Взгляд Незнакомки II

Взгляд Незнакомки II

Глава 2. Прогулка вдоль океана.

Сначала я заметил только силуэт — тёмный на фоне оранжевого заката, который разливался над океаном, как расплавленное золото. Но когда я подошёл ближе, мир перестал существовать. Сначала я подумал, что это очередная иллюзия, которые Рио подбрасывает тебе каждый день — яркая, нереальная, как сон наяву. Но нет. Она была реальна. Я видел, как ветер касался её волос, как свет заката очерчивал её плечи, как тень падала от ресниц на скулы. Я слышал её дыхание — ровное, спокойное, совсем не похожее на дыхание женщины, стоящей у дороги в опасном районе.

Я сделал ещё один шаг, и свет из окна упал на её лицо.

Мир перестал существовать.

Я не услышал ни музыки, ни голосов, ни шума проезжающих машин где-то внизу. Я не почувствовал запаха фавелы, не ощутил влажного ветра, который касался моей шеи. Всё исчезло. Осталась только она.

Она была прекрасна. Не той красотой, которую можно описать словами «миловидная» или «симпатичная». Это была красота, от которой останавливается сердце, красота опасная, как тихий океан перед цунами. Такая красота не просит разрешения — она просто есть, и ты не можешь отвести взгляд. Ты можешь только стоять и смотреть, чувствуя, как внутри тебя что-то ломается и перестраивается заново.

Волосы — каштановые, тяжёлые, чуть вьющиеся на концах, — падали на плечи и касались обнажённых ключиц. Они переливались в свете уходящего солнца медными и рыжими оттенками, словно в них запутались последние лучи дня. Каждый локон казался живым, дышащим, и когда ветер касался их, они двигались медленно, как вода в тёплом океане. На левом виске я заметил маленькую родинку — крошечную, почти незаметную, но она придавала её лицу ту самую несовершенную совершенность, которую невозможно забыть. Глаза... Боже, её глаза. Изумрудные, с янтарными крапинками вокруг зрачков, они смотрели на меня с такой смесью вызова и усталости, что у меня перехватило дыхание. Они были глубокими, как колодцы, в которых можно утонуть, и в то же время — светящимися, как огни на вершинах холмов. Когда она моргнула, я заметил, как тени ресниц падают на скулы — высокие, точеные, с лёгким румянцем, словно её кожа хранила отпечаток вечернего солнца. Губы — полные, чуть приоткрытые, влажные, будто она только что пила воду. Верхняя губа была чуть тоньше нижней, и в этом была какая-то особая, почти детская уязвимость, которая контрастировала с её вызывающей позой. И фигура, о которой можно писать поэмы: бёдра, плавно переходящие в тонкую талию, высокая грудь, поднимавшаяся и опускавшаяся в такт дыханию. Её кожа, цвета тёмного мёда, была гладкой, словно шёлк, и в свете заката на ней проступали золотые искры.

Она была одета в простое чёрное платье без бретелек — дешёвое, слишком короткое, но на ней оно смотрелось как платье от кутюр. Кожа — цвета тёмного мёда, теплая, живая, с лёгким глянцем, который появляется только у тех, кто проводит много времени на солнце. На её шее висел тонкий серебряный кулон — крошечная звёздочка, которую я заметил только когда она повернула голову. На правой лодыжке — татуировка. Маленькая, едва заметная, но я успел разглядеть её: силуэт птицы, которая вырывается из клетки. Или, может быть, влетает в неё — я не был уверен.

Я остановился в пяти шагах от неё. Рядом с ней уже тормозила машина — чёрный «Фольксваген» с тонированными стёклами, внутри угадывался силуэт мужчины. Водитель опустил стекло, что-то сказал на португальском, и она повернула голову в его сторону. На мгновение я увидел, как она колеблется — секунда, когда ещё можно было согласиться, сесть в машину, исчезнуть. Её профиль, освещённый светом фар, казался вырезанным из тёмного янтаря. Я видел, как дрогнули её ресницы, как пальцы сжались в кулак на мгновение, а потом расслабились. Она была на границе выбора, и я понял: если сейчас я ничего не сделаю, она выберет ту машину. И я никогда её не увижу.

