составляющие аж впивались в кожу. Вода текла, шумела, но не могла смыть это мерзкое ощущение — будто внутри неё раскалывалась какая-то важная часть, и теперь всё сыпалось сквозь пальцы.
Как та самая тарелка, что выскользнула из её рук и раскололась на части о… сковороду, кажется.
— Аликс? — голос Шурика в трубке звучал тоже глухо, словно из другого мира.
Она резко вдохнула, чувствуя, как слёзы снова подступают, но сжала зубы.
— Да, да, я здесь… — её собственный голос прозвучал чужим, хриплым, будто она целый час орала в подушку.
Тишина. Гул в ушах.
— Эй, я и правда не понял, а как ты там вообще?
Она посмотрела на разбитую тарелку в раковине — осколки опасно торчали из-под мыльной пены.
— Всё… нормально, — прошептала она, но тут же фыркнула — ненавидела, когда врала сама себе.
— Нихрена не нормально. Ты чё, плачешь там, что ли?
Она закрыла глаза, чувствуя, как щёки горели, а сердце стучало так, будто хочет вырваться.
— Просто… Никитка. Я скучаю, в общем.
Тишина. Потом тяжёлый вздох на другом конце.
— Да просто забрала бы его из садика сегодня — делов-то.
Она встрепенулась.
Забрать. Сына. Из садика. Самой!
Чем не вариант???
— С Алексом я сам поговорю, — забил последний гвоздь в гроб её чувств этот дурацкий Шурик, и она кивнула.
— Если сам, то хорошо. Заберу.
На другом конце опять тяжко вздохнули.
— Детский сад, чесслово. Короче… держись уже там, а?
Она кивнула, поняв уже через секунду, как это глупо — он же не видел её!
— Ага.
— Ну и отлично. До встречи на Тверской, — и трубку положили.
Она же просто стояла, слушая, как текла вода из крана…
А потом она внезапно схватила ещё одну тарелку — чистую, целую — и швырнула её в стену. Со всей дури.
Звон. Дробь! И…
Тишина.
Опять!
Посему…
Стало ли легче?
Нет. Нисколько, но ко встрече с продюсером в половине одиннадцатого в кофейне на Тверской она была готова, ибо само это место было  нюансами: сюда приходили сплошь «свои» — музыканты, промоутеры и все остальные прочие, кто жил ночью и с утра выглядел как выжатый лимон. И, разумеется, в их числе была и она сама.
И с Мишей-продюсером она работала уже третий год.
Миша был высокий, всегда в чёрном, пах сигаретами и амбициями и был виден уже издалека.
Вот и сегодня — пришёл с папкой, из которой торчали распечатки, эскизы афиш, какие-то таблицы, и раскладывал теперь их на столе, как карты.
Они с Шуриком терпеливо его ждали.
— Значит так. Двадцать восьмое июля. «Парк Горького». Открытая площадка. Ты — хедлайнер. После тебя — только салют.
Она молча смотрела на эскиз афиши. Её имя — крупными буквами. Шрифт — техно: угловатый, как разбитое стекло. Внизу — логотипы спонсоров. Мелко, но разборчиво.
— В типографию уже вот-вот уйдёт финальный макет.
— Гонорар? — тихо спросила она и даже удивилась: голос — ровный. Профессиональный.
Миша назвал сумму. Она тихо кивнула, ибо внутри уже давно ничего не было: ни радости, ни облегчения. Просто цифры. Просто работа.
— Афишу согласовываешь? — кивнул она на эскиз.
— Да.
— Ещё момент. Интервью нужно дать до конца недели, — и он назвал крупное издание. — Про сет, про новый материал.
Она снова кивнула, понимая: Миша тоже смотрел на неё, прищурившись.
— Ты как вообще?
— Нормально.
— А выглядишь, как будто тебя переехал трамвай.
Она усмехнулась.
— Трамвай — это уже было. Сейчас уже легче.
Но Миша не смеялся. Он просто кивнул, собирая бумаги.
— Ну чё сказать? Держись. Фест… Короче, надо чтоб огонь был. Надо всех порвать.
— Порвём. Чё ж нам ещё делать-то? — сказала она послушно.
И верила в это! Потому что это было единственное, на что она была способна: быть на сцене — и рвать. В клочья, ибо сцена — это было единственное место, где она ещё что-то чувствовала.
Миша исчез.
Через пару минут на воздух вышли и они с Шуриком — Москва шумела, как обычно.
Апрель. Уже совсем скоро лето, потому тепло и в этих краях наползало медленно, но верно. Вон, парнишки в футболках и девчонки в коротких юбочках. Сама она — в брючном костюме и в светлой блузке, с ярко-рыжими волосами, огнём блеснувшими в тонированном окне её собственной БМВ, за рулём которой сидел Гоша — её личный охранник и привычно обычный компаньон. Такой же привычный, как и очки от солнца, которые она ещё с утра впила в свои волосы, собранные в высокую небрежную гульку, да так и забыла о них.
— Ну что? Готова?
И...
Да, она стихла, глядя на своё роскошное отражение в зеркальной поверхности окна, а в голове уже наполную звучал этот… звук.
Шум очередного обвала. Знакомый, глухой, но уже привычный.
— К дерибану «ТрансТерры»?
Шурик поморщился, но она была невозмутима.
— Молчишь? — равнодушно пожала она. — Да ладно тебе. Этот день рано или поздно тоже пришёл бы. И вот — он пришёл.
И она нырнула в БМВ, который и должен был доставить её на эту бойню.
«ТрансТерра», — подумала она с горькой иронией.
Вот так пафосно она — она! — назвала этот свой проект ещё там — в самом начале!
Транс — музыка, эйфория, вдохновение.
Терра — земля, фундамент, основа.
О да, они строили её вместе. Кирпичик за кирпичиком. Веря, что создают что-то вечное.
Три года строили. Четвёртый пошёл.
И она знала: это она — она! — была сердцем этого механизма, его душой: подбирала треки, чувствовала настроение аудитории, создавала тот самый вайб, за который их обожали сейчас… тысячи слушателей!..
Это она — она! — была лицом лейбла, его вдохновением и главным двигателем!..
А вот он, Эрвин, был безупречным техническим разумом — радио, частоты, оборудование, идеальный звук. Мозг, который облекал её идеи в сталь и хром.
Да, какое-то время они с мужем были просто… идеальным дуэтом!.. Суперкомандой!..
Пока не начали искать утешения в чужих постелях. И теперь эта «земля» уходила у них из-под ног.
Какая ирония — их Империя рушилась не из-за кризиса на рынке или неудачного контракта, а из-за банальных, грязных взаимных измен, в которых каждая их ошибка и каждый предательский их взгляд «налево» и стали теми трещинами в фундаменте, что теперь превратились в зияющие пропасти.
Ну а сам бизнес, который должен был объединить их крепче цемента?
А этот стал просто полем боя. Ну а сегодняшний её визит к адвокатам был финальным аккордом всего и вся.
О да, эти люди в серых костюмах вот-вот притащат с собой папки с документами, где всё — их общие мечты, бессонные ночи в студии, первый успех — будет разложено по пунктам, пронумеровано и разделено пополам.
Справедливо?
Возможно.
Но от этой мысли во рту опять стало горько.
