Вне Системы. Код кочевника. Бали, Чангу. Индонезия

    Человечество, надо признать, потратило несколько тысяч лет эволюции на то, чтобы построить стены, провести центральное отопление и изобрести антибиотики, защищающие нас от агрессивной, мыслящей исключительно категориями пожирания дикой природы. Но потом случился феномен релокации, и целое поколение мужчин в трикотажных шортах решило, что их истинное предназначение — добровольно вернуться в первобытный суп, предварительно захватив с собой макбук и зарядное устройство с переходником типа G. Моя очередная командировка — а Иван Васильевич отправляет меня в путешествия с такой регулярностью, будто тестирует на мне новую модель беспилотного почтового дрона — имела конечной точкой остров Бали. Конкретно — Чангу. Место, где плотность синьоров-помидоров на один квадратный километр вулканического песка превышает все допустимые санитарные нормы ООН.
    На Бауманской в этот день, помнится, шел мелкий, гнилой дождь. Иван Васильевич сидел за своим массивным столом, который повидал еще крушение Советского Союза, и хмуро разглядывал карту Индонезии на экране моего телефона.
    — Антоша, — шеф выпустил струю дыма, которая лениво окутала стоящий на подоконнике увядший фикус. — У нас там застрял проект по интеграции цепочек поставок пальмового масла. Местный субподрядчик не выходит на связь. Точнее, он выходит, но присылает вместо отчетов какие-то кружочки в телеграме, где он голый по пояс сидит на фоне водопада и говорит про ресурсное состояние. Съезди. Найди этого дурака. Объясни ему, что если он не допишет API к пятнице, его ресурсное состояние резко перейдет в твердое агрегатное. На Колыме.
    Эдуард, наш новый тимлид, чей кардиган от постоянных стрессов уже начал распускаться по швам в районе левого локтя, судорожно листал распечатку спринтов.
    — Иван Васильевич, — подал голос Эдуард, и в его глазах застыл ужас человека, который пытается измерить бесконечность линейкой. — Там же Чангу. Там у них... этот... крипто-апокалипсис. Они там не работают в классическом понимании. По моим данным, средний аптайм балийского программиста составляет около пятнадцати минут в сутки. Все остальное время они стоят на досках в океане или пьют зеленую жижу из водорослей. Как мы закроем эпик?
    — Вот Антон и проверит, — отрезал директор, припечатав заявление на командировку тяжелой латунной печатью. — Давай, Антоша. Тамара Ивановна выделила тебе триста долларов суточных. Больше не дала, сказала, что на Бали все растет на деревьях, включая бананы и кокосовую воду. Если проголодаешься — сорвешь.
   
    Бали встретил меня запахом, который невозможно спутать ни с чем: смесь дорогого парфюма от комаров, тухлой папайи, выхлопных газов от миллиона мопедов и благовоний, которые местные жители раскладывают на тротуарах в маленьких корзиночках из пальмовых листьев. Я наступил на одну такую корзинку прямо у выхода из терминала Денпасара. Мой правый кроссовок мгновенно покрылся липкой смесью из раздавленного цветка франжипани и подгоревшего риса. Местный бог духи, которому предназначалась эта жертва, судя по всему, сразу же внес мой IP в черный список.
    Если индийский штат Гоа, где когда-то бесследно растворился наш уволенный Леха, представлял собой честный, неприкрытый дауншифтинг с коровами и грязными простынями, то Чангу — это глянцевый, рафинированный абсурд высшей пробы. Это такое место, где нищета духа бережно завернута в инстаграмную эстетику. Здесь все серо-бежевое, матовое, бетонное и пахнет успехом, который на поверку оказывается обычной задолженностью по кредитной карте Tinkoff Black.
    Я ехал на такси до своей виллы, застряв в глухой, недвижимой пробке на узкой улице, зажатой между двумя рисовыми чеками. Вокруг меня бурлил поток. Это была не просто дорога — это была миграция леммингов в татуировках. На допотопных скутерах Honda Scoopy сидели абсолютно одинаковые люди. Мужчины — с выгоревшими на солнце пучками волос на макушке, женщины — в соломенных шляпах размером с колесо от трактора «Беларус». В карманах у каждого второго торчал айфон, на экранах которого светились графики биржи Binance. Они ехали медленно, с достоинством, словно везли в своих пластиковых багажниках как минимум ключи от ядерного чемоданчика, а не пачку безглютеновых блинчиков.