Я шагнул вперёд, к ней. Прямо между ней и открытой дверцей.

— Nаo, — сказал я на португальском, который я освежил за этот месяц. — Vem comigo.(Нет, Пойдем со мной)

Мой голос прозвучал твёрже, чем я ожидал. Возможно, потому что я действительно не хотел, чтобы она уезжала с этим мужчиной. Возможно, потому что я понимал: это тот самый момент, который случается раз в жизни, и если его упустить, он не повторится.

Она подняла на меня свои изумрудные глаза. В них было удивление. И насмешка. И что-то ещё, что я не мог прочитать — может быть, любопытство, а может, та самая усталость, которая горела в её взгляде, когда я впервые её увидел.

— Quem e voce? (Кто ты?) — спросила она, и голос её звучал как низкая виолончель, немного хриплый, с едва уловимым акцентом.

— Тот, кто не даст тебе сесть в эту машину, — ответил я на русском.

Она улыбнулась. Едва заметно. Но я успел заметить, как уголки её губ дрогнули. Эта улыбка была мимолётной, как тень облака на песке, но она согрела меня сильнее, чем всё солнце Рио.

— Voce e corajoso (Ты смелый), — сказала она. — Ou idiota. (Или глупый.)

— Это одно и то же, — ответил я.

Водитель что-то резко сказал, возможно «porra» (матное слово), но я уже стоял так, что он не мог закрыть дверь, не задев меня. Он выругался ещё раз, и машина уехала, взвизгнув шинами по нагретому асфальту. На мгновение я почувствовал запах выхлопных газов и жжёной резины, а потом ветер развеял его, и остался только её запах — сладкий, с примесью какого-то цветка, который я не мог определить. Что-то похожее на жасмин, но с нотками ванили и морской соли.

Мы остались вдвоём. Я и она. Весь Рио куда-то исчез — звуки, запахи, суета. Только её глаза, её запах — сладкий, с примесью какого-то цветка, который я не мог определить. Жасмин, смешанный с морской солью, и ещё что-то, что пахло детством и свободой.

— Voce sabe o que fez? (Ты знаешь, что сделал?) — спросила она без злости, скорее с любопытством.

— Да, — сказал я. — Я украл тебя у той машины.

Она улыбнулась. Это была не улыбка — это была вспышка, которая осветила её лицо, заставила янтарные искры в её глазах вспыхнуть. Красивые женщины улыбаются по-разному. Одни — снисходительно, другие — фальшиво, третьи — потому что так надо. Она улыбнулась так, как будто я был первым мужчиной за последние сто лет, который сказал ей что-то настоящее. В её улыбке была сила, которая могла разрушать города и строить их заново. И я знал: я только что стал её пленником.

— Voce e estrangeiro (Ты иностранец), — сказала она. — Americano? Alemao? (Американец? Немец?)

— Русский, — ответил я.

— Russo (Русский), — повторила она медленно, пробуя слово на вкус. — La e frio, nao? (Там холодно, да?)

— Холодно, — согласился я. — Но сейчас я хочу, чтобы было жарко.

Она засмеялась. И в этом смехе я услышал всю Бразилию — лёгкую, беспечную, чувственную. Она взяла меня за руку — её пальцы были тёплыми, сухими.

— Meu nome e Rosana (Меня зовут Розана), — сказала она.

— Ты самая красивая женщина в Рио, Розана.

— Voce tambem nao e feio. (Ты тоже не урод.)

Она снова засмеялась. И повела меня вверх по улице, прочь от фавелы, в сторону Ипанемы. Я шёл за ней, как во сне. Внутри меня бился пульс — быстрее, чем обычно. Я вёл дневник, в котором было 347 имён. Но ничего подобного я не испытывал никогда. Словно до этой секунды я был слеп, а теперь прозрел.

Мы прошли мимо пляжа, где последние сёрферы ловили волны на закате, и я видел, как их силуэты чернеют на фоне оранжевого неба. Она шла босиком, держа туфли в руке, и её босые ноги касались нагретого за день асфальта, словно она была частью этого города, этого вечера, этой магии. Я заметил, как её пальцы сжимают мою ладонь — крепко, но не больно. Она была здесь. Она была реальна.

