5. Бесприютная душа

В двенадцать лет – время неосознанных, но искренних мечтаний. Жизнь видится и крутится только вокруг тебя и все добрые, родные и любимые люди, кажется, заняты только тобой и твоими помыслами. А ты утопаешь в этом всепоглощающем внимании и мечтаешь, ваяешь в воображении архитектуру будущего хрустального завтра, изображаешь себя будто тонкими акварельными маз-ками призрачно большим, великим и счастливым. От этого глаза становятся еще больше и восторженнее, и в это время хочется верить, что все вокруг устроено гладко, откровенно и честно.

Однако Венка Шатров слыл среди друзей угрюмым, но порывистым и задушевным. Обстоятельства жизни заставляли то печалиться, уходя в глубину самого себя, то по-детски одухотворенно открывать глаза и выворачиваться наизнанку до глубокой и неожиданной чистоты. Во взгляде его мерцала какая-то необъяснимая живительная мысль и жадность познания мира. Он был открыт, казалось, для всех, как чистый лист бумаги. Но закрывался вдруг от душевного беспокойства, когда появлялось что-то непотребное, порочное. И это состояние угрюмой рассеянности могло длиться долго не только часами, но и днями напролет, как кровоточащая рана. Саня Ветров - лучший его друг. Но порой выкидывает такие фортеля, что Венке приходится объявлять ему иногда бойкот. Собирается компания, например, у поселкового озера в летнюю жару или в осеннюю хлябь, начинают ловить лягушек и цинично, безжалостно надувать их. А после ржать от удовольствия, глядя на мучения тех. А порой, отлавливают какого-нибудь заблудшего кота, а потом… камень на шею и в озеро. А во главе злодеяний все тот же друг – Саня. А намедни, на праздники в школе он обидел одноклассницу, ни за что ни про что. Дошло у друзей до драки. И теперь на носу Новый год, а у них опять бойкот. А иной раз и грубое слово отца, доводящее мать до слез, тоже заставляло замкнуться и ходить днями молчаливой тенью в своей опостылевшей коммуналке.

Когда Венка проходил мимо трельяжа, что стоял в коридоре перед входной дверью в секцию, то часто бросал туда мимолетный взгляд, а иной раз, задерживал его на своем образе. Все в том образе было в порядке: и бархатом вьющийся на лбу волос, и малозаметная сплюснутая родинка под правой мочкой уха, и стыдливо сумрачный взгляд с карим выплеском на радость, и не по годам мускулистая стройность тела.

О том, что у них, Шатровых, в комнате затеваются новогодние посиделки, Венка узнал тогда, когда мать с соседкой тетей Валей уже накрывали на стол. Сестра Томка, восьмилетняя разбитная и безбашенная, но любимая братом, была отправлена в желанную ссылку в другой конец города к бабушке. Венка недоуменно болтался по закоулкам малосемейки, иногда уходя на улицу, где ветер студено охлестывал лицо, возвращался и маялся, словно страдая своей чем-то обманутой бесприютной душой.

Гости подтянулись быстро, наполнив всю секцию без остатка шумным стрекотом голосов и смехоподобных завываний. Особенно усердствовал сосед дядя Ваня, с круглолицым обобранным лицом. Оно было похоже на лик постаревшего колобка. Хотя на старика он не тянул, но Венка знал, сколько водки входит в его безразмерный желудок и как часто по утрам этот балагур по натуре пьет огуречный рассол. Однако его отношение к дядьке было вполне миролюбиво и даже простецки нежно. Его энергетика давила на всех, и он взахлеб выстукивал щербатыми зубами разные приземленные, но звонкие бесстыдные шутки. Базуевых было двое. Старший, Михаил, приземистый карапуз с бледным накатом лица, с тонкой порослью поседевших волос, редких как свежепрополотая трава на грядке. Он утробно мычал и хихикал в ответ на росказни дяди Вани, кривя рот губастой улыбкой. Второй, Виктор Базуев,  ничем особенным не выделялся, но был моложе всех и пристальный окутывающий взгляд, казалось, говорил о его глубоко замаскированных мыслях. В разговоры он вроде бы вникал, но безучастно. Естественно в мужской компании присутствовал сам отец Венки Семен. Тот выделялся своей каракулевой головой и задорным, почти бесовским смехом. Он знал отца - когда нужно поддержать веселую компанию он, непременно, поддерживал от души и громогласно. Когда же ситуация требовала тишины, он сосредотачивался и мог задать перца тому же Венке по праву отца, а для других – по праву бойца и заводского мастера. Хоть ростом и фигурой он больше был похож на старшего Базуева, да и другом был ему, но в минуты сходные со стрессовыми отличался холодностью разума и отчаянной требовательностью.