    Мой субподрядчик, ради которого я пересек экватор, звался Стасом. Когда-то давно, в эпоху позднего палеолита «Пром Проджекта», Стас сидел на бэкенде, писал сложный, монументальный код на Java и отличался редкой способностью не мыть голову неделями. Он был классическим офисным затворником, чья зона комфорта ограничивалась тремя мониторами и системным блоком, который тихо выл под столом. Но потом Стас, как утверждали легенды Бауманской, «поймал волну». Он удачно купил какую-то мем-криптовалюту с изображением грустной собаки, вовремя ее продал и уволился из офиса с такой скоростью, что его кружка с логотипом Java до сих пор стоит в мужском туалете на третьем этаже.
    Вилла Стаса в Чангу называлась «Оазис Матрицы». Ну, разумеется. Как еще может называться кусок бетона с бассейном три на четыре метра, за аренду которого местный индонезиец по имени Кетут дерет с белых господ три тысячи долларов в месяц.
   
    Я нашел его у бассейна. Стас изменился так, что если бы я встретил его на Бауманской, я бы вызвал полицию или санитаров. От прежнего бледного бэкендера не осталось и следа. Теперь это был бронзовый, покрытый ровным балийским загаром полубог в шелковом кимоно неоново-розового цвета. На его шее болтались массивные бусы из каких-то редких деревяшек, которые, судя по виду, стоили как подержанный автомобиль Эдуарда. Стас лежал на надувном матрасе прямо посреди бассейна. Перед ним на специальной плавучей подставке стоял макбук, защищенный от солнца огромным зонтиком для коктейлей.
    — О, Антоха, — лениво произнес Стас, не открывая глаз. Он даже не повернулся в мою сторону. — Приземлился? Как там матрица? Все еще скрипит шестеренками?
    Я подошел к краю бассейна. Мои кожаные туфли, совершенно неуместные в этом царстве вечного лета, издали унылый, хлюпающий звук.
    — Стас, — сказал я, стараясь, чтобы мой голос звучал максимально сухо. Как отчет Тамары Ивановны. — Иван Васильевич недоволен. Код шлюза для пальмового масла не готов. Сроки сорваны. Эдуард пьет валерьянку литрами. Ты почему на письма не отвечаешь?
    Стас медленно перевернулся на живот. Матрас под ним издал неприличный, резиновый звук. Он посмотрел на меня с глубоким, почти буддийским состраданием. Так смотрят на человека, который до сих пор пользуется кнопочным телефоном и верит, что земля плоская.
    — Антоха, — Стас вздохнул, и его бусы тихо застучали по пластику матраса. — Ты мыслишь категориями старого мира. Сроки, дедлайны, Иван Васильевич... Это же все иллюзия. Наносное. Я вышел из этой парадигмы. Я больше не пишу код ради кода. Я манифестирую смыслы.
    — Ты манифестируешь срыв контракта на двести тысяч долларов, — заметил я, присаживаясь на плетеный стул. Тот под под моим весом жалобно хрустнул. — Иван Васильевич обещал закрыть твой ИП через свои связи в налоговой, если в пятницу не будет рабочего билда.
    Стас поморщился. Слово «налоговая», видимо, на секунду пробило его защитный слой просветления, напомнив о существовании физического мира, где нужно платить за электричество и аренду байка. Он аккуратно подплыл к краю бассейна, изящно выбрался на бетонный бортик и накинул капюшон кимоно.
    — Ладно, — процедил он, беря в руки стакан с мутной зеленой жидкостью. — Давай сделаем синк. Но только быстро. У меня через двадцать минут групповой медитативный созвон в Zoom. Тема: "Крипта как инструмент децентрализации сознания". Меня там люди ждут. Из Дубая, Бали и Пхукета. Топовые ребята. Синьоры, лиды. Мы обсуждаем, как полностью отключиться от эгрегора офисного рабства.
    Я посмотрел на его макбук. На экране, помимо открытого терминала, в котором сиротливо висел недописанный метод класса, была открыта вкладка с курсом биткоина и чат в телеграме на пять тысяч человек, называвшийся «Чангу-Успех-Крипта-Осознанность». Сообщения там летели со скоростью пулеметной очереди. Все продавали друг другу курсы по дыханию маткой через криптокошельки.
    Диалог со Стасом напоминал попытку отладить программу, написанную на неизвестном науке языке, где вместо переменных используются понятия «поток», «вибрации» и «отклик».
    — Код готов? — спросил я.
    — Он в процессе формирования, — ответил Стас, отхлебывая зеленую жижу. — Логика уже прописана на тонком плане. Осталось материализовать ее в синтаксис.