Мы шли по набережной, мимо отелей, мимо ресторанов, откуда доносился запах морепродуктов и пива. Она говорила на португальском, я отвечал на смеси английского, испанского и португальского. Мы понимали друг друга, потому что понимать друг друга — это не слова.

— Voce fica muito tempo no Rio? (Ты надолго в Рио?) — спросила она.

— Не знаю, — честно ответил я. — Думал, что на месяц. Теперь — не знаю.

— E o que voce faz aqui? Trabalha? (И что ты здесь делаешь? Работаешь?)

— Я пишу. — Я помедлил. — И веду дневник.

— Diario? Sobre o que? (Дневник? О чём?)

— О женщинах, которых я встречаю. Но это неважно.

— Por que nao e importante? (Почему это неважно?)

— Потому что до тебя я не знал, что такое любовь. Я просто записывал имена. А теперь я знаю.

Она замедлила шаг. Повернула голову и посмотрела на меня с таким выражением, которое я не мог расшифровать — может быть, сочувствием, а может, иронией.

— Voce fala como se tivesse se apaixonado a primeira vista (Ты говоришь так, будто влюбился с первого взгляда), — сказала она.

— А разве это не так? — спросил я.

— A primeira vista so se apaixonam por imagens (С первого взгляда влюбляются только в картинки), — сказала она. — Pessoas reais nao (В реальных людей нет). Pessoas reais precisam ser conhecidas. (Реальных людей нужно узнавать.)

— Тогда позволь мне узнать тебя, — сказал я.

Она не ответила. Но она не отпустила мою руку.

Она смотрела на меня долго — так долго, что я начал сомневаться, дышит ли она вообще. Я видел, как она смотрит на меня. Её взгляд был тёплым и изучающим одновременно. Она словно пыталась прочитать мою душу, разобрать по косточкам, понять, чего я хочу. И я хотел одного — чтобы она позволила мне быть рядом с ней. Хотя бы на одну ночь. Хотя бы на один час. Хотя бы на один вздох.

— Voce nao e como os outros (Ты не такой, как другие), — сказала она наконец.

— Я знаю, — сказал я. — Ты тоже.

Она улыбнулась. И я увидел, как из её глаз уходит страх, уступая место чему-то новому. Доверию. Или надежде.

Я обнял, и в этот момент я понял, что переступаю черту. Не ту, что отделяет фавелу от города. Другую. Ту, что отделяет меня от прежнего себя. Ту, которую я никогда не переступал. Ту, о которой даже не знал, что она существует.

В тот момент — когда я шагнул к ней, когда я протянул руку и коснулся её локтя, когда я почувствовал тепло её кожи под своими пальцами — я понял, что всё, что было раньше, было просто подготовкой к этой секунде. Я не боялся. Я хотел этого. Я хотел её.

Она шла рядом со мной босиком — её туфли висели у неё на пальце, покачиваясь в такт шагам. Я смотрел, как она ступает по нагретому асфальту, и думал, что никогда не видел ничего более прекрасного, чем её ноги, касающиеся земли. Она шла босиком, словно не чувствуя острого гравия и тёплого бетона, словно сам город был её домом и она знала каждый его камень.

Она была высокой для бразильянки — почти с меня ростом. Я заметил, как она двигается: плавно, как кошка, с той грацией, которой нельзя научиться. Это было в ней с рождения — в её бёдрах, которые качались в такт шагам, в её спине, которая оставалась прямой, даже когда она уставала. Она была создана для того, чтобы её замечали. И она знала это.

Я смотрел на её плечи — гладкие, с едва заметным блеском в неверном свете уличных фонарей. Узкая ложбинка между лопатками казалась мне картой — я хотел изучить её, касаясь пальцами, пока она спит. Я смотрел на её шею — длинную, изящную, с тонкими венами, которые пульсировали в такт её сердцу. Я хотел прижаться к ней губами, почувствовать её пульс, узнать ритм её жизни.

Она остановилась. Я тоже остановился. Она стояла на фоне океана, который казался чёрным зеркалом в ночи, и смотрела на меня так, словно пыталась решить, стоит ли верить мне или нет. Она смотрела на меня с лёгкой улыбкой, которая, казалось, говорит: «Ты интересный, но не пытайся меня обмануть». И я не пытался. Я сказал правду. И эта правда была единственной правдой, которая имела значение в тот момент.