Однако одно всё же радовало: испарившиеся в жерновах чужих постелей чувства охладили их горячие головы, и раздел бизнеса отнюдь не означал окончательную смерть «Терры». Просто больше не будет общего псевдонима и общего ритма, и теперь этот факт — они уже давно стали лишь двумя половинами разбитого зеркала, в которых больше невозможно увидеть ничего общего, кроме бабок, — нужно было просто зафиксировать документально.
Впрочем…
Да, скорей всего, таким образом она хотела просто успокоить себя, потому ехали они сегодня молча, но Шурик был бы не Шурик, если бы, сглотнув ком в горле, не проворчал с какой-то обречённой сдержанностью:
— Я надеюсь, ты... хорошо подумала и... не просто подпишешь то, что они предложат.
Тогда она остановилась — прямо посередине всего этого белого шума — и медленно обернулась к нему, глядя на него с тем особым чувством, которое обычно появлялось у неё перед тем, как она хотела сделать что-то по-настоящему безумное.
— Шурик, — сказала она мягко, почти ласково и положила руку ему на плечо, мигом ощутив, как оно мелко дрожит от напряжения. — Я не собираюсь подписывать то, что они предложат, просто так. Я собираюсь продиктовать свои условия. И первое из них — я забираю себе имя. Полностью. Без остатка.
Шурик побледнел ещё сильнее, если это вообще было возможно.
— Ты понимаешь, что это значит? «Ван дер Хольт» — это раскрученный бренд. Это узнаваемость. Это...
— Шурик, это его фамилия, — перебила она его. — А я — просто Аликс. Ну или… Сашенька Эккерт, если уж совсем по паспорту. Но никак не ван дер Хольт. Никогда. Никогда больше. Слышишь?
Она отпустила его плечо и, развернувшись, пошла по лестнице дальше.
— Так что… просто сядь, короче, рядом и не мельтеши.
И вот — это происходило вновь: в этой очередной переговорной с кондиционерами, их действительно встретили двое мужчин в строгих костюмах — её законники, во главе с адвокатом Грачёвым, сидевшим за столом с папкой документов.
— Добрый день, — тихо поздоровался он. — Вы готовы?
— Да. И вам доброго дня.
Грачёв кивнул и вновь вернулся к своим бумажкам. И едва они с Шуриком сами расселись за огромным дубовым столом, занимавшим полкомнаты, как дверь распахнулась, и в комнату, словно на сцену, вошли четверо. Двое в строгих костюмах — законники Эрвина, один с кожаной папкой, другой с портфелем. За ними следовала, женщина с цепким, почти хищным взглядом — коллега Шурика.
И последним вошёл он — Эрвин.
И он не смотрел на неё. Усевшись с краю, он смотрел в пол, на свои дорогие ботинки и словно считал трещины в до блеска начищенном паркете. Молчал. Его челюсть была плотно сжата, и только на скуле нервно перекатывался желвак.
Потом он всё же глянул на неё и…
Да, нахмурился. Почти отпрянул!..
Ещё через пару организационных моментов зашевелился первый адвокат мужа —  тот, что с папкой, и откашлялся.
Правильно. Начинать экзекуцию всё же стоило.
— Добрый день, — его голос звучал сухо и профессионально, полностью вытравливая из атмосферы остатки интимности и внутренней драмы.
Да, она внутренне встрепенулась и следом же ощетинилась.
— Перейдём сразу к сути. Мы пришли к соглашению по поводу бренда «Аликс ван дер Хольт». Стороны признают: данного бренда больше не существует. Юридически и фактически он аннулируется в момент подписания данных бумаг.
Он положил папку на стол, раскрывая страницу с сухим перечнем условий.
— Однако остаются обязательства. У вас, госпожа Эккерт, есть подписанные контракты на фестивали и туры, где заявлен именно этот бренд. Следовательно, вы обязаны отработать эти мероприятия в полном объёме. После завершения последнего тура из списка — бренд окончательно стирается из всех реестров. Никаких прав на использование имени «ван дер Хольт» в будущем у вас не остаётся.
Следом второй адвокат достал из своего портфеля два идентичных листа бумаги.
— Что касается «Терры»: бизнес делится пополам. Оборудование, лицензии, частоты — всё разлетается по списку имущества, который приложен к делу. Никаких споров о «душе проекта» или «техническом гении». Только цифры и активы.
Тут сделал шаг её собственный адвокат, до этого момента хранивший молчание. Он не стал смотреть в бумаги коллег — он знал их наизусть, выверив каждое слово в ходе уже прошедших изнурительных переговоров.
— Моя доверительница согласна с аннулированием бренда.
Она сжалась ещё больше, хоть голос её адвоката и был тихим. Однако в этой тишине чувствовался такой вкрадчивый металл, что он мгновенно перебил сухой тон законников Эрвина. Ещё адвокат и на неё саму бросил короткий взгляд — словно оценивал её, проверял на прочность.
— Но давайте внесём ясность в вопрос обязательств. Отработка туров и фестивалей будет осуществляться строго в рамках установленных гонораров, которые будут перечисляться на личный счёт моей доверительницы. Никаких «общих котлов» и совместных счетов с этого момента.
И он положил поверх документов Эрвина ещё один лист — дополнительное соглашение.
— Также мы требуем включения пункта о неконкуренции в течение первого года после окончательного закрытия бренда. Моя доверительница не хочет видеть «подобий» своего стиля или попыток господина ван дер Хольта создать «новую версию» Аликс ван дер Хольт с другой исполнительницей. Если мы подписываем развод сейчас, то подписываем его с гарантией того, что вы, господин ван дер Хольт, не будете пытаться монетизировать её образ после её ухода.
Эрвин лишь махнул рукой, мол, «да подавись ты».
Тогда адвокат снова повернулся к ней, в его глазах она прочла холодное одобрение.
— Госпожа Эккерт, если и вы согласны с этим дополнением, мы можем закончить это прямо сейчас. Подписи нужны здесь и здесь, — он указал на документы о разводе, — и вы становитесь абсолютно чужими людьми. Юридически, финансово и, самое главное, эмоционально.
Адвокат Эрвина слегка поморщился, словно от зубной боли, и перелистнул страницу…
— Мы не можем закончить прямо здесь и сейчас, — подал вдруг голос и Шурик. — Шоу. Что с шоу, в конце концов.
И тут Эрвин, до сего момента хранивший гробовое молчание, вдруг коротко и сухо рассмеялся.
— Шоу? — Эрвин смотрел на Шурика с нескрываемым презрением. — Какое шоу, если голос, который его создавал, больше не будет принадлежать этой станции?
Вот здесь-то его взгляд встретился с её взглядом. Впервые за всё это время! И мелькнуло в его глазах что-то настолько острое, что было почти садистским.
Шурик смотрел на него не менее скептически.
— И ты теперь… всерьёз надеешься продать остатки этого трупа как винтажный архив???
Эрвин медленно откинулся на спинку кожаного кресла, и этот жест был полон ленивого, почти звериного превосходства.
— Труп? — Эрвин повторил слово, и на его губах появилась тонкая, едва заметная усмешка. — Шурик, ты, конечно, на меня не обижайся, но ты — вроде как профи, но ты всегда путал фасад с фундаментом. «Терра» — это не только голос. Это «железо», который я выстраивал годами.
