Взгляд Незнакомки IV

Взгляд Незнакомки IV

Глава 4. Ночь, которая не кончается.

Я проснулся от холода. Окно распахнулось настежь, и утренний ветер, пропитанный солью и сыростью, ворвался в комнату, как непрошеный гость. Моя рука скользнула по простыне — там, где ещё час назад лежала она. Пустота. Холод. Только слабый, почти уловимый запах жасмина и моря, который уже начал выветриваться, смешиваясь с запахом остывшего воска от догоревших свечей.

Я сел, и голова моя была тяжелой, как будто я не спал, а провалился в бездну, из которой выбрался с трудом. Я обвёл взглядом комнату: два бокала на полу, тарелка с несколькими ягодами клубники, платье — её платье — висело на спинке стула. Она оставила его. Или забыла. Или хотела, чтобы я помнил.

Я встал, подошёл к платью и коснулся его пальцами. Ткань была дешёвой, но на ощупь — тёплой, как будто она только что его сняла. Я поднёс его к лицу и вдохнул. Запах её кожи, её пота, её духов, смешанных с ночью. Я стоял так несколько минут, не дыша, чувствуя, как внутри меня разрастается пустота, которая не имела ни формы, ни дна.

Я оделся. Медленно, механически, как автомат. Брюки, рубашка, ботинки. Я не смотрел в зеркало. Я не хотел видеть своё лицо. Я вышел из квартиры, спустился по лестнице, миновал портье, который даже не поднял головы — он смотрел какой-то старый фильм на маленьком телевизоре, и звук доносился приглушённо, как из другого мира.

Улица встретила меня тишиной. Раннее утро в Рио — это особенное время. Город ещё не проснулся, не зашумел, не задышал своей привычной лихорадочной жизнью. Воздух был чистым и прозрачным, как вода в горном ручье, и я вдруг заметил, как резко пахнет эвкалиптом и цветами ипомеи. Где-то вдалеке кричали чайки, и их крики казались мне голосами потерянных душ, которые, как и я, не знали, куда идти.

Я пошёл к пляжу. Сам не зная зачем. Ноги сами несли меня по тротуару, выложенному чёрно-белой мозаикой, мимо закрытых кафе и пустых шезлонгов, которые ждали первых туристов. Я вышел на набережную и остановился.

Пляж Леблон был пуст. Это был тот редкий час, когда море и песок принадлежали только тем, кто просыпается с первым светом: бегунам с наушниками, старикам с газетами и мне — человеку, который потерял нечто, чего даже не успел назвать своим.

Я снял ботинки, ступил на песок. Он был прохладным, влажным от ночной росы, но уже чувствовалось, как в нём зреет тепло, которое скоро растопит утреннюю свежесть. Песок под ногами был мелким, почти как пудра, и я чувствовал, как каждая его крупинка касается моей кожи, как прикосновение времени. Я шёл к кромке воды, и волны накатывали на берег с ровным, мерным ритмом, как дыхание огромного зверя, который спал у моих ног.

Свет был ещё мягким, нежным, без той ослепительной резкости, которая появится через час. Небо над океаном переливалось от бледно-розового до золотисто-сиреневого, и в этом переходе было что-то такое, что невозможно передать словами — только чувствовать кожей, глазами, каждой клеткой. Солнце ещё не показалось из-за гор, но его приближение уже чувствовалось в том, как воздух становился прозрачнее, как тени на песке начинали удлиняться, как чайки, до этого молчавшие, начинали свой пронзительный, утренний крик.

Вода была тёмной, почти чёрной у горизонта, но у берега она светлела, становясь изумрудной, прозрачной, с едва заметной рябью, которая пробегала по поверхности, как дрожь по коже. Волны накатывали не спеша, с ленивой грацией, оставляя на песке тонкую, кружевную пену, которая исчезала через мгновение, но успевала оставить свой влажный, блестящий след. Я смотрел на этот след, и он напоминал мне о ней — о том, как она исчезла, но оставила свой след в моей душе.