— Voce diz isso para todas? (Ты говоришь это каждой?) — спросила она.

— Нет, — сказал я. — Я говорю это только тебе.

Она улыбнулась. И в этой улыбке было столько тепла, что я забыл о времени.

— Voce e um homem perigoso, russo (Ты опасный мужчина, русский), — сказала она.

— Я опасен только для себя, — ответил я. — А для тебя — я просто хочу, чтобы ты была рядом.

Она покачала головой, но в её движении не было отказа. Она подошла ближе, взяла меня за руку — её пальцы были тёплыми, с чуть шершавой кожей на ладони. Она сжала мою руку, и я почувствовал, как она вплетается в мою жизнь, как корни дерева в трещины старого камня.

— Voce usa sapatos (Ты носишь туфли), — сказала она, глядя на мои ботинки. — Eu quero que voce os tire. Sinta a cidade. (Я хочу, чтобы ты снял их. Почувствуй город.)

Она уже сняла свои, и они болтались у неё на пальце, как трофеи. Я снял обувь, ступил босой ногой на тёплый асфальт. И в этот миг я понял, что действительно был здесь. Не как турист, не как наблюдатель. Как часть этого города. Как часть её.

— Olha, voce ve? (Смотри, ты видишь?) — сказала она, указывая на небо.

Я посмотрел вверх. Там, над нами, горели звёзды — не так ярко, как в горах, но достаточно, чтобы напомнить мне, что мы не одни. Она стояла под этими звёздами, босая, в дешёвом платье, с туфлями на пальце, и я думал: «Как я жил до этой ночи? Что я делал? С кем я был?» И я не мог вспомнить.

Мы прошли мимо рынка, где за прилавками дремали продавцы, и я заметил, что старуха, которая продавала мне кокос, уже закрыла свой ларёк. Только пустая бочка и мачете, оставленное на доске.

Мы прошли мимо ресторана, где играла живая музыка. Это была самба, но не та, которую крутят на карнавале, а старая, медленная, как будто сами музыканты вспоминали свою молодость. Она остановилась, на мгновение прислушалась к музыке, и я заметил, как одна её нога слегка отбивала ритм. В ней жила музыка. Она была музыкой.

Она повернулась ко мне, и я увидел, что в её глазах блестят слёзы.

— Voce esta chorando? (Ты плачешь?) — спросил я.

— Nao, e o vento (Нет, это ветер), — сказала она.

Но я видел, что это не ветер. Что-то, что я сказал или сделал, коснулось её. Я не знал, что это было. Но я знал, что я хочу это повторить, снова и снова, пока она не забудет, что такое боль.

Мы прошли мимо уличного музыканта, который играл на гитаре нечто медленное, меланхоличное, и я заметил, как она на мгновение остановилась, прислушалась. Это был босса-нова — старый, забытый, но от этого не менее прекрасный. Она закрыла глаза на секунду, и я увидел, как ветер касается её волос, как свет фонарей падает на её лицо, делая его почти прозрачным.

— Voce gosta de musica? (Ты любишь музыку?) — спросила она.

— Люблю, — сказал я. — Но не люблю, когда играют грустное. Жизнь и так грустная.

— Entao por que ouvir triste? (Тогда зачем слушать грустное?)

— Чтобы напомнить себе, что ты можешь чувствовать, — ответил я. — Иногда грусть — это единственное, что остаётся.

Мы пошли дальше. Я не знал, куда мы идём. Я просто шёл за ней, и это было единственное направление, которое имело значение.

Она остановилась, посмотрела на меня своими изумрудными глазами, и в них мелькнула искра — не просто любопытство, а что-то более глубокое.

— Voce e estranho (Ты странный), — сказала она. — Mas eu gosto disso. (Но мне это нравится.)

— Ты тоже странная, — ответил я. — И мне это нравится.

Мы пошли дальше. Она остановилась у маленького бара на углу, где играла живая музыка — старая самба, медленная, как сон. Над входом висела вывеска с изображением кактуса. Она указала на неё пальцем.