Он снова перевёл взгляд на Аликс. Теперь в нём не было садизма — только холодный расчёт и что-то похожее на горечь.
— Да, что-то уходит, что-то приходит, но архитектура остаётся. И я не собираюсь продавать архив. Я собираюсь построить на этом месте что-то новое. Без иллюзий и без... — он сделал паузу, обводя взглядом её саму, — прочих эффектов.
— И ты, значит, всерьёз думаешь, что кто-то будет слушать «Терру» без неё?
Сама же она, тоскливо слушая их, лишь удручённо подпёрла голову рукой.
— Господа адвокаты, ну я так не играю, ей-богу. Может, кто-нибудь из вас всё же остановит эту нелепую грызню? — вопросила она разочарованно у них, и — о Небеса! — кто-то из них всё же отморозился, и разговор действительно перешёл к самому болезненному вопросу — радиошоу.
— Что касается эфира, — заговорил адвокат мужа, и его голос стал ещё более механическим. — «Терра» как единый организм тоже перестаёт функционировать. Мы предлагаем следующее: частота делится. Слот, который ранее занимал ваше общее шоу, будет разбит на два независимых временных отрезка. Вы больше не выходите в эфир вдвоём. Никаких диалогов, никаких общих заставок и, упаси бог, никаких «прощальных выпусков» для аудитории. Это слишком рискованно с точки зрения имиджа и может спровоцировать непредсказуемую реакцию слушателей…
Её собственный адвокат резко перебил его, сложив руки на столе.
— Моя доверительница не намерена делить эфир пополам, как пирог в детском саду. Шоу действительно держалось лишь на её харизме и её способности вести диалог. Если вы просто разрежете время, вы получите две унылые программы вместо одной успешной. Мы предлагаем вариант с полной продажей доли господина ван дер Хольта в радио-активе в пользу госпожи Эккерт с выплатой фиксированной суммы компенсации. Она забирает шоу целиком, меняет название и продолжает работать. Это будет логичнее и выгоднее для обеих сторон.
На этом месте Эрвин впервые помрачнел по-настоящему. Его взгляд — тяжёлый, пронзительный, полный невысказанной горечи и чего-то похожего на ярость — прямо-таки кричал, что его вот-вот стошнит!..
Но он ничего не сказал, однако его молчание было громче любого крика.
— Мой клиент не заинтересован в продаже доли за «фиксированную сумму», — тем временем, метали без устали копья господа-адвокаты. — Он считает, что техническая инфраструктура шоу была создана им, и без его поддержки эфир превратится в шум. Либо вы соглашаетесь на раздел частот, либо мы переходим к процедуре ликвидации всего медиа-актива «Терры» через суд. В таком случае деньги получат кредиторы, а не вы.
И в комнате повисла такая тишина, что стало слышно, как тикают часы у кого-то на руке.
Что ж, угроза ликвидации была сильной — это означало сжечь всё дотла, не оставив даже пепла, который можно было бы хотя бы продать...
Она медленно перевела взгляд с адвокатов на Эрвина.
Он тоже всё ещё смотрел на неё, и в этом взгляде она прочитала его истинную игру: он не хотел денег, он хотел, чтобы она почувствовала, как рушится её мир без его «технической поддержки»…
О Небеса, это что, его последняя попытка доминировать — через страх тотальной потери???
Он что, под конец совсем маразматиком стал???
— Ликвидация?
Она произнесла это слово почти с наслаждением! Даже сама услышала, как в её голосе проскользнула та самая пугающая лёгкость!
— Вы действительно думаете, что я испугаюсь этого слова?
Она с размаху откинулась на спинку дорогого стула и уже не смотрела на бывшего.
— Слушайте, да оставьте вы себе ваши частоты, ваши провода и ваши железки, — она обернулась к своему адвокату. — Господин Грачёв, я отказываюсь от доли в радио-активе. Полностью. Пусть он забирает всю эту груду металла себе. Мне не нужен эфир, который пахнет предательством и старым железом.
Её адвокат на мгновение замер, явно не ожидав такого резкого хода. Это было абсолютно нерационально с финансовой точки зрения, но стратегически — это был удар под дых.
— Но госпожа Эккерт... — начал было он снова это своё канюченье по сотому кругу, но она уже просто перебила его коротким жестом руки.
— Я сказала: пусть забирает. Я подпишу развод и отказ от доли в радио прямо сейчас. Но с одним условием, — она снова посмотрела на законников бывшего. — Они на месте же пропишут в документах, что ваш клиент больше никогда, ни при каких обстоятельствах не будет иметь права использовать моё имя, мой голос или любые записи моего эфира в своих новых проектах. Всё, что было создано моим голосом, уходит в архив или уничтожается.
И она наконец поймала прямой взгляд своего бывшего.
— Эрвин, конечно же, ты получишь назад свою техническую, — сделала она кавычки в воздухе — излюбленный жест тролля из мультика, —  зону. Только она будет абсолютно немой. До тех самых пор, пока мы с тобой не заключим новый контракт. Ну или… ты решишь двигаться куда-нибудь сам. Однако даже это не говорит о том, что и сегодня развода не будет.
Эрвин молчал.
Секунда, другая, третья — и тишина в комнате становилась всё более тягучей, почти осязаемой. Он смотрел на неё, и в его глазах мелькало что-то, чего она не видела в нём уже давно — уважение, смешанное с горьким осознанием того, что он проиграл и этот раунд.
Он медленно кивнул, и этот жест был похож на капитуляцию.
— Хорошо, — сказал он наконец, и его голос прозвучал хрипло, как у человека, который долго молчал. — Забирай своё имя. Забирай свою свободу. Частоты остаются мне, архивные записи уничтожаются. Но, — он поднял палец, останавливая готовые сорваться с её губ возражения, — ты отработаешь все фестивали и все туры, которые уже заявлены. Без этого соглашения я не подпишу ни одной бумаги.
Её адвокаты быстро переглянулись с ней, оценивая риски, а она и сама понимала: фестивальный сезон уже почти в разгаре, и отказ от уже подписанных контрактов грозил многомиллионными исками. Согласиться на отработку было единственным разумным выходом, даже если это означало ещё несколько месяцев существования в «старой шкуре».
— Три месяца, — твёрдо произнесла она. — Я отрабатываю три месяца, до конца летнего сезона. После этого бренд «Аликс ван дер Хольт» исчезает навсегда. Но ты уже сейчас не приближаешься ко мне на мероприятиях ближе, чем на десять метров. Никаких совместных фото, никаких «случайных» встреч за кулисами — ни-че-го.
Эрвин скривил губы в подобии улыбки — горькой, почти циничной.
— Несомненно. Ничего. Поэтому давай тогда проведём последнюю черту. Как итог.
Она снова настороженно повела носом воздух и тихо съёжилась.
— Опять?
— Да. Опять.
— Здесь.
— Именно. При свидетелях.
Она удручённо вздохнула.
Опять.
Снова этот изматывающий цирк, где даже огромные деньги и бумаги вдруг стали неважными перед обычным мужским эго.
О да, в глазах Эрвина вспыхнул знакомый огонь — не любовь. Ревность. Удушающая.
Да, даже сейчас ему было мало забрать технику; ему нужно было последнее слово, последний жест. Он хотел убедиться, что даже уходя, она ощутит запах его власти.
— Ты ведь понимаешь, что это просто жалко?