Дядя Ваня, вспыхивая глазом на воспаленном желтом лице, по привычке, как бы стуча зубами, выкладывал:
- У него вечный двигатель! Как похотливый майский кот готов мурчать ей под ухо серенады сутки напропалую! Дверь в комнату запирается каждый час и на пять минут! Истинный кролик… Я у него спросил: «А ты, Казанова, на что-нибудь другое способен?» А он: «Зачем? Достаточно одного дела…» Заметь, а потом добавляет: «Она для того меня и держит, чтоб на другие глупости я не отвлекался». Представь – огурец, упадок Римской империи!.. И ведь баба-то на фейс так себе – мухомор.
У отца каракулевая шапка волос как-то неестественно откинулась и он, захлебывающимся баритоном, загоготал, уставившись безумными глазами в лицо друга – Михаила, тоже булькнувшего утробой.
- Я б ради такой женщины все эрос-шопы скупил! – задыхаясь, прохрипел тот! - и гомон продолжился.
- У меня один перец в бригаде заявил: «Иной раз в голове моей путаница - образность достигает беспредела, когда вижу экземпляры женственности сразу устанавливается неадекват воображения: вижу женщину, но не могу разобрать, где у нее голова, а где задница!»
Все догадывались, что Иван врет вдохновенно и непоколебимо – Семен передергивает подчиненных, но как оказалось, не всем импонировало это их напористое халдейство.
- У меня один знакомый сказал, что женщина светлое пятно нашей жизни и наша задача это пятно не замарать, - вдруг неожиданно возразил Базуев-младший.
Сквозь затухающий хохот лицо у него при этом сделалось похожим на лицо венкиного учителя литературы, любителя поэзии..
- Ладно, Витя, согласен. Женщины свет, а неучи – тьма! – как-то даже без особого напряга вывернулся вспотевший дядя Ваня. – Я же так, для кордебалета. По принципу: мели Емеля твоя неделя! А так мы все только за самое светлое и самое со-кро-вен-ное!..
И он многозначительно вознес указательный палец куда-то в высь небесную.

Венка жался больше в коридоре, а мать его подсадила поближе к отцу за стол, чтоб быстрее поел и свалился с плеч долой.
За столом веселье шло полным ходом, хотя до Нового года еще была целая вечность – часа два.
Базуев-старший поглаживал свой круглый животик шершавой ладонью, как малярной кистью подкрашивал его, а правой рукой, с какой-то презрительной ухмылкой, цеплял вилкой бутерброд со стерляжьей икрой, разглагольствовал:
- У нас в ВДВ принята взаимовыручка. Например, что делать, если у сослуживца не раскрылся парашют? Хрясть кольцо, и запаска туда же. Болтается где-то между ног, а сам панически в землю сырую ракетой прет… И что? – многозначительно открыл уже заржавевший от водки взгляд на Семена. Между делом уминая пухлыми губами бутерброд, с осыпающейся с вилки икрой.
- Считай лепешка, что?! – трагическим голосом ответил тот.
- И такое не в диву! – ржавость в глазах Михаила как бы растворилась. – Все как соколы на взводе! Каждый вокруг готов героически свое плечо подставить. Иначе мы не мы, а десантура не пустое слово!
- И что же, все парашюты как сети расставляют? – вдруг встрела в критический момент жена дяди Вани Тетя Валя. Маленькая, но надутая как пузырь дама с радужными глазками, с кругленьким лицом как у мужа, но с затухающей румяностью щек.
- Не угадала! Этими сетями только себя опутать и можно…
На мгновение создалась напряженная тишина в ожидании чудесного разрешения катастрофы.
- Все летят плотным кольцом… все рядом… У каждого есть шанс зацепиться за его парашют. Если не зацепит кто - значит, не повезло!.. Если не упадет кому на «крышу» - не повезло вдвойне… А, если не то и не это, то в тру-ху!..
- Я ж говорил – лепешка! – вновь подтвердил благоразумно Семен.
- Лепешка-то лепешкой, но в ВДВ всегда есть шансы… А шанс – это и есть десантура, риск и победа!
- Не хотел бы я оказаться такой «ракетой». Пусть лучше «Белок» и «Стрелок» испытывают, - почти взвыл от неудовольствия финалом дядя Ваня. -  А мне твой парашют как собаке пятое колесо. Нет, я не полигон, чтоб вот так подставляться…
- Нет Иван, нет в тебе боевого духа и героической безбашенности… когда по лезвию ножа, когда пан или пропал!..
- Миша, а я как-нибудь без громких слов и ползочком-ползочком. А потом, за твоего героя, и за тебя, если что, уж помяну-помяну – будь спок…
- Ну все, Миша, утешил он тебя и чудненько, - внезапно в пожар разговора вклинилась хозяйка праздничного стола Женя. – Главное, чтоб любое геройство ценилось и из памяти не выветривалось… Так, Иван, твое дело пореже брызгать слюной. А Семену голосовые связки поберечь – того и гляди надорвешь. Миша, я б с тобой на одном парашюте согласилась хоть с луны свалиться и даже с экзотикой – в обнимку и с позами, как с истинным десантником...  Короче, осваиваем стол быстренько-быстренько. Уже и куранты сейчас нам по ушам застучат…