— Vamos ali. Eu conheco o dono. Ele faz o melhor caipirinha da zona sul. (Пойдём туда. Я знаю хозяина. Он делает лучшую кайпиринью в южной зоне.)

Мы вошли внутрь. Бар был маленьким, тёмным, с низким потолком и стенами, увешанными старыми фотографиями. За стойкой стоял высокий чернокожий мужчина с седой бородой и улыбкой, которая могла осветить целый квартал. Увидев Розану, он раскинул руки.

— Rosa! Minha flor! Onde voce estava? (Роза! Мой цветок! Где ты была?)

— Andei por ai, Seu Jorge. Trouxe um amigo. (Ходила по делам, сеньор Жорже. Привела друга.)

Бармен оказался старым другом Розаны — высокий, седой, с улыбкой, которая освещала всё лицо. Он подмигнул ей, кивнул в мою сторону, сказал что-то на португальском, и она рассмеялась, отмахнулась.

— Ele perguntou se voce e meu novo namorado (Он спросил, ты мой новый парень?), — сказала она, чуть смутившись.

— А ты что ответила? — спросил я.

— Que voce e apenas um russo que me roubou daquele carro. (Что ты просто русский, который украл меня у машины.)

— Значит, я вор, — сказал я. — И я украл самое дорогое, что есть в этом городе.

Она посмотрела на меня долгим взглядом, и я не мог понять — серьёзно она или играет. Потом она улыбнулась, и в этой улыбке я утонул.

Она заказала четыре кайпириньи, и мы сели за столик у окна. Отсюда был виден океан — тёмный, бесконечный, с белыми барашками волн, которые накатывали на берег, как дыхание самого времени.

Я смотрел на неё, и мне казалось, что я вижу её впервые. Свет свечи на столе падал на её лицо, высвечивая каждый изгиб, каждую тень. Её глаза казались ещё глубже, ещё изумруднее, и я чувствовал, что могу утонуть в них, если не отведу взгляд.

— Por que voce esta me olhando assim? (Почему ты так на меня смотришь?) — спросила она, чуть улыбнувшись.

— Потому что я не могу перестать смотреть, — сказал я. — Ты как закат. Чем дольше смотришь, тем сильнее хочется его запомнить.

Она наклонила голову, и в её глазах мелькнула тень вопроса, но она не спросила. Вместо этого она подняла стакан и сделала глоток, а я заметил, как её губы касаются края стекла — медленно, почти чувственно.

— Voce e poeta, russo? (Ты поэт, русский?) — спросила она.

— Нет, — ответил я. — Просто мужчина, который встретил женщину, о которой можно писать стихи.

Она засмеялась. В этом смехе было всё — и радость, и грусть, и недоверие, и надежда. Я хотел запомнить этот смех, сохранить его в себе, как в сундуке.

Мы сидели в баре, и время замедлилось. Я смотрел на её руки — длинные пальцы, тёплая кожа, лёгкое движение запястья, когда она подносила стакан к губам. Я смотрел на её шею, на тонкую линию, которая вела к плечу. Я смотрел на татуировку на её лодыжке — ту самую птицу, которая вырывалась из клетки или влетала в неё. И я хотел знать, что она значит.

— O que significa o passaro? (Что значит птица?) — спросил я, показывая на её ногу.

Она посмотрела вниз, провела пальцем по татуировке, и я увидел, как на мгновение её лицо стало серьёзным.

— Liberdade (Свобода), — сказала она. — Eu sempre quis ser livre. Mas a liberdade e cara. (Я всегда хотела быть свободной. Но свобода дорого стоит.)

— Ты не свободна? — спросил я.

Она улыбнулась, но в улыбке была горечь.

— Ninguem e livre, russo. Todos nos temos correntes. Umas sao visiveis, outras nao. (Никто не свободен, русский. У всех нас есть цепи. Одни видны, другие — нет.)

— Я хочу снять твои цепи, — сказал я. — Хотя бы на одну ночь.

Она смотрела на меня долго, словно решала, стоит ли верить. Потом подняла свой стакан.

— Entao beba comigo, russo. (Тогда выпей со мной, русский.)

Мы выпили. Кайпиринья была холодной, кислой, с лёгкой горчинкой, и я чувствовал, как алкоголь разливается по телу, освобождая язык и мысли.