Эрвин медленно развалился в кресле, и в комнате сразу стало тесно. Он вообще не замечал адвокатов и Шурика — для него сейчас существовала только она.
— Однако мы расторгаем и этот контракт.
— Именно. И этот тоже, — бросила она, не скрывая брезгливости.
— Вот я и хочу подвести итог.
— Ты — извращенец. Вот тебе итог.
— Я знаю, поэтому, расскажи мне, пожалуйста: что это было вчера?
Она замерла, спешно выстраивая внутри себя стену из льда, но…
— Госпожа Эккерт, — вдруг из этой смутной ряби услышала она обманчиво мягкий голос своего законника, и тут же вся превратилась в слух.
— Слушаю.
— Я более чем уверен, что сейчас будет то, что мы с вами проговаривали, поэтому я настоятельно рекомендую вам не вступать в эту дискуссию.
Она нахмурилась…
— Но… Он же всё ещё мой муж, правильно?
— Формально — да.
— Слышала? — тихо рассмеялся Эрвин. — Формально ещё да. Значит, у нас есть… причина, чтобы закончить наш личный... аудит.
О Небеса, ей же так хотелось просто вычеркнуть его из жизни! Она же была просто до смерти измотана этим вечным кругом из ссор, страсти и попыток подчинить её!
И теперь она снова это чувствовала: он даже сейчас не остановится. Наоборот, зная, что она ускользает от него, он приложит все свои усилия, чтобы забрать последнюю долю её внимания, действуя через самое грубое доминирование…
Извращенец.
— А для особо глухих повторяю: без этого аудита я не подпишу ни одной нужной тебе бумаги.
О Небеса.
Кажется, он и впрямь заставит её выпить эту чашу до дна.
— Ну что ж, господин Грачёв, — горько усмехнулась она. — Сами видите: нам не оставляют выбора. Значит, просто фиксируйте всё, что посчитаете важным.
Пальцы адвоката Грачёва замерли на ручке, а сам адвокат замер, глядя на неё, и один лишь этот его взгляд доказывал: он был готов остановить всё это — одним словом, одним движением, но…
Нет, он не остановил. Просто не смог — она уже повернулась к бывшему с открытым забралом.
— А ты разве не знаешь? Мне пришлось встретиться с человеком. Мужского пола.
— Хорошо... Тогда объясни мне, что женщина, которая всё ещё является моей женой, делала в огромном чёрном внедорожнике с человеком мужского пола?
— В этом внедорожнике людей мужского пола было несколько. Это во-первых. А, во-вторых… Меня просто подвезли до дома после эфира. Неужели я должна была добираться до дома пешком?
— Нет, но у тебя куча водителей. Наконец, у тебя есть мой водитель. Могла бы позвонить ему.
Она вздохнула. Снова приходилось слушать его глупости...
Она чувствовала, что вот-вот взорвётся и пошлёт его куда подальше. Осталось ещё совсем немного!
— Эрвин, а твои наблюдатели видели что-либо предосудительное?
— Нет.
— Так в чём проблема? Мы с ним работаем над одним проектом…
— Процесс работы над которым ему надо контролировать лично.
Он явно подначивал её, но она старалась быть невозмутимой.
— Видимо, да. По крайней мере, запретить ему перемещаться по миру я не могу.  Это некорректно, в конце концов.
— Некорректно, да.
— К тому же, у тебя у самого личная жизнь бьёт ключом. Причём, конкретно так, с размахом.
Он равнодушно пожал плечами.
— Тебе-то что жаловаться? Она просто выполняет твою роль. Роль, которую ты играть не хочешь.
Она нервно рассмеялась.
— Эрвин, так ты ведь тоже… Бизнесмен. Холодный и расчётливый. И ты не хуже меня знаешь, что я могу не выполнять условия контракта, основные положения которого были вынесены за скобку, как незначительные, а по факту оказались основополагающими. Что это, как не обман партнёра по бизнесу?
— Я думал, мы… договоримся.
— Мы и договорились. И теперь я... Я просто работаю, Эрвин.
— Я знаю… Поэтому наша легенда и затрещала по швам. Мы стали с тобой слишком редко видеться. Ты больше не ездила со мной в наш ресторан. Мы не появлялись на ипподроме. Ты даже проигнорировала моё приглашение на открытие сезона и лишь по телефону поздравила мою маму с рождением у её кобылы жеребёнка, хотя обещала, что обязательно приедешь. Да, Аликс, она тоже ждала тебя и даже устроила по этому поводу приём. Там были фотографы и журналисты. И угадай, кого там не было?
— Меня.
— Точно. Тебя. Тебя, Аликс. Хотя, ради тебя всё это и затевалось, по сути.
— Мы уже говорили об этом. И я уже извинялась.
— Да, ты извинилась. Читали мы эту отписку... Аликс, а ты вообще думала обо мне в то время, когда я не маячил у тебя под носом?
Она высоко подняла голову и взглянула ему прямо в глаза.
— А ты обо мне?
— Я — да. И очень часто. А вот ты — нет. Мне кажется, я уже давно стал для тебя чем-то вроде мухи, которую прихлопнуть бы да лень, — тихо сказал он.
Какое-то мгновение они просто испепеляли друг друга взглядами.
— Эрвин, я тебе ещё раз повторяю: я не обязана выполнять условия контракта, основные положения которого были заявлены как незначительные, а по факту оказались основополагающими.
Эрвин снова сжал зубы так, что на скулах заиграли желваки, но она уже давно его не боялась, поэтому просто пожала плечами.
— Поэтому вот тебе мой итог: я никогда не была твоей женой. Я даже партнёром по бизнесу для тебя не была. Я была самым сложным и дорогим девайсом в твоей коллекции. Но я не хочу больше обслуживать твои интересы. Мне это неинтересно. И если ты сейчас продолжишь закапываться в нашу историю ещё глубже, то можешь быть уверен: протокол этой встречи станет материалом для нового обращения в суд.
Он замолчал, глядя куда-то в сторону окна, а она чувствовала, как напряжение в комнате сменилось какой-то гнилой, тягучей пустотой, но понимала: эта тишина и была самым сильным оружием, которое она могла против него применить.
Да, просто сидеть и ждать, пока он сам захлебнётся в своей бессильной злости, — это всё, что она теперь могла сделать для него. По крайней мере, сейчас.
— Ты можешь смотреть в это окно сколько угодно, Эрвин, — тихо, почти равнодушно произнесла она. — Но когда ты повернешься, я всё равно буду здесь. И я всё равно буду настаивать на своём.
Он медленно повернул к ней голову.
— Хорошо. Десять метров — это минимальное расстояние, на котором я и сам готов теперь тебя выносить. Это мой итог на все личные вопросы. Теперь итог по делам.  Только именно эту часть я хочу вынести за скобки, но проговорить.
— Говори.
— Я, Аликс, и сам не хочу ни разделения частот, ни, тем более, ликвидации.
— Подозреваю, что это так и есть.
— Это так и есть. И я знаю, что сейчас на тебя посыпятся предложения о сотрудничестве. И как первый человек, который получил инсайд, я тебе предлагаю… в общем, пока не делить частоты, а поставить их в стоп. И к предложениям особо не прислушиваться, а, к примеру, ближе к осени (ну, потому что весь летний сезон, как мы знаем, у нас уже расписан) мы активируем наши юридические отделы на предмет заключения нового контракта.