Песок под ногами был влажным, плотным, но стоило отойти чуть выше к дюнам, как он становился сухим, рыхлым, почти горячим, хотя солнце ещё не поднялось. Я чувствовал, как он скрипит под моими ступнями, как прилипает к влажной коже, как его белые, почти светящиеся крупинки переливаются в утреннем свете. Где-то у кромки воды лежали обломки ракушек, чёрные, гладкие, отполированные морем до блеска. Я поднял одну из них, и она была холодной, влажной, с идеально гладкой поверхностью — как её кожа, когда я касался её плеча в тот первый миг.

Запахи смешивались в этом утреннем воздухе — соль, водоросли, мокрый песок, и где-то далеко, из открывшегося кафе, доносился аромат свежего кофе и жареного хлеба. Я вдыхал его, и мне казалось, что я вдыхаю само время — то, что ушло, и то, что только начинается. Чайки кружили над водой, ныряли, поднимались с рыбой в клюве, и их крики были резкими, но в них была какая-то странная музыка — музыка свободы, которую я не мог понять, но чувствовал.

На берегу, чуть поодаль, сидел старик с газетой. Он был в белой рубашке, в шляпе, которая защищала его лицо от солнца, хотя солнце ещё не поднялось. Он не читал, он смотрел на океан. Его глаза были старыми, мудрыми, и я подумал, что он, наверное, видел здесь тысячи рассветов, тысячи утренних волн, тысячи людей, которые приходили и уходили. Я позавидовал ему — его спокойствию, его умению быть здесь, не искать, не бежать, не терять.

Я сел на песок, недалеко от воды, и уставился в горизонт. Океан был серым, с едва заметными розовыми и золотыми прожилками — отражением восходящего солнца, которое ещё не показалось из-за гор. Небо было бледным, как старая акварель, и в нём таяли последние звёзды. Я смотрел на это, и мне казалось, что океан и небо сливаются в одну бесконечную гладь, и эта гладь — моя пустота, моя боль, моё одиночество.

Я сидел на песке, и время остановилось. Или я перестал его чувствовать. Вокруг меня мир просыпался, но я был вне мира. Я слышал, как кричат чайки, как шуршит песок под ногами пробегающего мимо спортсмена, как где-то за спиной открывается кафе, и доносится звон чашек и запах свежего кофе. Но все эти звуки доходили до меня приглушённо, будто через толщу воды. Я смотрел на океан, а перед моими глазами было её лицо.

— Что это было? — прошептал я в пустоту. — Почему она ушла? Я что-то сделал не так?..

Я не знал ответа. Я знал только, что внутри меня, там, где раньше билось сердце, теперь зияла чёрная дыра, которая затягивала в себя все мои мысли, все воспоминания, всю мою прошлую жизнь. Дневник с 347 именами — что он значил теперь? Просто список, перечень лиц, которые не оставили следа. А она оставила. Она выжгла во мне целый мир и ушла, даже не обернувшись.

Ветер поднялся с океана и коснулся моего лица. Он пах солью и водорослями, и в этом запахе была вечность. Мне показалось, что сам океан говорит со мной — его дыхание, его приливы и отливы были словами, которые я не мог перевести, но понимал суть. «Ты никогда не найдёшь её, — шептал ветер. — Ты никогда не забудешь её. И это — твоя судьба».

Я закрыл глаза. И когда я открыл их, рядом со мной сидел человек.

Я не слышал шагов. Не слышал, как он подошёл. Он просто был — как будто сидел здесь всегда, с самого начала времён, а я только сейчас заметил его. Он был в белом льняном костюме, босиком, с идеально прямой спиной. Его лицо было невозможно определить — не молодое, не старое, без морщин, без возраста. Могло быть двадцать пять, могло быть пятьдесят. Глаза — то тёмные, то голубые, с серебряными искрами, как будто в них горели далёкие звёзды. Волосы светлые, короткие, но не седые и не молодые — просто светлые.

Он сидел неподвижно, глядя на океан, но я знал: он ждал меня. Не потому что он повернулся или сказал что-то, а потому что я чувствовал его внимание, как чувствуешь тишину перед грозой.