— Bebe devagar (Пей медленно), — сказала она. — E forte. (Она крепкая.)

Кайпиринья жгла горло, а потом разлилась теплом по всему телу. Она смотрела на меня, ожидая реакции.

— Como balsamo, — сказал я. — Como voce. (Как бальзам, как ты.)

— Voce e muito romantico (Ты слишком романтичный), — сказала она. — Isso pode ser perigoso. (Это может быть опасно.)

— Это не романтика, — ответил я. — Это правда.

Она промолчала. Я смотрел, как она подносит фужер к губам, как лёгкая тень ложится на её лицо от ветки пальмы, как дрожат её ресницы. Я хотел запомнить всё — до последней секунды, до последнего звука.

Мы сидели в баре, говорили о простых вещах. Она рассказывала о фавеле, о своей матери, которая шила платья на заказ, о братьях, которых у неё не было, хотя она всегда хотела иметь старшего брата. Она говорила о том, как мечтала учиться, но денег не было. Она говорила легко, почти весело, но я слышал в её голосе что-то, что она прятала. Я не нажимал. Я просто слушал.

— Voce e um bom ouvinte (Ты хороший слушатель), — сказала она.

— Ты интересный рассказчик, — ответил я.

Она замолчала, глотнула и посмотрела на меня.

— Voce nao pergunta nada. (Ты не спрашиваешь ничего.)

— Я слушаю, — ответил я. — Это важнее.

Она наклонила голову, допила и взяла меня за руку.

— Vamos para a praia. (Пойдём на пляж.)

Она улыбнулась, и мы допили кайпиринью. Потом она взяла меня за руку и повела дальше — мимо бара, мимо светящихся витрин, в сторону океана, где шум волн становился всё громче, а небо — темнее.

Мы вышли к маленькой бухте, скрытой от глаз высокими скалами. Сюда не доходил шум города, и я слышал только её дыхание и свой пульс.

Мы вышли на песок. Она сняла туфли, и я сделал то же. Вода у наших ног была тёплой. Она остановилась, повернулась ко мне, и я видел, как лунный свет отражается в её глазах.

— Voce sabe que isso nao vai durar? (Ты знаешь, что это не продлится долго?) — спросила она.

— Знаю, — сказал я. — Но я хочу, чтобы это длилось вечность.

Она шагнула ко мне, обняла. Я чувствовал, как её пальцы сжимают мою спину, как она прижимается всем телом.

— Fica comigo so hoje (Останься со мной только сегодня), — прошептала она.

— Я останусь, — сказал я. — Навсегда.

Она вошла в воду по щиколотку и повернулась ко мне.

— Vem (Иди), — сказала она.

Я снял ботинки, закатал брюки и шагнул в воду. Она была тёплой, почти горячей. Мелкие волны касались наших ног, и она шла дальше, пока вода не дошла до пояса. Я шёл за ней, не спрашивая, куда и зачем. Я просто шёл.

Она остановилась, повернулась ко мне, и в свете луны я увидел, что её лицо стало другим — не таким весёлым, не таким игривым. Она смотрела на меня, и я видел в её глазах нечто такое, от чего у меня сжалось сердце.

— Voce sabe que isso nao e um conto de fadas? (Ты знаешь, что это не сказка?) — сказала она.

— Я знаю, — ответил я. — Я не ищу сказку.

— E o que voce procura? (И что ты ищешь?)

— Тебя, — сказал я. — Просто тебя.

Она долго молчала. Вода касалась её плеч, и лунный свет отражался в её глазах. Потом она шагнула ко мне и обняла — так крепко, как будто я мог исчезнуть в следующую секунду.

— Estou com medo (Мне страшно), — прошептала она.

— Чего ты боишься? — спросил я.

— De acreditar. Acreditar que isso e real. (Поверить. Поверить, что это по-настоящему.)

— А ты поверь, — сказал я. — Хотя бы одну ночь.

— Lagoa das Estrelas, — сказала она шёпотом. — Eu conheco este lugar desde crianca. A agua brilha aqui. (Это место я знаю с детства. Здесь вода светится.)

— Я никогда не видел такого, — сказал я.