И теперь уже она молча смотрела на него, и сама с пугающим смирением осознавая, что — несмотря на всю эту ненависть, на все эти суды и взаимные обиды! — их связи и в самом деле были прошиты слишком глубоко.
О да, они же не просто создали бизнес — они создали целый мир, намертво сплетя его технический гений с её безумным ритмом.
Вот это и была та самая боль, которую было просто невозможно аннулировать росчерками пера. И пусть все эти их взаимные забеги о новом контракте были циничными до мозга костей, но…
— Мы потеряем больше, если продолжим это состояние войны. Деньги, влияние. А к осени мы, скорей всего, просто успокоимся.
Она посмотрела на него — и вздрогнула: он тоже в упор смотрел на неё.
— Какого чёрта тогда ты вообще всё это затеял?
— Мне нужно было посмотреть, на что ты способна. И мне это не понравилось.
— Мне тоже. Поэтому нет: ждать тебя я не буду. Напротив, я наполную использую этот сезон, чтобы… создать себя снова. И ты — лучше займись тем же самым, чтобы когда  — ну или если — мы вернулись к этому обсуждению осенью, у нас уже была база и понимание, что нам это выгодно.
Эрвин не ответил сразу, просто медленно откинулся на спинку кресла, и его глазах промелькнуло нечто среднее между уважением и глубочайшим разочарованием.
— Значит, «создать себя заново», — тихо повторил он. Его скулы зримо гуляли — ему всё это очень не нравилось. — Ну да. Как вы тут любите говорить? «Раз пошла такая пьянка — режь последний огурец»… Не, я этого не понимаю, просто… помни: создавать себя ты будешь на фундаменте моей базы.
А она лишь разочарованно усмехнулась.
— Эрвин, мы сейчас рискуем снова рухнуть в своё болото, но и я напомню тебе это ещё раз: свой идеальный звук ты получил именно благодаря моему «менестрельству», — и она опять сделала кавычки в воздухе, — и опыту. Ты заказал мне рекламу — я тебе её предоставила. В полном объёме.
— Ну да, — усмехнулся ядовито и он. — Ты — голос, а я — то, что заставляет этот голос звучать не как шум улицы, а как искусство. Идеальный симбиоз. Так что… Поверь мне, ты ещё с ног собьёшься искать ту самую частоту, которую умею настраивать только я.
А она смотрела на него, смотрела…
— А я быстро учусь, Эрвин.
Эрвин тоже не сводил с неё глаз.
— Быстро учишься? — он повторил это почти шёпотом, в неясной интонации которого проскользнула едва заметная, горькая усмешка. — Учиться — это одно, Аликс. А вот выжить в тишине — совсем другое. Ты можешь выстроить себе хоть… храм золотой, — широко развёл он руками, — можешь нанять хоть сотню инженеров и купить лучшие частоты мира, но ты всё равно будешь искать… этот резонанс, короче. Точку, где звук перестаёт быть просто волной и становится смыслом… Но тебе, кажется, именно это и нужно, — продолжил он, чеканя каждое слово, — оказаться там, в своей новой, «самостоятельной» реальности и.., — и его улыбка стала почти сардонической. — Да-да, вспоминать наш с тобой симбиоз — и понимать, что без той «грязи и хаоса», которые вносил в твою жизнь я, твоя идеальная чистота звука — это просто пустота. Стерильная. Зеро.
А она слушала его и понимала: ведь готовился, гад. Размышлял, анализировал, и скорей всего, даже репетировал эту речь перед зеркалом, а она...
О Небеса, как же она хотела послать его к чёрту! Просто встать, развернуться и уйти, захлопнув дверь так, чтобы стёкла дрожали!..
Хотела, да. Но.
Это вечное «но» в виде бабок, влияния, клиентов, частот, контрактов…
Господи, как же она устала от этой своей опасной зависимости!
И вот — опять.
Она разочарованно усмехнулась.
— Посмотрим.
Он тоже хмыкнул. И тоже как-то очень по-злому.
— Ладно. Бренд сдох — с этим согласен. Развод пишем сейчас — с этим тоже согласен. Всё остальное ставим под вопрос, а к обсуждению возвращаемся осенью. Скажем, прямо в первых числах сентября. А с утечками и дальнейшим симбиозом… Ну не знаю, — поморщился он. — Пусть они что-нибудь придумают, — указал он двумя указательными пальцами в направлении их менеджеров.
И она почувствовала, как и у неё внутри просыпается тот самый — холодный — расчёт.
— Это ещё не всё, — произнесла она, и в её голосе впервые за всю встречу проскользнула тень делового интереса. — Касаемо нового контракта. Если он всё же назреет, то я буду прописывать в нём каждое слово сама — это первое. И если ты попробуешь снова превратить меня в «девайс», то на этот раз я точно уничтожу всё — это второе.
Эрвин опять на мгновение замер, и в его взгляде она тоже увидела это: азарт — тот самый, который появлялся у него перед крупными сделками или перед началом сложной игры.
Он даже улыбнулся.
— Сама? По рукам.
Да уж.
Какая досада: весь этот пафос, все эти многочасовые споры и юридические ловушки в итоге свелись к простому, почти деловому сговору двух людей, которые ненавидели друг друга, но слишком сильно уважали бабки и общую власть — мерзость, конечно, но...
Впрочем, никаких «но»: она просто чувствовала, как внутри что-то обрывается — не с облегчением, а с каким-то горьким осознанием: она же так хотела вырезать Эрвина из своей жизни! Как злокачественную опухоль!..
А всё свелось к банальному, но уже привычному осознанию: а зачем начинать что-то новое с другими сволочами, которых ты не знаешь, если есть они — проверенные сволочи, которых ты знаешь от и до?..
И что самое поганое: Эрвин и сам всё это знал.
— Короче, — тихо сказала она, отстраняясь от всей этой ситуации на расстояние вытянутых рук и прекрасно видя, как Эрвин смотрел на неё, — тяжело, изучающе, словно пытался понять, где именно она сломалась или, наоборот, стала крепче. — Всё, закругляемся.
Она резко развернулась к Грачёву.
— Развод подписываем сейчас, но раздел имущества замораживаем и переносим в папку «Осень». А если и по осени не договоримся, активизируем распад согласно плану.
Через десять минут им принесли на подпись доработанный бракоразводный договор, и лишь после проверки Эрвин взял ручку, которую протянул ему адвокат, и, больше уже не глядя, поставил подпись на первой странице — а далее по очереди.
Да уж.
Ручка с тихим скрежетом касалась листка за листком, которые Эрвин, подписав,  отодвигал в сторону, а его адвокат тут же подхватывал лист, проверяя подпись, — стандартная процедура.
Потом наступила её очередь.
Она взяла ручку. На секунду задержала её в пальцах, ощущая прохладу металла, и посмотрела на строчки, напечатанные мелким, сухим шрифтом. Здесь было всё: раздел имущества, отказ от прав, обязательства по турам — всё её прошлое, упакованное теперь в юридические формулировки и готовое отправиться в архив…
Она начала ставить подписи. Чётко, без дрожи, а её адвокат, забирая эти листы, пробегался взглядом по каждой странице и коротко кивал.