Она забегала вокруг стола, подставляя каждому мужику поближе тарелки с закусками, подкладывая оливье, винегрет, селедку под шубой. Булькая бутылкой, заполняла водкой стопки, а Семену всучила бутылку шампанского, как орудие для предстоящего долгожданного праздничного залпа. Встретили исторические секунды с веселым звоном фужеров, с разноголосицей восторгов.

Виктор Базуев сидел по обычаю больше обособленно и малословно. Жена Ирина была рядом, то и дело отвлекаясь на женские поварские обязанности, и была в состоянии подчеркнуто праздничного волнения. Чете Базуевых не раз выпадало гулять вместе с Шатровыми. И только сегодня Базуев косым взглядом, в возбуждающе размягченном хмелю, настырно стрелял по фигуристым икрам ног Жени, по ее миниатюрным лепесткам зада, скользил, как бы невзначай, по профилю выпуклых волнующихся грудей. Даже нежная смугловатость кожи на шее не выпадали из поля зрения. А самое важное, в этом тайном мефистофельском наблюдении он жадно улавливал ее пылающую энергию и дышащий какой-то странной романтикой лениво-потаенный взгляд.

Почему-то в эту ночь она была везде. В коридорах малосемейки, в комнатах соседей, где иногда скрывался в своем гордом праздничном одиночестве Венка, в кухне, прокуренной как заводская курилка. Везде она появлялась, смеялась, обволакивая всех заливистым шлейфом веселья. Откровенно причмокивала в поцелуе не только мужа Семена, но и лицо «колобка» дяди Вани, а однажды в музыкальном экстазе прильнула мягкой влажностью губ к губам Виктора. После того у него в глазах даже стены ослепли.

Ночь раскатывалась ропотом смачной то попсовой, то рокенрольной музыки, все разбредались куда-то в неведение – то появляясь, то пропадая. А у Базуева голова шла кругом, там витала романтика какого-то пьяного одиночества, а порой наскакивала, как вьюга, энергия странных эротических желаний, и тут же вставал образ обворожительной, с кипящими глазами Жени.

Он не помнил, каким образом пересеклись их дорожки в закутке длинного коридора около пустынной кухни, а глазами они внезапно проникли насквозь друг в друга. Он видел только ее глаза, и она не отводила их от него. Возникла немая сцена. Машинально рука Виктора потянулась к упругому ее стану и лихорадочно заскользила по нежному окатому заду. Она загорелась, прильнула тупой упругостью своих грудей к нему и стала с какой-то голодной яростью мять своими влажными горящими губами его губы, шею, щеки. Оба утонули в какой-то безумной лихорадке…
- Я, кажется, съезжаю с рельсов, - в захлебе признался Базуев.
- Я тебя сегодня никуда не отпущу, - ответила она сквозь надрывающееся дыхание.

Базуеву показалось, что он в сей момент способен на единственное действие – открыть дверь ванной комнаты и занести ее туда. Никакие предубеждения и никакие опасения уже не действовали. Он протянул руку к ручке двери ванны, но вдруг застыл.
На него смотрели из дальнего конца коридора ошеломленные ненавистью венкины глаза. Тот стоял растерянный, согбенный, но с плотно сжатыми кулаками.
Виктор мягко оттолкнул мать, словно предлагая сыну забрать свое без всяких порочных мыслей, без всяких намеков на воровство.

- Вена, - обернулась мать к сыну, а в глазах ее стоял еще туман гремучей смеси Эроса с Бахусом, - что ты остолбенел как ягненок?.. Не видишь, привожу во вменяемость дядю Витю. Разлохматился, ножки устали, да и глаза осоловели. Не бросать же мне его на пол...

У ней откуда-то появился гребешок, и она активно стала расчесывать взлохмаченные волосы Базуева.
- А ты, сынок, шел бы на горки - там друзей полно. Чего здесь околачиваться...
Венка разжал кулаки и в каком-то слепом поспешании рванул к одежному шкафу. Раскопал в скопище одежд свое черное стеганное пальто-фуфайку, ручной вязки шерстяной коричневый шарф, нахлобучил на затылок драпированную шапку-ушанку, запрыгнул в валенки и был таков.

Тот взгляд пацана окатил Базуева холодным душем. Выплывая из горячих объятий полузабытья, он резко отстранился от Жени и зашел на кухню. Рассеянным взглядом он блуждал по замершим в вечной немоте кухонным предметам и не понимал их значения. Мысли были сосредоточены только на одном: как выбраться из болота той раздвоенности, в трясину которого он уже вляпался.