Я оглянулся. Пляж был пуст. Бегуны исчезли, старик с газетой исчез, даже чайки, которые кричали ещё минуту назад, замолчали. Ветер стих. Океан стал почти неподвижным, как зеркало, как будто само море задержало дыхание. Я слышал только своё сердце — оно билось где-то в горле, слишком громко в этой внезапной тишине.

Человек сидел на песке, но песок под ним был сухим, хотя кромка воды была в нескольких шагах, а я сидел на влажном песке. У него не было тени, хотя солнце уже поднялось и моя тень тянулась в сторону. Я посмотрел на его лицо, и в его глазах я прочитал всё — он знал, зачем я здесь, знал, что я потерял, знал больше, чем я сам о себе.

— Ты ищешь её, — сказал он. Его голос был тихим, почти шёпотом, но я слышал его ясно, как будто он говорил внутри меня. — И ты не найдёшь её. Она ушла навсегда.

Я хотел спросить, кто он, но слова застряли в горле. Он смотрел на меня, и я чувствовал, как его взгляд проникает внутрь меня, касается того, чего я сам не видел. От него исходил холод, хотя солнце уже припекало, и по моей спине пробежали мурашки.

— Ты не человек, — выдохнул я.

Он не ответил. Только слегка приподнял уголки губ. Я не знал, согласился он или нет. Но я знал. Я понял это по тому, как океан затих вокруг нас, по тому, как мир перестал существовать за пределами этого круга, где мы сидели вдвоём. Я понял это по его глазам — древним, как сама земля, и пустым одновременно.

— Я пришёл не за твоей душой, — сказал он, как будто читая мои мысли. — Ты уже отдал её той, кто ушла. Мне осталось только сказать тебе то, что ты должен понять.

— Что я должен понять?

Вместо ответа он замолчал. Тишина длилась долго. Волны не накатывали на берег, ветер не шумел, даже моего дыхания не было слышно. Время остановилось. Или вышло из комнаты.

— Она пришла к тебе не случайно, — сказал он наконец. — Ты встретил её на границе фавелы и города — там, где заканчивается порядок и начинается хаос. Ты сделал шаг к ней, и она сделала шаг к тебе. Но ты думаешь, что у неё был выбор? У неё не было выбора. Она была твоей судьбой, а ты — её. Ты просто не знал этого до встречи.

— Кто она? — спросил я, но мой голос прозвучал слабо, как будто я говорил из-под воды.

— Она — твоя единственная любовь. Та, которая останется с тобой до конца. Ты будешь искать её в каждой женщине, которую встретишь. Ты будешь сравнивать их с ней, и ни одна не сравнится. Но ты никогда не найдёшь её, потому что она — не женщина, которую можно найти. Она — состояние. Она — рана, которая не заживает. Она — твоя неутолённая жажда.

Он поднял руку, и я заметил, что его пальцы слишком длинные, слишком тонкие, как будто он не касался этим миром никогда. На мгновение мне показалось, что в воздухе запахло озоном, как перед грозой, но запах исчез так же быстро, как появился.

— Ты будешь жить долго, — сказал он. — И ты будешь помнить её всегда. Каждую секунду той ночи. Каждый взгляд. Каждое прикосновение. Ты будешь просыпаться и чувствовать её запах на подушке, хотя она ушла. Ты будешь видеть её глаза в каждом закате и в каждой волне. И это — не проклятие. Это — дар.

Я смотрел на него, и его лицо не менялось. Он не улыбался, не хмурился. Он просто смотрел на меня, как смотрит время на тех, кто проходит мимо.

— Она сказала, что её зовут Розана, — прошептал я. — Но я не знаю её настоящего имени.

— Ты не должен знать его, — сказал он. — Если бы ты узнал её имя, она перестала бы быть той, кого ты любишь. Ты любишь её образ, её идею, её душу, а не имя. Имя — это просто звук. А душа не имеет имени.

Он замолчал, и тишина снова стала плотной, почти осязаемой. Я слышал, как кровь стучит в моих висках, как моё дыхание — единственный звук в этом застывшем мире.