    — То есть не готов.
    — Он... трансформируется.
    Я закрыл глаза. В голове всплыл образ Ивана Васильевича. Наш генеральный сейчас, наверное, стоял у окна, смотрел на серую Бауманскую улицу и думал о том, что мир катится в бездну. И он был прав. Бездна была здесь, в Чангу, и она носила розовое шелковое кимоно.
    Вдруг телефон Стаса запел. Это был не обычный звонок. Это была какая-то мантра, переложенная на тяжелый клубный бит. На экране высветилась аватарка Вики из HR. Из Москвы звонили. Проверяли пульс команды.
    Стас нажал кнопку приема и включил громкую связь. Наша Вика, чье лицо на экране айфона выглядело неестественно бледным из-за офисного люминесцентного освещения, попыталась улыбнуться. Улыбка получилась натянутой, как кожа на барабане.
    — Станислав, добрый день! — защебетала она, и в ее голосе послышались те самые нотки искусственного дружелюбия, которыми обычно пользуются продавцы пылесосов в рассрочку. — Мы в «Пром Проджекте» решили провести неделю ментального здоровья. Расскажите, как у вас дела с вовлеченностью? Удается ли вам сохранять баланс между работой и личной жизнью на Бали?
    Стас принял монументальную позу. Он выпрямил спину, состроил лицо просветленного гуру, который только что лично пообщался с Шивой, и заговорил глубоким, бархатным голосом:
    — Вика, привет. Баланс идеальный. Я чувствую, как остров дает мне колоссальный ресурс. Я работаю прямо из точки сборки. Здесь, в Чангу, мы с ребятами осознали, что классический тайм-менеджмент — это насилие над личностью. Мы перешли на энерго-менеджмент. Я коммичу только тогда, когда чувствую правильный астральный импульс.
    Вика на том конце провода на секунду зависла. Было слышно, как на заднем плане Тамара Ивановна громко чихнула и проворчала что-то про «тунеядцев, которых пора отправить на завод».
    — Энерго-менеджмент... — растерянно повторила Вика, быстро записывая что-то в свой блокнотик с котиками. — Как интересно! Я обязательно внесу это в наш квартальный отчет для Ивана Васильевича. А... билд к пятнице будет?
    — Если вселенная не изменит свои вибрации, Вика, все будет, — благостно пообещал Стас и отключил звонок, даже не дождавшись ответа.
    Он повернулся ко мне и подмигнул. От прежнего буддийского спокойствия не осталось и следа. На секунду проступила старая, циничная рожа бэкендера с Бауманской.
    — Видал, как надо? — усмехнулся он. — Главное — насыпать им побольше терминов про осознанность. Они там в Москве от этого слова сразу в ступор впадают. Боятся показаться несовременными. Эдуард твой вообще после слова «манифестация» три дня мне не пишет, сидит, гуглит, наверное, что это значит по методологии Agile.
   
    Вечером Стас потащил меня на «митап успешных людей» в местное кафе, которое называлось, кажется, «Чистый Лист». Это было огромное бамбуковое сооружение без стен, где на полу лежали подушки, а вместо столов использовались огромные спилы деревьев. Народу было полно. Все пили кокосы через бумажные трубочки и с усердием, достойным лучшего применения, хвастались друг другу своими достижениями в области ничегонеделания.
    Я сидел на подушке, чувствуя, как мои колени упираются мне же в подбородок. Мой джетлайг, смешанный с влажным балийским воздухом, создавал ощущение, что я нахожусь на съемках очень дорогой и очень глупой рекламы йогурта.
    Рядом со мной сидел парень по имени Влад. У него на руке была татуировка со знаком биткоина, переплетенным с цветком лотоса. Влад утверждал, что он бывший лид-разработчик из Яндекса, но теперь он «свободен от оков корпоративного рабства».
    — Понимаешь, чувак, — говорил Влад, лениво ковыряя ложкой свой чиа-пудинг. — Яндекс — это была золотая клетка. Сытые рабы. А здесь... здесь свобода. Я вчера поднял две тысячи грина на одной сделке с щиткоинами. Просто сидя на унитазе. Вот это я понимаю — пассивный доход. Зачем вообще код писать? Зачем этот стресс?
    — А если курс упадет? — спросил я, вспомнив, как Тамара Ивановна три часа проверяла мой отчет за тридцать рублей перерасхода на такси.
    Влад посмотрел на меня с искренним недоумением.