Женя мягко ткнула ему грудью куда-то под лопатку. Он обернулся. На ее лице блистала белыми зубами широкая и какая-то простодушная улыбка. Виктору трудно было улыбаться в ответ, но его губы нервически, кажется, растянулись.

- Что ж ты, Витя, так оробел?! Венка – парень хоть и смышленый, но еще глупенький. Он привык ко всяким взрослым шуткам и все так и воспринимает: как шутки… Он как не от мира сего. Запал на книжки и помешался на красоте и справедливости…
- Да, я о нем, но и не только, - прямо соткровенничал Базуев. – Нам с Ириной надо собираться… Как-то все уже пьяны, и безразличие к празднику, и продолжения банкета как-то нелепо…
- Ты что лепечешь, Базуев! – удивилась Шатрова голосом пропащей нежности. – Сейчас все будут сидеть за столом и дружно петь про новогодние игрушки, и пить за Деда Мороза!..

Виктор вдруг почувствовал, как болото его затягивает искрящимися глазами Жени. Его, кажется, продолжало туда увлекать… И уход его не поймут, а преступное вожделение все еще не отпускало. Он каким-то распыленным взглядом окутывал ее, а в воображении витал пленительный образ Венеры. Вдруг в голове пронеслось холодным презрением: «Окаянная баба – эта Венера!»… Образ сменился на Ирину и какое-то чувство оскорбленного ее достоинства сыграло решающую роль. Он загорелся упрямым желанием поставить финальную точку и подавить в себе всякие поползновения к слабости, презренного предания жены.
Все окончилось долгими проводами, недоразумениями и безмерными разочарованиями…

Венка бродил по шумной ночной улице. Праздничное веселье еще не утихло. Люди ходили скученно, большими компаниями от мала до велика. Где-то короткими нотами взрывалась гармошка и, видно от январской стужи, клавиши ее отлипали на долго от застывших пальцев гармониста. Где-то гурьба молодежи проползала мимо со свистом и подвизгиванием под современные мелодии, изливающиеся из переносного магнитофона. Деревья центральной аллеи поселка стояли в замерзшем белоснежном оцепенении, лишь изредка от слабого морозного ветерка, сбрасывали крупные куски остекленевшего инея.

Снег под ногами вскрикивал пронзительным монотонным скрипом, а лицо Венки морозец покусывал подло нос и щеки. Не о каких друзьях думать не хотелось. Тем более после случая с одноклассницей. А на душе кошки скребли. Странно мать причесывала этого дядьку, он притом, кажется, постыдно лапал ее за зад… Слишком она доверчива к чужим дяханам. Рулит ими с каким-то придыханием и навязчивой нежностью. Словно все они вокруг с ней как отец – близки, доступны и как бы естественно нагловаты. Зачем так легко и панибратски она себя ведет?.. А с другой стороны, она у меня шустрая – сначала посюсюкается, а после не церемонится и строит как солдат. Управлять ими умеет, но зачем же так откровенно играет?

Венка шел по заснеженной, наполненной крикливыми голосами людей аллее и мучился блуждающими вокруг материнского образа мыслями. Хотя большой трагедии в том, очевидно, не было, но какая-то потаенная обида на мать все же свербила, засев занозой как-то настырно в душу.

На горке около дворца культуры, где стояла на поселковой площади нарядная высокая елка, он не нашел из ребятни никого из знакомых и понуро, разочарованно развернулся к дому. Морозец продолжал покусывать занемевшие щеки и нос. Он зачем-то вырвал из сугроба шерстяными рукавичками  охапку ватного, серебрящегося от фонарного света, снега и начал растирать им лицо. Оно еще больше разгорелось, запылало каким-то колющим огнем, а ветерок хлестко наддавал в него вдобавок, и становилось невмоготу. Он снял сырые рукавички, закрыл лицо горячими ладонями, оставив открытые глаза, с неестественно выросшими от инея гребешками ресниц, и побежал.

Дверь в коридор открылась с каким-то тихим шипением и не захлопнулась с привычным щелчком замка. Венка скинул шапку, повесил пальто и когда стянул с одной ноги валенок, то отчетливо услышал легкий стон матери. В одном валенке он мягко похромал к двери комнаты соседей. Она была чуть приотворена. Он заглянул внутрь.

Там, в полутьме отчетливо виднелись спяченные от двери силуэты. Он разглядел на полу, стоящую на коленях мать, тетю Валю под ней, упертого в нее с одной стороны дядю Ваню, а с другой на коленях отца. И все это голое строение странно и как бы судорожно шевелилось. Взгляд панорамно и вспышкой восходящей зари охватил происходящее.
Догадка ошеломила Венку…
Через день его нашли повешенным в гараже отца.