— Ты знаешь, что будет с тобой? — спросил он.

— Ты скажешь мне, — ответил я.

— Ты будешь искать её во сне. Каждую ночь ты будешь видеть её глаза, чувствовать её тело, слышать её голос. И ты будешь просыпаться с чувством, что она рядом, что она только что была здесь, что она ушла на мгновение раньше. И это будет продолжаться всегда — пока ты не перестанешь существовать. Но ты не перестанешь существовать, потому что она будет жить в тебе. И ты будешь жить, чтобы помнить её.

Он встал. Я не видел, как он поднялся — он просто был стоящим, как будто всегда стоял. Он не отряхнул песок, хотя песок был мокрым. Он не оставил следов.

— Я ухожу, — сказал он. — Но ты будешь помнить меня. Ты будешь вспоминать этот разговор каждый раз, когда будешь смотреть на океан. И ты будешь знать, что она — здесь, в твоей памяти, и что она никогда не умрёт, пока ты жив.

Он сделал шаг назад. Я хотел сказать что-то, остановить его, спросить ещё, но он не дал мне времени. Он посмотрел на меня в последний раз, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на грусть.

— Ты помнишь её глаза? Однажды ты снова будешь в Рио. Через несколько лет. А звезда закатиться. Ты увидишь эти глаза. На одно мгновение. Но сам откажешься от них. И добавил:

She had a star of silver on her neck,
And a bird that flew from a cage on her skin,
She smelled of jasmine and the ocean's wreck,
And she left before I could begin.

Counted women like a miser counts his gold,
But she was not a number, not a name,
She was a story that will never be told,
And I am the one who burns in her flame.[1]

Потом шагнул в сторону волны. Волна накатила, и он исчез.

Я моргнул. Снова закричали чайки. Ветер подул, и песок зашелестел вокруг меня. Океан жил своей жизнью, и мир вернулся к норме. Старик с газетой снова сидел на скамейке, бегун пробежал мимо, кафе позади зазвенело чашками. Всё было как раньше. Но я знал — он был здесь. И я знал — он сказал правду.

Я смотрел на океан, и волны накатывали на берег с тем же ритмом, но теперь я слышал в нём что-то другое — шаги, которые уходят, или которые возвращаются. Я не знал. Я просто сидел и смотрел в ту сторону, куда он ушёл, где океан встречался с небом, и мне казалось, что я всё ещё вижу его фигуру, которая растворяется в утреннем свете. Но это была игра света и моря. Или нет.

Я не знал. Я знал только, что я остался один. С ней в моей памяти. И с ним — в моей голове.

Я закрыл глаза. И я вспомнил. Я вспомнил их так, как будто они были передо мной — живые, настоящие, с их изумрудной глубиной и янтарными искрами, которые вспыхивали, когда она улыбалась. Я помнил их цвет — не просто зелёный, а сложный, многослойный, как лесное озеро, в которое падает солнечный луч. В центре, вокруг зрачка, они были тёмными, почти чёрными, но к краям светлели, становясь золотисто-зелёными, с крошечными крапинками, похожими на пыльцу, которую ветер разносит по воде.

Я помнил, как они смотрели на меня в тот первый миг у дороги — с вызовом и усталостью, с любопытством и настороженностью. В них было что-то древнее, что-то, что не поддавалось объяснению. Они видели меня насквозь, они читали мои мысли, они знали мои тайны ещё до того, как я сам их осознал. И я не мог отвести взгляд, потому что в них была правда — та самая правда, которую я искал всю свою жизнь.

Я помнил, как они загорались, когда она смеялась, — золотые искры вспыхивали в глубине, и весь мир вокруг нас исчезал, оставались только эти глаза, эти огни, это тепло. Я помнил, как они темнели, когда она говорила о фавеле, о своей боли, о том, как тяжело выживать, когда у тебя нет ничего, кроме тела и надежды. В такие моменты они становились почти чёрными, как океан перед бурей, и в них была такая глубина, что я боялся, что она утонет в них сама.