— Agora voce viu. (Теперь ты видел.)

Я смотрел на воду, на отражение луны, на её тело, которое светилось в темноте, и чувствовал, что это не просто купание под луной — это что-то большее. Мы были одни, в тёплой воде, под небом, полным звёзд, и я хотел, чтобы этот момент длился вечность.

Она подплыла ближе, и я почувствовал, как её рука касается моей.

— Voce esta pensando demais. Apenas sinta. (Ты слишком много думаешь. Просто чувствуй.)

Я закрыл глаза. Я чувствовал. Её кожу, её дыхание, тепло воды, шёпот океана и её голос, который звучал как музыка. Она была как сон, который я не хотел покидать. Я чувствовал, как она касается моего лица, как её пальцы скользят по моей груди. И я понял: я никогда не хотел никого так сильно, как хочу её.

Мы стояли в воде по пояс. Океан был тёплым, почти горячим, и я чувствовал, как течение касается моих ног. Она сделала шаг вперёд — и оказалась совсем рядом. Я смотрел на её лицо, на капли воды, которые стекали по её скулам, по губам. И я поцеловал её.

Это был поцелуй, который длился вечность. В нём было всё, что я чувствовал: страх, радость, надежду, боль. Она отвечала на него — сначала осторожно, потом сильнее, и я чувствовал, как она прижимается ко мне, как её тело становится моим убежищем. Когда мы оторвались друг от друга, я увидел, что она плачет. Слёзы смешивались с морской водой, и я не мог понять, откуда они взялись.

Мы стояли в воде, обнявшись, и я смотрел на её лицо, освещённое лунным светом.

— Eu te amo, — сказал я, не думая, просто потому что слова сами вырвались. — Eu sei que e loucura. Eu sei que nos conhecemos ha poucas horas. Mas eu nunca senti o que estou sentindo agora. (Я люблю тебя. Я знаю, что это безумие. Я знаю, что мы знаем друг друга несколько часов. Но я никогда не чувствовал того, что чувствую сейчас.)

Она подняла на меня свои изумрудные глаза, и я видел в них страх и сомнение.

— Voce nao me conhece, russo. Minha vida e suja e escura. Voce nao merece isso. (Ты не знаешь меня, русский. Моя жизнь грязная и тёмная. Ты не заслуживаешь этого.)

— Ты не знаешь, что я заслуживаю, — ответил я. — Ты не знаешь, что я искал тебя всю свою жизнь, даже не зная, что ты существуешь. Я хочу узнать тебя. Всю. Даже тёмную.

Она смотрела на меня долго, так долго, что я начал думать, что она не ответит. Но потом она улыбнулась. Не горестно, а светло, почти счастливо.

— Voce e louco (Ты сумасшедший), — сказала она. — Mas eu gosto de voce, louco. (Но ты мне нравишься, сумасшедший.)

Она подняла голову, посмотрела на меня, и в этот момент я понял, что эта ночь — единственная, что имеет значение. И я буду помнить её всегда.

Мы стояли в тёплом океане, обнявшись, и я чувствовал, как её дыхание сливается с моим. Вокруг нас был только океан, небо и звёзды. И тишина — такая глубокая, что я слышал, как бьётся её сердце.

Потом мы вышли на песок, сели рядом и смотрели на ночной океан. Она положила голову мне на плечо, и я обнял её. Мы молчали. И это молчание было красноречивее всех слов, которые я мог бы сказать.

Мы сидели на песке, смотрели на звёзды и молчали. Тишина была тёплой и правильной — такой, когда слова не нужны. Я смотрел на её профиль на фоне ночного неба и понимал: я готов отдать всё, чтобы этот вечер никогда не кончался.

— Voce vai ficar comigo hoje? (Ты останешься со мной сегодня?) — спросил я.

— Nao sei (Не знаю), — ответила она. — Mas quero. (Но хочу.)

Я не настаивал. Я просто сидел и чувствовал тепло её тела рядом с собой.

Мы сидели на тёплом песке, и она прислонилась головой к моему плечу. Я чувствовал её дыхание, ровное и спокойное, и мне казалось, что я держу в руках всё счастье мира.