    — Упадет? Чувак, ты просто не умеешь доверять пространству. Если ты вибрируешь на частоте изобилия, курс не упадет. Вселенная подстроится под твой запрос. Надо просто выйти из матрицы. Понимаешь? Из Мат-ри-цы.
    Я смотрел на него. На его выгоревшие волосы. На его дорогой айфон, стекло которого было аккуратно треснуто в нижнем углу. За бамбуковой стеной кафе шумел поток мопедов. Там, в этой грязной, душной пробке, местные индонезийцы везли на своих спинах огромные связки бананов, тюки с травой для коров и строительный мусор. Они работали. Тяжело, грязно, за копейки. Они строили эти виллы с бассейнами, чистили эти бассейны от листьев и приносили этим белым господам их чиа-пудинги на деревянных подносах.
    И тут меня осенило. Вот она, главная балийская находка. То, чему я не мог научиться ни в одном другом городе мира.
    Все эти люди, приехавшие сюда «выходить из матрицы», на самом деле никуда из нее не вышли. Они просто построили внутри нее свой собственный, изолированный, виртуальный загон для VIP-персон. Они создали матрицу второго уровня. Глянцевую. Бежевую. С криптой и запахом благовоний. Но эта новая матрица была еще более фальшивой и хрупкой, чем старый кирпичный завод на Бауманской.
    Там, в Москве, все было по-честному. Там был серый дождь, был злой Иван Васильевич, была реальная логистика с реальными контейнерами и ржавыми фурами, которые застревали на реальных таможнях. Там была жизнь — пусть корявая, сложная, наполненная матом и депрессией, но настоящая. Физическая.
    А здесь... Здесь была великая симуляция успеха. Люди бежали сюда не за свободой. Они бежали сюда за возможностью казаться счастливыми в социальных сетях, продавая друг другу воздух, завернутый в красивую обертку из балийских закатов. Они стали рабами своего собственного «ресурсного состояния».
   
    Ночью Чангу превратился в адскую дискотеку. Кондиционер в моей комнате на вилле не работал — точнее, он работал, но издавал звуки, похожие на предсмертный хрип раненого кабана, и при этом выдавал воздух температуры парного молока. Я открыл окно. В комнату тут же ворвалась волна влажного тепла и оглушительный, вибрирующий басс из соседнего пляжного клуба. Цикады орали так, будто у них шел финальный хакатон перед концом света.
    Я сел за стол, открыл личный планшет. Чехов. «Палата № 6». Перечитал пару страниц. Полегчало. Антон Павлович, надо отдать ему должное, понимал в человеческом безумии гораздо больше, чем все балийские коучи вместе взятые.
    Вдруг в дверь постучали. Коротко, нервно. Так стучат люди, у которых внезапно закончился весь их хваленый ментальный ресурс.
    На пороге стоял Стас. Его розовое кимоно было распахнуто, под ним виднелись обычные, старые серые семейные трусы, в которых он, наверное, еще на Бауманской код писал. В руках у него был макбук без плавучей подставки. Лицо у Стаса было... бледным. Тот самый балийский загар куда-то испарился, уступив место привычной офисной серости.
    — Антон, — прошептал он, оглядываясь по сторонам, словно его преследовали духи острова. — У тебя есть сигарета? Обычная. Не электронная. С табаком. У меня сейчас сердце остановится.
    — Я не курю, Стас, — сказал я, пропуская его в комнату. — Что случилось? Вселенная изменила вибрации?
    Стас зашел, почти упал на мою кровать и обхватил голову руками. Его деревянные бусы сиротливо звякнули.
    — Биткоин просел на пятнадцать процентов, — глухо произнес он в колени. — Мой кошелек... короче, я плечо взял на бирже. Думал, долетит до сотки. А оно улетело вниз. Меня ликвидировало, Антон. В ноль. Все, что я за полгода намайнил и наманифестировал — все ушло за пять минут. Кетут завтра придет за арендой виллы. Три штуки баксов. А у меня на карте триста песо и недоеденный кокос на кухне.
    Я посмотрел на него без всякой жалости. Только отстраненный, хирургический интерес программиста, наблюдающего за падением чужой системы.
    — Ну так допиши API для пальмового масла, — спокойно заметил я. — Иван Васильевич заплатит. Как раз хватит на аренду и на билет до Москвы. Эконом-классом. Через Эфиопию.
    Стас поднял голову. В его глазах, где еще утром светилось высшее космическое знание, сейчас читалась обычная, земная, шкурная паника сисадмина, у которого упал боевой сервер.