Я помнил, как они блестели от слёз, когда я сказал ей, что люблю её. Она не плакала, она просто смотрела на меня, и я видел, как влага собирается на её ресницах, как она моргает, чтобы не дать слезам упасть. Но одна слеза всё же скатилась по её щеке, и я коснулся её губами, и она была солёной, как море, в котором мы стояли.

Я помнил, как они смотрели на меня, когда она лежала у меня на груди, сонная, уставшая, но счастливая. В них была такая нежность, что я чувствовал, как внутри меня всё переворачивается, как я готов отдать всё, чтобы этот момент длился вечность. Они были как окна в её душу — сложную, тёмную, но живую, горячую, как сам Рио.

Я помнил, как они закрывались, когда она целовала меня, и как дрожали её ресницы, касаясь моей кожи. Я помнил, как они открывались снова, и в них читался вопрос: «Ты будешь помнить меня?» И я мысленно отвечал: «Я буду помнить тебя даже тогда, когда перестану помнить своё имя».

Я открыл глаза. Океан был так же спокоен, и солнце уже поднялось выше, заливая всё золотым светом. Я сидел на песке, и время шло. Песок нагревался, и волны накатывали, и жизнь вокруг меня пробуждалась, но я оставался неподвижным, глядя вдаль.

Наконец я встал. Мои ноги затекли, но я не чувствовал боли. Я повернулся и пошёл обратно, к своей квартире. Дорога была пустой, но я не замечал этого. Я думал о ней, о её глазах, о её голосе, о её теле, которое прижималось ко мне. Я знал: я буду помнить каждую секунду той ночи.

Я вошёл в свою квартиру. Она была пуста, но в воздухе всё ещё пахло ею — жасмином, морем, ночью. Её платье висело на спинке стула, и я подошёл к нему, коснулся пальцами ткани, поднёс к лицу. Запах был слабым, но он был. Я повесил платье обратно, прошёл на кухню и взял бутылку рома. Не того дорогого, который я привёз из Европы, а простого, местного, с грубой этикеткой и мутным стеклом. Я взял стакан, бросил в него лёд, который давно растаял в морозилке, и налил почти до краёв.

Я вышел на балкон.

Океан был передо мной — серый, бесконечный, с лёгкой рябью, которая пробегала по его поверхности, как стая серебряных рыб. Я сел на старый плетёный стул, который скрипнул подо мной, и сделал глоток.

Ром был тёплым, противным, с запахом дёгтя и карамели, но в нём было что-то успокаивающее. Он жег горло, как совесть, и разливался по груди тяжестью, которая не была похожа на тепло — она была похожа на осадок, который остаётся на дне старой бочки. Марк Твен говорил, что ром — это не просто напиток, а способ сделать всё вокруг немного менее реальным. Я соглашался с ним. Каждый глоток стирал один слой реальности, делая её более размытой, более терпимой, более похожей на сон.

Я смотрел на океан. Волны накатывали с тем же ритмом, что и два часа назад, когда я сидел на песке. Солнце поднималось всё выше, и его свет заливал воду золотом и медью, как будто само море переливалось в ладонях утра. Где-то далеко на горизонте я видел силуэты кораблей — они были похожи на игрушки, которые кто-то оставил на поверхности воды. Я смотрел на них и чувствовал, как время течёт сквозь меня, как вода сквозь пальцы.

Ром сделал своё дело. Он не заглушил боль, но он сделал её старой, знакомой, почти приятной. Я сделал ещё глоток. Океан стал чуть теплее, чуть ближе. Мне казалось, что я могу дотянуться до его поверхности рукой и почувствовать, как она дрожит под моими пальцами.

— Она никогда не вернётся, — сказал я вслух. Слова прозвучали глухо, как будто я говорил в пустую комнату. — И это правильно.

Я допил ром. Лёд давно растаял, и на дне осталась только мутная вода. Я поставил стакан на перила и некоторое время смотрел на него, как будто он мог ответить мне. Он молчал. Я молчал. Океан шумел.