— Теперь всё чисто. С этого момента вы — независимые стороны. Развод будет официально зарегистрирован в течение трёх рабочих дней после подачи документов в суд.
Тут поднял руку и Шурик, с усилием пульнув щелчком пальцев листок, — в сторону Ревекки, менеджера бывшего. Листок и правда со скоростью проскользил по гладкой поверхности стола и угодил прямиком в раскрытую папку Ревекки.
Она поморщилась.
— Конечно, можно было сделать это и вежливее, но что это?
— Прочитай.
— А. Текст для пресс-релиза.
— Да. Совместного пресс-релиза. Чтобы никто не путался в показаниях. Так что если есть что сказать, говори сейчас.
Та ещё раз проглядела всё это.
— Ну, в принципе, нас устраивает.
Подписав и эту бумажку, Эрвин поднялся. Он поправил пиджак, но так и не посмотрел на неё. Просто процедил сквозь зубы:
— Удачи на фестивалях.
Потом он обратился к своему адвокату, словно её в комнате больше не было.
— У меня ещё встреча. Проводите меня.
Он направился к выходу, и его шаги гулко отдавались в тишине комнаты, однако у самой двери он на секунду остановился, но не обернулся.
— А от тебя, Аликс, я требую выложиться на все сто, чтобы не провалить последний сезон «Аликс ван дер Хольт», — бросил он через плечо, и голос его звучал ровно, почти безразлично.
А потом дверь за ним закрылась, и в комнате возникла звенящая, почти физически ощутимая пустота.
Адвокаты, почувствовав, что эмоциональный пик был пройден, тоже начали быстро собирать свои папки, обмениваясь короткими, деловыми фразами. Щелчки застёжек их портфелей пытались по-своему заполнить сей возникший вакуум…
А потом они все ушли.
Задержался лишь сам Грачёв.
Он не спешил уходить, медленно закрывая свой портфель. Он просто смотрел на неё, а она всеми своими кончиками чувствовала, что этот человек только что помог ей выбраться из очень глубокой ямы.
В его взгляде, обычно холодном и расчётливом, тоже промелькнуло что-то похожее на понимание...
— Вы сыграли рискованно, госпожа Эккерт, — произнёс он своим вкрадчивым, металлическим голосом. — Отказаться от бренда в его пике — это либо высшая степень безумия, либо очень точный расчёт.
Она подняла на него задумчивый взгляд.
— А вы как думаете, Андрей Сергеевич? — тихо спросила она, чувствуя, как в ней вспыхнуло то самое — очень  жгучее — любопытство, которое всегда возникало у неё, когда перед ней стоял очень интересный человек.
И, что было ожидаем,о Грачёв не ответил сразу, но она терпеливо ждала, ибо этот человек видел сейчас перед собой абсолютно неадекватную деву, которая только что совершила профессиональное самоубийство ради призрачной свободы — и эта картина даже в её видении была самоубийственной.
— Я думаю, что безумие и точный расчёт часто выглядят одинаково, — наконец произнёс он, и его голос стал чуть мягче, теряя часть своего металлического блеска. — Разница лишь в том, кто остаётся стоять на ногах, когда пыль оседает.
— А… И как вы думаете, я останусь?
И Грачёв опять смотрел на неё — долго, почти изучающе.
— Знаете, госпожа Эккерт, — наконец сказал он. — Большинство людей, построив себе идеальный фасад, в нашем с вами случае начали бы его всячески конопатить. И вы прекрасно знаете, о чём я говорю. Вы же только что его снесли. И это пугает.
— Возможно, но… Вот вы, господин Грачёв, вы же… взрослый ведь человек. Блестящий специалист. Примерный семьянин… Правда?
А он… смотрел на неё, смотрел…
— И к чему вы клоните?
— А вы не ответили.
— Ну… Да. Это моя репутация.
— Ре-пу-та-ция. Вот… Но… Блин, — вдруг аж поморщилась она. — Ну, Андрей Сергеевич, ну вы же и правда взрослый человек, и вы вряд ли наденете на себя севший кашемировый пиджак. 
Грачёв замер. Его рука, всё ещё сжимавшая ручку портфеля, на мгновение напряглась. Он смотрел на неё — и в его глазах впервые за всё время их сотрудничества проступило искреннее, почти детское недоумение.
Он медленно перевёл взгляд на свой безупречный, роскошного графитового оттенка костюм, сшитый на заказ, в котором каждая складка была выверена до миллиметра.
— При чём здесь мой пиджак, госпожа Эккерт? — голос его остался вкрадчивым, но в нём появилась странная, сухая нотка.
Она чуть склонила голову набок.
— Ну... понимаете… Репутация — это ведь тоже своего рода одежда. Она может быть дорогой, статусной... но иногда она перестаёт нравиться или становится просто тесной. Начинает жать в плечах так, что невозможно дышать. И тогда ты стоишь перед зеркалом и понимаешь: либо ты продолжаешь носить этот севший кашемир, потому что «так принято», либо просто снимаешь его. Или, как в моем случае, — лёгким жестом указала она на себя, — делаешь что-то совершенно безумное, но зато своё.
И Грачёв опять замолчал.
Он смотрел на неё долго, внимательно, словно пытался разглядеть за этим образом что-то, чего не было в юридических документах. А затем он коротко, почти незаметно выдохнул через нос.
— Вы невыносимы, госпожа Эккерт, — констатировал он, но в этом «невыносимы» теперь слышалось что-то очень похожее на одобрение. — И именно поэтому я уверен, что вы выживете.
— Спасибо.
И он ушёл, а она осталась и теперь просто сидела.
Она не двигалась, не дышала, просто смотрела на то место, где только что лежали все эти бумаги… Потом перевела взгляд на своё отражение в лакированной, глубокого винного оттенка поверхности шкафа прямо напротив — размытое, искажённое, чужое.
Вот и всё.
Она очень хотела вырезать его из своей жизни. Очень хотела начать сначала. Хотела… Очень!
А получилось, что она просто согласилась остаться в той же клетке, только с новыми прутьями. 
И теперь её просто подташнивало.
— Ну что за...
Она вздрогнула — Шурик. Который тоже наконец обрёл дар речи и с размаху закрыл лицо руками.
— Всё. Это случилось. Мы только что похоронили самый дорогой бренд сезона и… Ты сама-то понимаешь, что теперь мы... просто кучка скоморохов, а?
Она не ответила. Шурик тоже тяжко-тяжко вздохнул.
— Ой, — мрачно буркнул он. — Да ладно. Хватит кукситься. Просто начнём сначала. Нам не привыкать. Просто… Просто я тебе с самого начала говорил: хочешь мутить с мужиком? Мути с тем, от кого хочешь рожать.
— Да. Помню.
А потом он встал, пошёл к графину и, налив в стакан воду, молча поставил его перед ней.
— Вот. Тебе, кажись, надо, — ровно сказал он, но она уже никак не отреагировала, просто смотрела ему в спину, а тот открыл пластиковое окно настежь и… закурил.
Закурил, Карл!
— И это… Никитка, кстати, уже ждёт тебя.
Она встрепенулась ещё больше.
Никитка…
… До садика — все минут двадцать. И она просто молчала, ибо сегодня ей хотелось лишь одного — воздуха. Хоть какого-нибудь.
Телефон тоже молчал. И не потому что ей не звонили. Она его просто не доставала, когда встречалась с сыном.