    — Я не могу, Антон... — заныл он. — У меня код не компилируется. Я там в логике запутался три дня назад, когда на ретвит Илона Маска отвлекся. Посмотришь? Пожалуйста. Ты же бэкенд на Бауманской с закрытыми глазами собираешь. Ну помоги, а? Мы же свои. Бауманские. Ткацкий завод, чебуречная на углу... Помнишь?
    Я вздохнул. Достал рабочий ноутбук. Тот самый, серый, монументальный тяжеловес от компании Lenovo, который Иван Васильевич выдал мне три года назад. На его крышке до сих пор был след от кофейной чашки Тамары Ивановны. Он выглядел здесь, среди бамбука и цикад, как советский танк Т-34 на пляже в Майами. Надежно. Грубо. Смертоносно.
    Мы сидели до пяти утра. Стас послушно приносил мне обычную воду из-под крана (фильтрованную, слава богу) и молчал. Его «просветление» осыпалось, как дешевая штукатурка. Он снова стал тем самым Стасом, который умеет находить ошибки в чужом коде, но совершенно не контролирует логику собственной жизни.
    Код местного подрядчика был ужасен. Он был написан человеком, который явно пытался совместить программирование с медитацией. Внутри методов были разбросаны комментарии типа // TODO: поймать поток здесь и // Вызвать этот метод, когда откроется чакра. Я безжалостно вырезал эту эзотерическую чушь, заменяя ее на старые, добрые, проверенные временем циклы и условия. Плотный, сухой синтаксис. Никакой магии. Только чистая математика.
    В пять тридцать утра я нажал кнопку Enter. Терминал выдал короткую, лаконичную строчку: Build Success. Total time: 14.2s.
    Стас смотрел на экран так, словно перед ним только что произошло чудо воскрешения Лазаря. Он даже перекрестился. Два раза. Видимо, балийские боги окончательно потеряли авторитет в его глазах.
    Я открыл Git, написал короткий, емкий коммит-месседж: Fixed bali matrix madness. API is working. и отправил изменения в главный репозиторий на Бауманской.
    В Москве в этот момент было около полуночи. Но ответ пришел мгновенно. Иван Васильевич не спал. На экране высветилось лаконичное сообщение от шефа: Принято. Суточные Стасу урезать за срыв сроков. Антону — премия по возвращении. Купи мне там кофе ихнего, который с какашками куниц. Говорят, бодрит.
   
    Утром я уезжал. Мой таксист, тот самый индонезиец Кетут, бережно укладывал мой чемодан в багажник старой Тойоты. Стас стоял у ворот виллы. Кимоно он снял, натянул обычные джинсы и поношенную футболку с логотипом какого-то хакатона пятилетней давности. Бусы исчезли. Наверное, пошли в счет оплаты за аренду бассейна.
    — Спасибо, Антоха, — тихо сказал он, протягивая мне руку. — Если бы не ты... я не знаю. Кетут бы меня в рабство забрал. На рисовые поля.
    — Ладно тебе, — я пожал его сухую ладонь. — Из матрицы-то вышел в итоге?
    Стас криво улыбнулся. Он посмотрел на океан, который виднелся вдали между двумя бетонными высотками отелей. Океан был огромным, синим и абсолютно равнодушным ко всем нашим биткоинам, спринтам и квартальным отчетам.
    — Знаешь, — произнес Стас, провожая взглядом пролетающую мимо цаплю. — Нет никакой матрицы, Антон. И свободы никакой нет. Есть просто работа, которую надо делать хорошо. И место, где тебе от этой работы не хочется выть на луну. Я, наверное, в Москву вернусь осенью. Соскучился по слякоти. И по пирожкам с капустой у метро.
    Я сел в машину. Такси медленно тронулось, протискиваясь сквозь утренний поток скутеров. Навстречу нам ехали новые просветленные. Свежие. С выгоревшими пучками волос. С макбуками под мышкой. Они улыбались солнцу, не зная, что вселенная уже готовит для них очередной ордер на ликвидацию позиций.
    Я закрыл глаза. За окном шумел Чангу — прекрасная, глянцевая столица успешного успеха, построенная на песке и чужих иллюзиях. Машина везла меня к аэропорту, и я впервые за всю командировку почувствовал, что мой внутренний компас наконец-то перестал вращаться как сумасшедший. Он четко показывал на север. Туда, где среди серого кирпича Бауманской сидел Иван Васильевич и ждал свой кофе, который, если подумать, мало чем отличался от всей этой балийской истории. Маньяна, господа синьоры. Маньяна.