Триумф Турбиных. Ч. 2. Актеры и роли

Марк Прудкин рассказывал "...после читки "Белой гвардии" мы с Колей Хмелевым подошли к Булгакову и сказали, что мечтаем сыграть в его пьесе. На что Булгаков нервно ответил:"Сие от меня не зависит".

Ситуация из "Театрального романа" с проблемой распределения ролей имела место и в реальности - Станиславский обязан был думать не только о молодежи, но и "стариках", которые прожили с ним жизнь в театре. Однако из постановки пришлось убрать даже великого Качалова, который предполагался на роль гетмана, ибо, придя на одну репитицию, "старик" понял, что этот спектакль не для него. Спектакль был отдан молодежи. Это был их шанс, их судьба, их звездный час.

Николай Хмелев

Нижегородец из семьи рабочего, занимаясь во Второй стадии МХАТа, он одновременно учился на историко-филологическом факультете Московского университета. Был принят в труппу в 1924 году.

Актеру было 25 лет, на пять лет меньше, чем его персонажу. Эта работа не только открыла масштаб хмелевского дарования, но и человечески пересоздала его. В мучительных поисках "зерна" турбинского характера, он однажды пришел на репетицию и все заметили в нем поразительную перемену, начиная с костюма, и в каждом движении, и в том, как он здоровался, как говорил и слушал, как держался, поворачивался. Это стало поводом для насмешек, но Хмелев мужественно держался своей новой манеры. Он сохранил её потом и в жизни, а прежний суетливый, несколько надоедливый, угловатый "вахлачок" Хмелев совершенно исчез. Эта сосредоточенность и полнейшая погруженность в мысли образа дала ту одухотворенность и обаяние, благодаря которым он так западал в душу зрителей.

В музее МХАТ сохранилось несколько листочков с записями Н.Хмелева, которые приоткрывают внутреннее состояние молчаливого и подтянутого, как струна, кадрового русского офицера, отделенного даже от своих домашних какой-то непроницаемой завесой.

Внутренняя сила верующего человека метила Турбина особым знаком, приковывала к нему общее внимание, поднимала над окружением, обеспокоенным тем, что происходит в текущую минуту. Турбин - Хмелев вглядывался в даль, в метель за окном, пророчил встречу с иной, гораздо более грозной исторической силой и в победу не верил. "В этом наигранном и непрочном покое и горящих мрачным огнем глазах, окруженных траурными тенями, была скрыта тревога, с трудом подавляемое смятение, тоска приговоренного" - напишет через двадцать лет В. Виленкин.

В подробной анкете об искусстве театра, которую Хмелев заполнял в 1929 году, он укажет ещё несколько моментов, важных для понимания булгаковского героя. "Для "Дней Турбиных" я очень много читал Достоевского и Чехова, и то, и другое, вместе взятое, стало булгаковским". Рядом с этим признанием, объясняющим связанность турбинской внутренней жизни с более широкой темой русского культурного сознания, идет вторая существенная характеристика: "В Алексее Турбине уже есть это общечеловеческое". Позже именно этот "общечеловеческий" план героя вызвал острое раздражение левой критики. Но об этом позже.

Душа дома - "Лена ясная".

Вера Соколова

Первая исполнительница главной женской роли "Дней Турбиных" - Вера Соколова, москвичка, ученица Н. Массалитинова и Н. Подгорного. До 1924 года актриса Второй студии, с 1924 года - актриса МХАТа. Её первой ролью во МХАТе стала роль Молока в постановке "Синяя птица". (К слову, в фильме 1976 года эту роль исполнила Маргарита Терехова).

Она оставалась непревзойденной исполнительницей роли Елены, отличавшейся у неё особым изяществом, тонкостью сценического рисунка и необыкновенным женским обаянием. М.А. Булгаков ставил её едва ли не на первое место среди любимых им "турбинцев".

Если Николай Хмелев вел трагическую тему "Дней Турбиных", то Вера Соколова вела лирическую тему спектакля. Дух дома, тепло дома, вера дома соединялись в этой некрасивой, неотразимой русской офицерской жене, в том вольном покое, который исходил от неё, как ласкающие лучи. Согреть обмороженного в окопах, накормить, напоить чаем, отправить спасть - и все легко, с юмором, привычно, без всякого надрыва. Душа семьи, "Лена ясная" сохраняла порядок, заведенный предками: там, за кремовыми шторами, метель, пурга, выстрелы, а здесь уют, и цветы на рояле, и стол сервирован так, будто ничего не изменилось, будто сейчас не последняя ночь перед боем. Изящная, тонкая, влекущая Елена - Соколова всех объединяла, всему придавала смысл.