Минут через двадцать они подъехали к садику — типовое советское здание, покрашенное в благородно новодельный мраморный, а внутри?..
О, там здорово пахло манкой, каким-то овощным супом — и детством.
Правда, насладиться этими запахами она не успела — Никитка выбежал к ней, как ракета.
Шесть лет, вихрастый, в футболке с человеком-пауком. Со свежей ссадиной на коленке.
— Мама! — закричал он, аж врезаясь на бегу ей в ноги.
Она лишь с усилием подняла его на руки. Ох, какой он тяжёлый уже! Совсем скоро она его не то что носить, она его приподнять даже не сможет!..
— Как дела, солнышко?
— Нормально! А мы сегодня рисовали! Я нарисовал человека-паука!
— А мне дома нарисуешь?
— Нарисую!
Воспитательница — Елена Владимировна, женщина с высокой модельной причёской и идеально накрашенными усталыми глазами — помахала ей рукой. Не подошла. Странно. Обычно она всегда подходила — рассказывала, как вёл себя Никитка, что ел, с кем играл. А сегодня — только взгляд. И взгляд был… какой-то не такой. Жалостливый? Или осуждающий?
Странно. Здесь тоже все всё уже знают?.. 
Она поморщилась, но кивнула ей в ответ, а Никитка уже тянул её за руку.
— Ма-ам, пойдём в парк! Я мороженое хочу!
— Пойдём.
Ещё минут через двадцать они подрулили к парку — «Сокольники». Они часто сюда приезжали, поэтом Никитка знал здесь все дорожки, все качели, всех продавцов мороженого.
Сегодня было жарко. И он не сипел, потому они купили для начала два эскимо — ему и ей. Сели на лавку…
Что ж.
Сын с аппетитом расправлялся со своим любимым эскимо, размазывая шоколад по щекам…
Ворчать она не стала. Она просто достала из сумочки влажные салфетки, смотрела на него и думала: ну вот же оно — то единственное, что имело непреложную истину и смысл.
— Мам, а ты завтра заберёшь меня из садика?
— Заберу, —  буркнула она, вытирая липкие пальчики.
— А послезавтра?
Послезавтра…
— Нет, Никит. Послезавтра не смогу — я буду на работе.
— Я знаю, — вздохнул он. — Ты всегда в четверг на работе. А в пятницу?
Она сжала зубы.
— И в пятницу не смогу — мне нужно встретиться с большими дядями.
Он вздохнул — не расстроенно…
Но всё же расстроенно, и она вновь почувствовала это удушающую волну вины — опять разочаровала его, не успев даже сказать что-то другое.
И почему он такой терпеливый?
Почему каждый раз он ждал, не возмущался, не протестовал?
Почему не злился, не обижался?
Просто поджидал: когда она всё-таки найдёт для него время…
Впрочем, ответ был очевиден: дети становятся так терпеливы лишь тогда, когда привыкают ждать.
И это она знала на собственной шкуре, потому когда Никитка сначала лизнул эскимо, оставив на палочке аккуратные следы маленьких зубов, а потом вдруг поднял на неё не по-детски серьёзные глаза, ей стало ещё горче.
— Мам, а в субботу? В субботу ты придёшь?
Она замерла с салфеткой в руке. В его взгляде была такая надежда, что у неё перехватило дыхание! Но в голове так и носилось: конец эпохи, недоделанные проекты, эти чертовы переговоры. Развод, в конце концов!..
А потом она вдруг осознала — а ведь она уже не первую неделю как не слышала, как он смеялся по-настоящему, не придушенно, не "чтобы мама не переживала"…
— В субботу, — её голос неожиданно сорвался, и она нарочито бодро поправила его, — в субботу мы с тобой идём... нет, мчимся в зоопарк! Прямо с утра! И будем есть мороженое, пока не посинеем.
Его глаза округлились, губы в шоколаде растянулись в улыбке, и он вдруг швырнул остатки эскимо в урну (что было строго запрещено) и вцепился в неё липкими ручонками:
— Правда-правда? И слонов увидим? И я буду не спать в тихий час?
Она рассмеялась, вдруг почувствовав, как какая-то железная пружина внутри тихо разжимается:
— Правда-правда. И слонов. И даже... — она понизила голос до конспиративного шёпота, — даже на карусели прокатимся два раза подряд!
Никитка взвизгнул от восторга так громко, что вспорхнули голуби, а проходящая бабушка неодобрительно хмыкнула.
А она вдруг поймала себя на мысли, что и правда не помнила, когда в последний раз чувствовала эту лёгкость — будто все эти "важные дела" наконец-то встали на свои места. И самое важное из них сейчас липкими ручками размазывало остатки шоколада по её новой блузке, а ей было... наплевать. Совсем.
Сынишка убежал обратно к качелям, а она сидела на лавке, смотрела, как он раскачивался, смеялся, махал ей рукой…
Телефон в сумке тоже вибрировал, но она его не доставала.
Просто сидела. Дышала. Смотрела на сына.
И почти — почти! — не думала ни о разводах, ни о белом льне.
… Это было уже много позже, когда закончились все эти разговоры, во время которых он тихонько просидел в её кабинете на Пресне и выводил свои каракули цветными карандашами, превращая их в человека-паука.
Правда, даже Лолка, узрев её с Никиткой под ручкой в прихожей их с ней общей квартиры, ничего спрашивать не стала. Она просто взяла трубку и пошла в комнату, по дороге отменяя очередную вечеринку, поэтому теперь сегодня здесь действительно будет тихо.
И засыпал сын сегодня долго — переутомился. Сначала просил попить. Потом — сходить в туалет. Потом — ещё одну сказку.
— Ну мааам, ну ещё одну!
И она читала. «Колобка». В сотый раз. Голос — ровный, монотонный. Никитка слушал и зевал, пока, наконец, не затих.
Она тоже лежала рядом. Смотрела на него, а он спал. Сопел носом. Обнимал плюшевого медведя…
— Мам, — вдруг сказал он, не открывая глаз.
Она встрепенулась.
— Что, солнышко?
— А почему ты всё время грустная?
И сердце пропустило удар…
— Я не грустная, солнышко, — сказала она. — Просто устала.
— Но ты всё время... Папа говорит, что ты себе на уме.
Он открыл глаза и смотрел на неё — серьёзно. Просто не по-детски серьёзно.
Она замерла, почувствовав, как комок вновь подкатывал к горлу, ибо эти слова — такие простые, такие прямые — ударили глубже, чем любой взрослый разговор.
— Твой папа, Никитка, — прошептала она, проводя пальцами по его волосам. — Он иногда глупости говорит. Вот и всё.
Малыш не ответил. Просто смотрел на неё широко распахнутыми глазами, сжимая плюшевого медведя в руках…
А ей было просто жутко не по себе: в его взгляде и впрямь было что-то такое серьёзное и взрослое, что она…
О да, она вдруг ощутила странное чувство тревоги. Очень острое! Словно её собственный малыш видел её настоящую — за всей этой внешней уверенностью, вечно усталым взглядом и вечно холодной доброжелательностью. Он видел что-то... внутри. И к этому «чему-то» она не была готова — от слова совсем. Потому что понимала: конечно же, Алекс рассказывал Никитке о ней. По-всякому: что она эгоистка. Что она не такая, как все другие мамы. Что она сама себе на уме. 