— Voce vai me lembrar? Voce vai se lembrar de mim? (Ты будешь меня помнить? Ты будешь помнить меня?) — прошептала она.

— Ты спрашиваешь, буду ли я помнить ту, которая изменила мою жизнь? — ответил я. — Я буду помнить тебя даже тогда, когда перестану помнить своё имя.

Она снова говорила о фавеле, о своей семье, о своих мечтах. Она мечтала уехать в Европу, увидеть снег, научиться рисовать. Она рисовала, когда была маленькой, но потом не было денег на краски. Я слушал и смотрел на неё, чувствуя, как она становится частью меня. Я понимал, что это только начало. Что у нас ещё будет время. Что эта история ещё не написана. И я хотел быть тем, кто напишет её вместе с ней.

Она закрыла глаза. Я смотрел на неё и знал, что это — начало чего-то невероятного. Или конец всего, что было раньше. Но в тот момент я был счастлив.

Мы просидели на пляже до самого рассвета. Она заснула у меня на плече, и я смотрел, как медленно светлеет небо, как появляются первые розовые полосы на горизонте, как океан становится спокойным и прозрачным. Я не спал. Я боялся, что если закрою глаза, то она исчезнет. Я хотел запомнить каждую секунду этой ночи — каждое движение её ресниц, каждое дыхание, каждый вздох, который она издавала во сне.

Когда солнце поднялось над океаном, она открыла глаза, улыбнулась и прошептала:

— Voce ainda esta aqui. (Ты всё ещё здесь.)

— Я всегда буду здесь, — сказал я, хотя не знал, правда ли это.

Она подняла голову, посмотрела на меня, и я прочитал в её взгляде всё.

Потом поцеловала меня, и мы пошли обратно — по мокрому песку, вдоль кромки воды. И я знал: эта ночь останется со мной навсегда.

— Leve-me para sua casa. (Отведи меня к себе домой.)

Мы пошли по мокрому песку к моему дому. У двери она остановилась, посмотрела на меня своими изумрудными глазами.

— Voce tem certeza? (Ты уверен?)

— У меня никогда не было большей уверенности.

— Vamos, — сказала она. — Quero ver sua casa. (Идём, я хочу увидеть твой дом.)

— Это не дом, — сказал я. — Это просто квартира, которую я снимаю. Я же сказал, я здесь на месяц.

— Voce vai ficar para sempre, — сказала она, и это прозвучало не как вопрос или предположение. Это прозвучало как приговор. (Ты останешься навсегда.)

Я не ответил. Но я знал, что она права.

Она шла впереди меня, и я смотрел на то, как её бёдра покачиваются, как её ступни касаются тёплого асфальта. Я хотел запомнить каждое мгновение этого пути, чтобы потом, когда она уйдёт, я мог пересматривать его снова и снова.

Мы остановились у моего дома. Старое здание с облупившейся штукатуркой, с дверью, которая скрипела, и с лифтом, который не работал. Её взгляд скользнул по фасаду, и я почувствовал, что она всё замечает.

— Casa bonita, — сказала она. (Красивый дом.)

— Ничего особенного, — ответил я.

— Voce nao esta aqui pela casa, — сказала она. — Voce esta aqui por mim. (Ты здесь не для дома. Ты здесь для меня.)

Она повернулась ко мне, и я заметил, что её лицо освещено уличным фонарём, и что её глаза стали прозрачными, почти стеклянными. Я видел в них отражение своих собственных глаз, и это было странно — видеть себя в ком-то другом.

— Talvez, — сказал я. — Vem. (Может быть. Иди сюда.)

Мы зашли внутрь. Лифт не работал. Мы начали подниматься по лестнице — она впереди, я за ней. Её бёдра двигались в такт шагам, и я смотрел на неё, чувствуя, как внутри меня растёт желание, которое я не мог контролировать. Я хотел прикоснуться к ней. Я хотел обнять её. Я хотел, чтобы она стала моей, хотя бы на одну ночь.

Мы остановились на четвёртом этаже. Я достал ключи, открыл дверь. Она вошла внутрь — осторожно, как зверь, который впервые оказался в незнакомом месте. Я видел, как её глаза сканируют комнату: кровать, стол, маленькая кухня, балкон с видом на океан.