Вскоре после премьеры на основные роли в спектакле стали вводить вторых исполнителей. В очередь с Соколовой Елену стала играть Алла Тарасова. А. Смелянский в своей книге приводит цитаты из дневника милиционера Алексея Гаврилова, который дежурил на "Днях Турбиных", видел спектакль десятки раз и записал много того, что должны были записать театральные критики. По поводу исполнения роли Елены он был особенно пристрастен в своих записях. "Многие считают, - пишет Гаврилов, - что В.С. Соколова в роли Елены гораздо лучше А.К. Тарасовой. Это - глубокое заблуждение. Начать хотя бы с внешности: у В.С. Соколовой прекомичный курносый нос и какой-то недостаток в произношении, тогда как у А.К.Тарасовой - очень красивая внешность и прекрасный звучный голос. Когда играет В.С. Соколова, очень комично звучат слова Студзинского во 2-й картине - "О, Елена Васильевна очень красива!" В конце 2-й картины в сцене с Шервинским, когда тушится свет и происходит любовное объяснение, момент полный поэзии и лиризма, В.С.Соколова произносит слова "Пропади все пропадом!" с такой смешной интонацией, что театр хохочет. А А.К. Тарасова наоборот: финал сцены с Шервинским играется в драматических тонах, в полном соответствии с текстом; поразительно выходит у неё фраза: "Кругом свет!" - почти шепотом, со стыдливостью порядочной женщины, она закрывает лицо и опускает голову, затем, после первого поцелуя, она откидывается на спинку дивана, еле переводит дух, говорит шепотом с огромным чувством страсти - "Пропади все пропадом!" - и совершенно забываешь о присутствии Лариосика, и поэтому-то, после такого проведения этой сцены, особенно резко звучат слова Лариосика и вызывают гомерический хохот". /"Лариосик (внезапно). Не целуйтесь, а то меня тошнит"/

Алла Тарасова пропускала то, на чем Вера Соколова строила роль: на снижающих, обыденных, неотразимо жизненных деталях. В этом плане сцена и была поставлена Станиславским, в этом плане "настраивал" актеров и автор пьесы, и, в отличие от милиционера А.В. Гаврилова, самому Булгакову явно больше импонировала манера Соколовой.

Михаил Яншин

"Роль была смешная, и сам Патрикеев играл необыкновенно смешно и с каждым днем все лучше. Он был настолько хорош, что мне начало казаться, будто это не Патрикеев, а именно тот самый чиновник, которого я выдумал...

- Ну-с, приступим, - сказал Иван Васильевич, живо сверкая глазами сквозь лорнетные стекла, - так... Это никуда не годится."

(с) "Театральный роман"

Лариосик - Михаил Яншин вел комическую стихию "Дней Турбиных". Заняв все пространство у двери баулами и корзинами, в длинной шубе и башлыке поверх фуражки, с растерянной, обезоруживающей и покоряющей улыбкой, Лариосик приносил в дом собрание сочинений Чехова и "старое русско-интеллигентское мировоззрение", не поколебленное ужасами гражданской войны. В спектакле, по мере его жизни на мхатовской сцене, Лариосику были подарены несколько концертных выходов, разрезавших настроение картины, опрокидывающих однотонно-торжественный и мрачный настрой людей, идущих на верную гибель. Именно Лариосик вступал в гимн "Боже, царя храни" с лирическим соло "сильный, державный". Именно он "случайно" выходил на реплику Шервинского "портьера раздвинулась, и вышел наш государь". После отчаянного тоста Алексея о встрече с большевиками ("Или мы их закопаем, или, вернее, они нас. Пью за встречу, господа!") Лариосик - Яншин садился к роялю и сопровождал мрачный прогноз пародийным музыкальным комментарием: "Жажда встречи, клятвы, речи, все на свете трын-трава".

"Он навсегда завоевал своим Лариосиком не только зрителей, но и Станиславского, и Булгакова, и товарищей по сцене. Этот юный и счастливый неудачник, обаятельно-грациозный в своей несуразности, стройный поэтический недотепа в студенческой тужурке как бы впервые открывал для себя мир, на который он смотрел удивленно ошарашенными, добрыми глазами"(с) П.Марков

Ольга Бокшанская, секретарь Немировича (и, к слову, будущая свояченица Булгакова) в отчете о генеральной сообщала шефу: "Публика принимала спектакль очень хорошо, часто в середине акта начинались аплодисменты, особенно по адресу Яншина, который действительно прекрасно играет студента Лариосика. Очень большой успех имел на обеих репетициях Прудкин - Шервинский."

Герой Марка Прудкина появлялся в турбинском доме после ухода Тальберга - и не просто появлялся, а победно врывался, в роскошной бурке, черкеске, малиновых рейтузах, белой барашковой шапке, которую театр приобрел из гардероба Зимнего дворца. Он не играл, а протанцовывал свою роль, прекрасно почувствовав театральную природу персонажа. Из давней страсти Булгакова к "салонной комедии", из вечной любви его к опере соткался этот легкомысленный, певучий, блистательный фат в лакированных башмаках и с букетом в руках:

"Елена. Сколько раз я просила вас, Леонид Юрьевич, не делать этого. Мне неприятно, что вы тратите деньги.

Шервинский. Деньги существуют на то, чтобы их тратить, как сказал Карл Маркс."

Надо ли говорить, что этот персонаж вызовет особый приступ злобы у левых критиков. А раздражал, по сути дела, традиционный способ построения образа, известный ещё с чеховских времен как отказ от изображения подлецов, ангелов и шутов.

Мхатовские актеры, занятые в других ролях "Дней Турбиных" 1926 года:

Николка - И. Кудрявцев

Мышлаевский - Б. Добронравов

Тальберг - В. Вербицкий

Гетман - В. Ершов

Фон Шратт - В. Станицын


Литература: А. Смелянский. "Михаил Булгаков в Художественном театре"