И Никитка слушал. И верил. И она ничего не могла с этим сделать, потому что чисто объективно Алекс не говорил ни слова неправды, а вмешивать малыша в их взрослые разборки?..
Нехорошо.
— А теперь засыпай, зайка моя, — сказала она, отводя взгляд. — Так быстрее придёт суббота. Помнишь?
И он кивнул — на этот раз действительно довольный ответом. 
Она тоже прилегла рядом, чувствуя, как сердце колотилось в грудной клетке, как всё внутри сводит нестерпимой болью, потому что...
О да, ибо всё, что было, есть и будет — одна большая великая ложь. Кроме…
— Я здесь, — прошептала она. — Всегда. С тобой.
Он кивнул. Закрыл глаза. И через минуту заснул — уже по-настоящему.
А она ещё долго лежала с ним, гладила его по голове, целовала в макушку.
Прости, малыш, — едва сглотнула она огромный ком в горле. — Мама сейчас немного сломалась. Но починится. Обещаю.
… Бесшумно поднявшись, она аккуратно прикрыла сына одеялом и вышла из спальни — прямиком на кухню.
Нужно срочно сварить кофе, а потом просто вернуться к полкам с дисками.
Нужно готовить сеты. Нужен новый материал, свежие треки.
Что ж, летний сезон — это всегда было что-то… охренительное.
А вот и стопки — CD, которые нужно перебрать. Поставила первый диск в проигрыватель и теперь старательно слушала. Пыталась почувствовать. Пыталась поймать волну, драйв. Тот самый дроп, когда музыка взрывала изнутри...
По-прежнему не ловилось. Даже звучало... пусто.
Выключила. Взяла следующий. И снова — ни-че-го.
Третий. 
Пусто. 
Она смотрела на стопку дисков — там их было штук тридцать. Новые релизы, редкие вещи, которые ей присылали именитые диджеи из Берлина, Амстердама, Лондона… 
И вот…
Всё же мёртвое!
Конечно же, она знала, что это было совсем не так!.. 
Она сжала челюсти, чувствуя, как внутри снова поднималась паника: если она срочно не услышит всю эту музыку — она не сможет играть. А если она не сможет играть — она перестанет существовать.
Жуть.
Тогда она просто отложила музыку и пошла к ноутбуку. Открыла.
ЖЖечка. И её френдлента.
Пост Маньки-ассисентки — фотки с первого рейва в пятницу. Она там тоже была — размытая, в движении, руки вверх…
И в комментах: «Огонь!», «Красотка!», «Когда следующий сет?»
Она глухо хмыкнула.
Пост Серёги — анонс нового трека. Послушала — неплохо.
Ещё пара кликов — и вот.
Пост. Его самого. Робчика то есть. Прямиком из Лондона. Или где он там был сейчас?..
«Сегодня был странный день. Как будто всё идёт правильно, но ощущение, что что-то упущено. Наверное, просто устал.»
Она смотрела на экран. Перечитывала. Снова. И снова.
Что упущено?
Она сама? Или…
Та, другая???
Так! Сиди, дура! Листай дальше! Тупо дальше! Ясно тебе???
Вот она и листала — дальше.
Пост от общей знакомой — Кариссы. Фотки с какой-то вечеринки. Он там. И Крис. Они рядом. Не обнимаются. Просто стоят. Но… рядом.
Нет, это просто невозможно!
Она закрыла страницу…
Но уже через минут открыла снова. Смотрела на фото. Даже увеличила его!
Вон она, эта красотка Крис — улыбается, стерва. Он — нет. Просто смотрит в сторону. И зрачки красные, как у вампира.
О Небеса…
«Так на кого ты всё-таки смотришь? А? Мистер Тиллерсон? На меня? На неё? Или на кого-то за кадром?» — изводила она сама себя. Даже зная, что это бессмысленно. Даже зная, что фото — это просто фото. Что она параноит. Что актёр Тиллерсон — просто скотина!
Она всё это знала!
Но не могла остановиться. 
«А меня?.. Ты ведь уже меня забыл? Или… ещё нет? Или…» 
Она закрыла ноутбук. Резко. Аж крышка хлопнула. 
«…или я просто схожу с ума».
… Телефон зазвонил в половине первого.
Она сидела на кухне. На диване. Смотрела в потолок. В наушниках — музыка. «Above & Beyond. Good For Me». Трек, который сразу стал их общим.
А телефон, тем временем, отчаянно вибрировал, экран яростно светился его именем.
Mr.Sparkle.
Сняв наушники, она приняла этот звонок.
— Алло.
— Привет. Не разбудил?
— Нет.
— Как дела?
— Нормально. У тебя?
— Тоже нормально.
Пауза.
— Я тут подумал... Давно не виделись.
— Да.
— Мы скоро будем там, у вас.
— Я знаю. Грэйс уже давно скинула мне твой график.
Ещё одна пауза. Они слышала его дыхание. Тихое. Ровное.
— Ты как вообще?
И она сжала зубы. Как она???
Да она… в полной ж.. она — вот как она!..
О да, она не спала. Она не могла работать. Она смотрела на его фото в ЖЖ и сходила с ума. Она слушала их треки и…
О да, она тонула. И он был тот единственный, кто мог вытащить её из этого ада. Но и он её больше не слышал. Или просто не хотел слышать.
Она сжала зубы ещё сильнее и уже хотела было сказать: «Мне очень плохо».
Только так она не сказала. Она сказала:
— Нормально. Просто работы много.
— Понятно. Ладно, не буду отвлекать. Спокойной ночи.
— Спокойной.
И он положил трубку — вот и весь разговор. Пятьдесят секунд — вместо тех часов на межгороде ещё совсем недавно и заоблачных счетов за связь.
А сейчас она тупо смотрела на этот смартфон, экран которого через тридцать секунд погас…
«Не буду отвлекать». 
Она усмехнулась. Горько. 
Надо же. А ведь раньше он просто не мог её не отвлекать. Раньше он звонил посреди ночи — просто чтобы услышать её голос. Раньше он мог говорить часами ни о чём — просто потому что не хотел отпускать. 
А сейчас — «не буду отвлекать». 
Как будто она и сама — дело, к которому он теперь прикасался лишь по остаточному принципу, ведь…
Ну да, ведь они с ним даже не ссорились больше, как прежде, — в пух и прах.
Потом она снова разблокировала телефон и долистала до «Входящих». Старые SMS. От него. Короткие, лаконичные. Просто потому что ему всегда было легче позвонить, чем писать. Впрочем, как и ей самой.
«Скучаю. Когда увидимся?»
«Ты — лучшая. Не забывай.»
«Слушаю твой новый микс. Ты — огонь.»
Она перечитывала их. Снова. И снова.
Потом открыла «Новое сообщение» и набрала: 
«Мне плохо. Я не могу так больше. Скажи мне хоть что-нибудь». 
И палец уже было завис над кнопкой «Отправить»… 
Она ещё раз посмотрела на эти слова. Они были правдой. Но они же были и добровольной сдачей всех позиций, с которыми теперь явно не знали, что делать... 
Посему сообщение это она просто удалила и, положив телефон на грудь, закрыла глаза.
Надо же. Пятьдесят секунд. Вместо часа.
Он же и правда больше не слышал, как она тонула, верно?..