Я взял бутылку и налил ещё. Не потому что хотел напиться. А потому что хотел, чтобы мир оставался таким же размытым, таким же терпимым, таким же удобным для воспоминаний. Я смотрел на океан, и мне казалось, что я вижу её лицо в каждой волне. Изумрудные глаза, каштановые волосы, улыбка, которая появлялась и исчезала, как тень.

Ром был закончен, когда солнце перевалило за полдень. Я поставил пустую бутылку на балкон и некоторое время смотрел на неё. Потом я вернулся в комнату, сел на кровать и взял книгу стихов, которую привёз из Парижа.

Я открыл её, но не нашёл строк, которые могли бы описать её. Я закрыл книгу. Я хотел сказать о ней своими словами. Я хотел, чтобы стихи звучали в тишине этой комнаты, где ещё не выветрился её запах. Я закрыл глаза и начал говорить на французском — медленно, с акцентом, но с чувством, которое не требовало совершенства:

- Elle avait des yeux de mer,
Des cheveux comme la nuit,
Son sourire etait un mystere,
Son corps un chemin infini.

Elle portait l'etoile et la pluie,
Un oiseau sur sa cheville,
Elle a brule mes envies,
Elle a pris ma vie tranquille.

Rosana, Rosana,
Tu es partie sans un mot,
Rosana, Rosana,
J'ai perdu mon repos.

Son visage etait une ile,
Ses mains comme des oiseaux,
Elle dansait sous les iles,
Elle parlait avec les flots.

Elle avait une cage en elle,
Mais elle voulait s'envoler,
Elle a vu mes blessures,
Et elle est all;e les oublier.

Je cherche ses yeux dans les vagues,
Dans chaque ombre de la plage,
Mais je sais qu'elle est quelque part,
Avec ses yeux couleur de hasard.

Rosana, Rosana,
Tu es partie sans un mot,
Rosana, Rosana,
Je t'aime, meme si c'est trop.[2]

Я замолчал. Стихи повисли в воздухе, и мне показалось, что я слышу её голос, который шепчет их вместе со мной. Я открыл глаза. В комнате было тихо, только шум океана доносился с балкона, как далёкая колыбельная.

Я знал: она никогда не узнает этих стихов. Но я буду помнить каждое слово. И это — единственное, что останется у меня.

А где-то там, в фавеле, среди шума и запахов, среди жизни, которая никогда не останавливается, живёт женщина, которую я никогда не увижу. Она не знает моего имени. Она не знает, что я помню каждую секунду той ночи. Но я знаю, что она существует. И этого достаточно.

Примечания:

[1] перевод с английского:

Серебряная звезда на шее,
птица, слетевшая с кожи-клетки,
жасмин и запах морского крушенья,
она ушла — не дала начать.

Женщин считал, как скряга монеты,
но та — не число и не имя,
она — рассказ, что не будет рассказан,
а я — тот, кто в её огне догорает.


[2] перевод с французского:

У неё были глаза, как море,
волосы — как ночь,
улыбка — загадка,
тело — дорога без конца.

Она носила звезду и дождь,
птицу на щиколотке,
сожгла всё, что я хотел,
забрала жизнь, которую я считал своей.

Розана, Розана,
ты ушла, не сказав ни слова,
Розана, Розана,
я потерял сон и покой —
это не драма, это просто
факт, который я констатирую,
стоя у окна, где уже не видно моря.

Её лицо — остров,
руки — птицы, которые не садятся,
она танцевала под островами,
говорила с волнами,
и в ней была клетка,
но она хотела лететь,
и она увидела мои раны,
и ушла, чтобы забыть их,
потому что чужие раны тяжелее, чем свои.

Я ищу её глаза в каждой волне,
в каждой тени на пляже,
но я знаю, что она где-то там,
где глаза цвета случая,
и это не поиски, это просто
привычка смотреть в ту сторону,
где её уже нет.

Розана, Розана,
ты ушла, не сказав ни слова,
Розана, Розана,
я люблю тебя — даже если это бессмысленно,
потому что любовь и бессмысленность
часто идут рядом, как пляж и море,
и это не грустно, это просто так,
и я стою и смотрю,
и ничего не меняется,
и это — единственное, что я могу сказать.